Утром 27 июля 1890 года, уходя рисовать, Ван Гог взял с собой пистолет и днем выстрелил.

Поисковая группа нашла его после того, как вечером он не вернулся домой. Через два дня он умер, и с этого начался один из самых странных эпизодов его отношений с туйоном, который он так страстно любил и который, кажется, в определенной мере управлял его жизнью. Ван Гога похоронили на местном кладбище, и его друг доктор Гаше купил для украшения могилы дерево. Это была туя, которая позднее была определена учеными как характерный источник туйона. Спустя пятнадцать лет, когда истекла краткосрочная аренда места на кладбище, тело Ван Гога эксгумировали, чтобы захоронить рядом с могилой его брата Тео. Когда гроб откопали, стало видно, что корни туи полностью оплели его, словно в последнем кадре фильма ужасов. По словам одного из очевидцев, корни эти «как будто держали его в крепких объятиях».

Тело перенесли, а дерево пересадили в сад доктора Гаше. Оно сохранилось до наших дней.

Поскольку в последние годы американцы особенно злоупотребляют полынью «ради отдыха», туйон захватывает в свои щупальца все больше людей. Наркотики входили в культуру хиппи, как и магазины «трав», в которых продавались папиросная бумага, люцитовые водяные трубки, бусы, футболки, психоделические открытки и «наркотические» комиксы (в Лондоне было несколько таких магазинов на Портобелло-роуд, и они существовали еще долго после эпохи расцвета).

В 1973 году Адам Готтлиб опубликовал «Законный кайф», полезный маленький компендиум в духе тогдашней тенденции «кури все подряд». В те годы ходили рассказы о том, что кто-то умер, когда ввел себе в вену арахисовое масло. Большинство веществ, рекомендуемых в книге Готтлиба, оставались законными, так как только дураку могло прийти в голову принимать их. И вот, после алфавитного каталога травяных ужасов (процитируем наугад: «Воздействие: рвота, интоксикация, ускоренное сердцебиение, за которыми следуют три дня слабости или сна»), мы наконец доходим до полыни. Среди активных компонентов перечислены «абсинтин (димерный гваянолид), анабсинтин и летучее масло, главным образом состоящее из туйона». Любопытные найдут совет: для получения абсента соедините горькое эфирное масло, разведенное в спирте, с «Перно» или анисовой водкой, и вы узнаете, что эта смесь дает наркотический эффект. Автор предупреждает, что, кроме того, она может вызвать зависимость и нанести ущерб физическому и умственному здоровью, а туйон может вызвать ступор и конвульсии. Сушеную полынь продавали в калифорнийской компании «Травы волшебного сада», а у Вудли Гербера — смесь с сушеной полынью для приготовления абсента, причем «исключительно для исторической справки».

Культура питья абсента, приготовленного в домашних условиях, набирает в Америке силу. В самом простом виде это просто вымоченные в водке или «Перно» листья полыни. Некий «Кёрт» сообщает в интернете, что вымачивает около двух унций полыни в спирте и ангостурском биттере, добавляет туда унцию анисового масла и настаивает смесь около пяти дней. Он пишет о своих ощущениях: «Одна рюмка может (совершенно не вызывая опьянения) действительно разбудить меня и обеспечить два часа яркого воображения и бодрой эйфории… Я чувствовал себя вдохновленным и воодушевленным, но в то же время и пьяным. Зрение было немного нарушено (что заметнее в темноте). Я был в восторге и возбуждении, это совершенно особенное чувство, и все — благодаря абсенту, ведь спирта я выпил не больше унции». Кёрт полюбил свою «полынную настойку» (и стал пробовать более сложные рецепты с петрушкой, фенхелем и анисом), но в конце концов заметил, что память у него сильно ухудшилась, хотя он перестал все это пить. Свой рассказ он завершает словами: «Буду держать вас в курсе (если не забуду!)».

Насколько можно судить, о нем больше ничего слышно не было. Позже масло полыни стали рекламировать через интернет как «травяную диетическую добавку», хотя непонятно, что оно добавляет, в полыни нет витаминов. Добавка снабжена заверениями в том, что полынь вырастили без химических удобрений, хотя уж это — последнее из беспокойств. Одна высококачественная марка продается в красивой упаковке с этикеткой, очень похожей на марку анисовой водки «pastis», в которой нет полыни. Этикетки так похожи, что покупатели вполне могут решить, что им советуют соединить эти напитки. Абсент в Америке сейчас ассоциируется с готической и магической субкультурами, последнюю из которых неявно пропагандирует маркетинг полынного масла. Покупателям сообщают, что, по общему мнению, абсент изначально готовили ведьмы, и версия эта подкрепляется любопытными этимологиями: англосаксонское слово «wermode» (полынь) якобы означало «ware-mood», или «сохраняющий разум», а родственное древнеанглийское слово «wermod» — «мать духа».

