— А здорово ты это придумал с волосами.

— Что придумал?

— Скажешь, ты их не выкрасил?

Арон поморщился, ему стало как-то не по себе, тем более что он лишь теперь понял: он пришел сюда искать работу, хотя и не спросит об этом никого и никогда. Выходит, он сидит перед Кеником и втайне надеется услышать от него предложения. Впрочем, Кеник и не заставил его долго ждать, он сказал:

— А теперь, Арон, между нами: как идут дела?

— А как им идти? Само собой, хорошо. Ты видишь, что я не умер, на мне чистая сорочка, а что еще человеку нужно?

— Нужно еще много чего. А на что ты живешь?

— Ты же сам видел, как я получаю деньги.

— Я там их тоже получаю, но ведь не на это же я живу.

— А я как раз на это.

— Плохо, Арон, — вздохнул Кеник, — очень даже плохо. Довольно нас считать последним сбродом.

— Выражайся яснее.

— Не находишь ли ты, что мы заслужили лучшую жизнь? Что мы уже свое отсидели? Что мы имеем право на работу с таким жалованьем, которого хватило бы на достойный образ жизни? Пусть другие сегодня тоже живут паршиво, разве для нас это довод? Не настало ли теперь наше время?

Кеник явно настроился пофилософствовать, Арона же интересовали практические предложения и конкретные возможности, после этого будет гораздо проще рассуждать о претензиях, правах и человеческом достоинстве. Поэтому он спросил:

— А где взять такую работу?

— Для этого мы здесь и сидим.

Кеник еще раз заказал водку и рассказал Арону, какие тут есть возможности.

— Мы торговцы, — сказал он, — и наш принцип: купить подешевле, продать подороже.

— Замечательный принцип, спрашивается только: что купить и что продать?

— Да все, что может понадобиться. Гвозди, кофе, лекарства, дрова, ткани, обувь, все.

— А где вы это берете?

— Где надо, там и берем, это уж не твоя забота.

— Тогда что при этом должен делать я?

— Помогать нам продавать.

— Кому продавать?

— Всякому, кто захочет купить.

— То есть выйти на улицу и предлагать свой товар?

— Ну, если ты ничего лучше не придумаешь, можно и так, — ответил Кеник. — Скажу тебе только, ты будешь диву даваться, как легко сегодня все продается. Люди просто рвут товар из рук.

Арон повертел свою рюмку. Он был разочарован, он знал, что такая работа не для него. А жаль, торговлей люди наверняка много зарабатывают, но все-таки для такого рода занятий либо надо родиться, либо привыкнуть к ним с юных лет, нет, это не для него. Проводить дни на черном рынке или в задних комнатах трактиров, по вечерам разговаривать с Паулой, ночью лежать с ней — нет, он не чувствовал в себе способность к такой вот двойной жизни. Где ты находишься, там он и есть, черный рынок.

Кеник сказал:

— Ты вовсе не обязан сразу давать мне ответ. Вот завтра я представлю тебя Тенненбауму, сейчас его здесь нет.

— А кто это, Тенненбаум?

— Для нас очень важный человек, только не задавай так много вопросов.

Потом они поговорили о былых временах, а на другой день после обеда Арон явился на обещанную аудиенцию у Тенненбаума. Хотя, на его взгляд, мог с тем же успехом остаться дома. Потому что практически не было никакой надежды, что Тенненбаум предложит ему что-нибудь другое. Хотя а вдруг? Он явился, твердо решив не принимать предложения, подобные тому, что сделал Кеник. Тот уже поджидал его перед входом в погребок. Увидев Арона, он сказал:

— Пошли скорей, он не любит, когда опаздывают.

* * *

Мне удалось выманить Арона из его квартиры. Благо погода была хорошая. Я не сказал, куда мы пойдем, а просто предложил немного прогуляться. К моему удивлению, он встал и надел башмаки. Если б я мог рассчитывать на такую готовность, я бы, конечно, придумал, куда пойти, что-нибудь привлекательное, а так мы просто — как нечто само собой разумеющееся — отправились погулять в соседний парк. Он снял плащ и перекинул его через руку, дома он не поверил мне, что на улице так тепло. Пруд, а на нем совершают маневры лебеди; Арон без единого слова садится на скамью, я даже подозреваю, что у него что-то болит. Я спрашиваю:

— А ты знаешь, о чем я все время думаю?

В ответ не раздается: «Ну?» Я продолжаю:

— О том, что, расскажи мне про этот погребок не ты, а кто-нибудь другой, я счел бы его антисемитом.

— Это почему же?

— Я не верю, что все спекулянты в то время были евреями.

— А я разве это говорил?

— Так уж буквально нет, но в том погребке сидели одни только…

Арон перебивает меня:

— Неужели так трудно понять, что я туда пошел лишь потому, что меня пригласил Кеник, а сам Кеник туда пошел лишь потому, что там были одни евреи. В Берлине наверняка были тысячи других погребков, без евреев. Но ведь туда-то Кеник не пошел. А раз не пошел он, не пошел и я.

— Ясно.

— И еще одно: я не рассказываю тебе послевоенную историю, я рассказываю, что произошло лично со мной. А это не одно и то же. Я понимаю, конечно, что у тебя сложилась определенная картина и ты отыскиваешь совпадения. Но вот это, мой дорогой, твоя проблема, а вовсе не моя.

Он скатывает валиком плащ, кладет его себе под голову, вытягивает ноги и ровно через пять минут уже спит. Мне еще ни разу не приходилось видеть Арона спящим, я разглядываю его, а сам жду мух, которых я мог бы от него отгонять.