Кроме того, масло полыни продавалось для массажа и ароматерапии и в газетные шапки попало, когда один человек чуть от него не умер (1997 г.). Заинтригованный тем, что он прочел об абсенте в интернете, житель Бостона тридцати с небольшим лет купил немного масла в интернет-магазине ароматерапии. Он выпил малую долю унции, но позднее, когда пришел отец, был «возбужден, дезориентирован и говорил бессвязно». Врачи скорой помощи отметили у него тонические и клонические приступы с «декортикационными позами», а в приемном покое он был «апатичным, но агрессивным». Кроме того, у него отказали почки, а потом — на второй день — и сердце.

Он выжил, пролежав больше недели в больнице. Три вашингтонских врача, лечивших его, опубликовали историю его болезни в медицинском журнале «New England Journal of Medicine», выразив обеспокоенность тем, что токсичные вещества легко купить в интернет-магазинах. Об этом случае много писали в газетах, и — может быть, несправедливо — человек этот прославился глупостью. На самом деле его переписка с владельцем сайта www. gumbopages. com, великолепного интернет-ресурса о Новом Орлеане, который повсеместно обличали, после того как врачи обвинили сайт в распространении сведений об абсенте, показывает, что он вполне разумный, точно выражающий свои мысли и думающий человек.

Я — тот, кто выпил масло полыни… Кажется, Вы имели несчастье быть упомянутым в этой связи, однако это всего лишь невезение. В невезении я теперь прекрасно разбираюсь.

Я согласен с Вами, обвинять интернет — преждевременно и, должно быть, лицемерно.

Никто их не спутал «масло полыни и абсент». Я просто допустил ошибку в математических расчетах и принял слишком много этого масла.

Прошу простить меня за неудобства, которые я Вам причинил.

Общественное мнение было совершенно другим. Как напоминала в то время читателям одна американская газета, «абсент… запрещен почти во всех странах много десятилетий назад, так как он — что бы вы думали? — ядовит».

Даже самые искушенные из пылких любителей самодельного абсента не застрахованы от случайного отравления. Одна из трех женщин, на которых я ссылался в начале этой главы, сообщает о печальном случае:

Я попробовала добавить экстракт полыни в недавнюю партию… получилось очень хорошо… но я не подумала о добавке, выпила немного больше, чем надо… и мне стало очень плохо. Я видела «следы», сильно тревожилась, словом, испытала галлюциногенное воздействие абсента. Доходить до этой точки опасно.

Довольно часто абсент сравнивали с марихуаной, даже называли «жидким косяком». Люди могут и хотят верить в эту аналогию по культурным причинам. В частности, на это повлияла уже опровергнутая статья Дель Кастильо с соавторами «Марихуана, абсент и центральная нервная система» (1975). Авторы писали о поразительном сходстве физиологических воздействий, о которых сообща— ют курильщики марихуаны и любители абсента. Вводы частично основывались на статье об абсенте для журнала «Playboy» 1971 года, написанной Морисом Золотоу, который сообщал читателям, что абсент — «один из лучших и самых безопасных афродизиаков, когда-либо изобретенных людьми».

Дель Кастильо и его соавторы указали, что туйон и тетрагидроканнабинол — терпеноиды, обладающие сходной молекулярной структурой, и предположили, что они производят свои психотомиметические действия, воздействуя на один и тот же рецептор мозга. Пишут они и о том, что предположительное совпадение интересно с исторической и социологической точек зрения. Это было бы интересно, если бы оказалось правдой. Но абсент и марихуана действуют по-разному. Марихуана может вызывать кратковременное возбуждение, иногда — после приступов тревожности, но она — очень слабый галлюциноген и в итоге притупляет сознание. Туйон, напротив, имеет стимулирующее действие; в конце концов, это — смертельный сверхраздражитель и конвульсивный яд.

Путешествуя по отдаленному гористому региону Афганистана, Эрик Ньюби отметил, что его лошади часто останавливались, чтобы поесть полыни, «artemisia absinthium, к корню которой они имели зловещую тягу». От этого они становились «чрезвычайно резвыми, возможно, благодаря тому, что корень absinthium, которым они наедались, — в сущности, афродизиак». Туйон оказывает стимулирующее действие и на крыс, а в одном эксперименте он, по-видимому, обострял их ум. Исследователь Пинто-Сконьямилио в 1968 году показал, что от туйона они становятся активнее, а не слишком сообразительные якобы лучше учатся. Пинто-Сконьямилио поднял и более важный, грозный вопрос. Он предположил, что туйон может накапливаться, ссылаясь на более ранний эксперимент, в ходе которого обнаружил, что крысы аккумулировали около 5% в день от дневной дозы. К тридцать восьмому дню у них начинались конвульсии, что снова возвращает нас в Париж XIX века. Небольшие регулярные дозы, очевидно, накапливаются в организме, а затем производят токсичные, психотропные и галлюциногенные воздействия.

Итак, как же действует туйон? Исследователи постепенно вбивали все больше гвоздей в гроб теории об общем рецепторе туйона и каннабиноида. Окончательно ее похоронил Мешлер с коллегами в 1999 году; а в 2000 году Кэрин М. Хоулд и ее соавторы в конце концов установили, что туйон, в отличие от каннабиноида, воздействует на систему мозговых рецепторов ГАМК (гамма-аминомасляной кислоты). Она препятствует запуску нервных синапсов или сдерживает его, но под воздействием ее блокираторов, например туйона, нейроны выскакивают слишком легко и начинают носиться с дикой скоростью, из-за чего передача сигналов в мозге выходит из-под контроля. Сдерживающий эффект кислоты необходим для тонкой «настройки» мозга, и его утрата приводит к нервической дрожи и конвульсиям. Бензодиазепиновые транквилизаторы, например валиум, обладают успокаивающим воздействием, так как повышают эффективность ГАМК; их можно считать противоположностью, или противоядием от блокираторов. Никотин, с другой стороны, усиливает воздействие туйона, понижая конвульсивный порог. Помимо открытия того факта, что туйон блокирует рецепторы ГАМК у млекопитающих, Хоулд и ее коллеги обнаружили, что отравление туйоном имеет сходный эффект с прототипичным блокиратором ГАМК пикротоксином, растительным конвульсантом, содержащимся в различных видах астрагала, который характеризуется теми же симптомами и противоядиями.

Более того, некоторые органические инсектициды, скажем — дильдрин и ДДТ, действуют за счет блокирования ГАМК, и мухи, устойчивые к дильдрину, оказались устойчивыми к туйону. Симптомы острого отравления ДДТ (возбудимость, клонические и тонические конвульсии, иногда приближающиеся к эпилепсии, и тому подобное) кажутся очень знакомыми исследователю полыни и туйона. Ни одно из этих воздействий не связано с алкоголем. Мало того, алкоголь, как и бензодиазепиновые транквилизаторы, попадает в список противоядий от конвульсивного отравления туйоном, ДДТ или дильдрином.

Итак, абсент, по всей видимости, заставляет терять контроль в нескольких смыслах. В конечном итоге, у фармакологического действия полыни («выращенной без химических удобрений» или с их применением) больше общего с ДДТ, что напоминает скорей коктейль 1940-х годов «Микки Слим», чем марихуану.

Все это звучит мрачно, но так же выглядят и результаты острого отравления никотином. Читая о них, трудно поверить, что Лист однажды сказал: «Хорошая кубинская сигара закрывает дверь пошлостям этого мира». Опьянение полынью, по мнению многих, приятно в умеренных дозах, а возрастающая активность нейронов частично ответственна за возбуждение и вдохновение, приписываемые настоящему абсенту. Важно соблюдать правильную дозировку.

Можно предположить, что абсент XIX века содержал больше полыни, чем современные марки, хотя бы потому, что раньше он, видимо, был чрезвычайно горьким. Мне не приходилось пробовать абсент, который нужно подслащивать сахаром. Эту гипотезу подтверждают цифры, хотя оценки тут разные. Директивы Европейского союза запрещают, чтобы абсент содержал более 10 частей туйона на миллион, или 10 мг на килограмм, а марка «Hill’s», напри— мер, содержит чисто символическую дозу в 1, 8 мг (в то время как «Sebor» и «King of Spirits», по всей видимости, содержат все 10). А вот в эпоху своего расцвета во Франции абсент, по некоторым подсчетам, содержал от 60 до 90 мг туйона. Один источник оценивает этот показатель даже в 260 мг и добавляет, что, если учесть дополнительный туйиловый спирт в полыни, он мог достигать 350 частей на миллион.

Самые крепкие из промышленных марок абсента сегодня — это швейцарский абсент «La Bleue», содержащий 60 мг туйона и, по-видимому, обладающий сомнительным правовым статусом даже в своей стране, и «Logan 100», чешская марка, содержащая 100 мг туйона при немного меньшей крепости спирта, чем обычно характерно для абсента. Последняя марка специально разработана для тех, кто очень уж хочет испытать «инъекцию» туйона. Поклонник «La Bleue» сообщает: «После одного стакана я был в полном порядке, после двух — в абсолютном порядке, после трех — хладнокровно трезвым и очень чувствительным к свету, а после четырех начал испытывать сложности с ориентацией в пространстве, но все еще был умственно собран. Основываясь на этом личном опыте, я предполагаю, что в этой марке довольно много туйона…»