* * *

Арон предполагал, что встретится с Тенненбаумом в погребке, но Кеник повел его в квартиру Тенненбаума, которая находилась через несколько улиц. По дороге он рассказал о своем начальнике: редкостный умница, образованный, перед войной был адвокатом или кем-то в этом роде — юрист, прекрасные связи с союзниками, немногословен, строгий, но справедливый.

— С первого раза он может показаться тебе человеком холодным, но зато он личность.

— А ты с ним уже говорил про меня?

— Прямо вчера вечером.

— Ну и?

— Я просто сказал, что мы сегодня к нему придем, и все. Чтоб он сразу знал, кто ты.

Дверь открыла пожилая женщина, и Кеник сказал:

— Мы договорились с господином Тенненбаумом.

Женщина проводила их в богатую комнату, где были книжные полки до самого потолка, восточный ковер, жалюзи. Кеник плюхнулся в кожаное кресло и сделал приглашающий жест, словно все это принадлежало ему. Арон старался держаться спокойно, он чувствовал, что и слова Кеника, и роскошная обстановка на него произвели впечатление, что он и сам уже начинает считать Тенненбаума важной персоной, хотя до последней минуты ничто этого не подтверждало, как, впрочем, ничто и не опровергало.

— Ты только посмотри, — шепнул Кеник. Он подошел к двери и нажал выключатель. На редкость большая хрустальная люстра, лампочек примерно на тридцать, ослепила Арона, Кеник тотчас ее выключил и снова сел, чтобы хозяин не застал его за подобным ребячеством. Арон подумал: наверно, Тенненбауму его квартира досталась тем же путем, что и мне моя, может, и здесь раньше жил какой-нибудь Лейтвейн, особенно при таких-то, как говорят, отношениях Тенненбаума с союзниками, хотя сама по себе квартира еще ничего не доказывает.

— Не люблю я ждать, — сказал он.

— Потерпи немного, — ответил Кеник, — у него, верно, дела.

— У меня тоже дела.

Наконец Тенненбаум явился, сама невзрачность, иначе не скажешь, среднего роста, тощенький. Единственное, что производило впечатление, это, без сомнения, золотая булавка в галстуке, с красным камнем.

— Сидите, сидите, — сказал он и сел.

Пожилая женщина высунулась из двери и спросила, не принести ли чего, чаю к примеру.

— Не надо, — ответил Тенненбаум. — Я думаю, будет лучше, если мы для начала переговорим с глазу на глаз.

Кеник тотчас вскочил, сказал «конечно, конечно» и откланялся. Выходя, он незаметно подмигнул Арону, и они остались вдвоем.

— Итак, вы хотели бы поработать у нас?

— Это не совсем точно.

— А что же тогда?

— Это Кеник мне предложил и сказал, что будет лучше, если вы сами проинформируете меня, на что я могу рассчитывать. А хотеть мне покамест нечего.

— Значит, вы не хотите?

— Скажем так: сперва мне надо узнать, о какой работе идет речь, а уж после этого я смогу принять решение.

— А разве Кеник вам не рассказал?

— Самую малость. И мне это показалось не очень привлекательным.

— Что же он вам рассказал?

И Арон повторил вчерашний разговор, не преминув заметить, что мало пригоден для такого рода деятельности, к торговле по высоким ценам, что время на привыкание ему навряд ли что-нибудь даст, ибо, помимо отсутствия склонности к этому роду занятий, охоты у него тоже нет. Арон старался держаться уверенно. Чтоб Тенненбаум понял, что перед ним не какой-нибудь там подручный, ведь от начала зависит все.

— А кто вы по профессии? — спросил Тенненбаум.

— До лагеря я работал бухгалтером на текстильной фабрике.

— Фабрика принадлежала еврею?

— Да.

— А как его звали?

— Вам он наверняка не знаком, — ответил Арон. Его раздражала эта игра в вопросы и ответы, получалось что-то вроде допроса.

— Не спешите с ответами, — сказал Тенненбаум, — а главное, не будьте таким чувствительным. Если нам предстоит работать вместе, я должен хоть что-то про вас знать. Итак, как его звали?

— Лондон.

Тенненбаум рассмеялся, правда, невесело: чтобы он и не был знаком с Лондоном! Хоть и немного, но он его знает, он знает даже, что Лондон уехал в Америку. А услышав об их родственных отношениях, начал заверять, что смутно вспоминает и его, Арона, как зятя Лондона.

— Как же, помню, помню, там еще речь шла о свадьбе, как его дочку-то звали? Роза?

— Линда.

— Да, верно, верно, Линда.

Вот теперь Тенненбаум знал, на какую полочку следует определить Арона. Он стал много приветливей, открыл спрятанный за книжными полками шкафчик и достал оттуда вишневый ликер, сказав при этом:

— Должен честно признаться, я уже давно вас жду.

— Меня?

— Нет, не вас лично, а человека вашей специальности. Ну конечно же торговля — это не для вас.

Остаток разговора не занял и получаса. Тенненбаум обрисовал Арону его будущую деятельность. Он ищет человека, который мог бы вести для него бухгалтерию, человека, который знает все ходы и выходы — а их «много больше, чем вы полагаете», — и тем дает возможность иметь точное представление о состоянии дел. До сих пор все шло кое-как, сказал Тенненбаум, он сам выполнял эту работу, ничего в ней не смысля, что поглощало уйму времени и приносило мало результатов.

— Итак, вы могли бы взять это на себя?

— А для кого я должен вести бухгалтерию?

— Для меня, для кого ж еще?

— Вы меня не поняли. Я имею в виду, для налоговой инспекции, для финансового управления или для кого-то еще?

— Для меня, — отвечал Тенненбаум. — К начальству мы не имеем никакого отношения. Для меня, чтобы я был в курсе.