Учитывая, что спирт — депрессант, а туйон — стимулятор, настоящий абсент следует отнести к классическим наркотическим смесям, составленным из стимулятора и депрессанта. К ним относятся кофе с коньяком, ужасающие сочетания амфетаминов с алкоголем, настоящие наркотические смеси кокаина с героином, и даже кокаиновое вино «Vin Mariani». Этот дальний родственник «Кока-колы» содержал 6 мг кокаина на жидкую унцию вина и пользовался огромной популярностью во время золотой эры абсента. Среди прочих его высоко ценили Ибсен, Золя, Жюль Берн и папа Лев XIII, который даже наградил Мариани золотой медалью за заслуги перед человечеством.

Наркотик абсент или нет, жюри присяжных все еще не решило, хуже ли он других алкогольных напитков просто потому, что содержит полынь. Споры ведутся уже сто пятьдесят лет. По крайней мере, со времен доктора Маньяна ясно, что от полыни он может стать хуже, но происходит ли это в большинстве случаев, все еще спорно. Несомненно, и прежде, и сейчас можно получить кайф от туйона, но настоящий злодей этой книги — все же алкоголь. Авторы медицинских статей по привычке отмечают, что на практике спирт — самый опасный и вредоносный компонент абсента; именно спиртом мы и должны закончить это обсуждение.

Настоящий абсент вызывает, собственно, два парадоксальных воздействия. Крепость алкоголя защищает от влияния полыни; туйона в абсенте мало, и трудно выпить столько, чтобы им отравиться. С другой стороны, именно использование воды делает абсент опасным. Неразбавленный тройной бренди можно любить или не любить, но хороший абсент, прохладный, чистый, бодрящий, легко проскальзывает по пищеводу. Как мы уже говорили, он — сигарета с ментолом в семье смертельно опасных алкогольных напитков.

Почти все писатели и художники, упомянутые в этой книге, от Верлена и Тулуз-Лотрека до Малькольма Лоури и Эрнеста Хемингуэя, были алкоголиками. Они принадлежали к той большой и несчастливой группе, о которой Сирил Коннолли однажды написал: «Я больше не хочу читать об алкоголиках. Алкоголизм — враг искусства и проклятие западной цивилизации. Он не поэтичен и не забавен. Речь идет не о выпивающих людях, а о постепенном стирании способности к восприятию и утрате личных отношений, по существу — о долгом социальном самоубийстве».

Почему писатели пьют? Не все, конечно; и тем не менее в своей книге об американском литературном алкоголизме Том Дардис показал, что американские писатели испытывают культурное давление, вынуждающее их пить, чтобы соответствовать американскому представлению о том, что такое писатель. Дардис цитирует слова Гленуэя Уэсткотта, друга Хемингуэя и Фицджеральда, о разнице между американской и французской литературной жизнью. «Во Франции никто не ждет многого от пьющего человека, а вот в Америке он должен и пить, и творить. Некоторым американским писателям это удавалось, однако во Франции отношение к пьющим „…“ совершенно другое». Абсент, возможно, вдохновлял некоторых героев этой книги, но значительно более ощутимое его влияние состояло в том, что он укорачивал их творческую, да и человеческую жизнь.

Кроме американского культурного давления писатели вообще, по-видимому, склонны пить. У одних есть какая-то горечь в характере, врожденная или привнесенная писательской жизнью, с которой связаны длительные стрессы, в частности — неспособность отделять жизнь от творчества. Творчество всегда тяготеет над писателем, он не может от него убежать. Выпивка, писал Хемингуэй, «дает возможность примиряться с дураками, оставлять в покое работу, не думать о ней после того, как ты с ней разделался… и спать по ночам».

Фредерик Эксли тоже пишет, что алкоголь помогает отключаться и чуть меньше думать: «В отличие от некоторых, я никогда не пил для храбрости, обаяния или остроумия. Я использовал алкоголь по назначению, как депрессант, чтобы обуздывать умственное возбуждение, вызванное длительной трезвостью». Это ужасное «воз— буждение» вызывает в памяти восхитительно парадоксальное замечание Бодлера о писательском ремесле: «Вдохновение всегда приходит, когда ты хочешь, но не всегда уходит по твоему желанию».

Есть странная красота в том, как описан алкоголизм в блестящей автобиографической книге Кэролин Кнапп «Пьянство»:

…примерно во время второго стакана щелкнул выключатель… что-то стало таять, я ощутила теплое и легкое волнение в голове, словно сама безопасность пришла ко мне в этом стакане… беспокойство уменьшилось, и его заменило что-то вроде любви. Как будто пьешь звезды. Так Мэри Карр описывает это в своих мемуарах, «Клуб лжецов»… она чувствовала эту медленную теплоту почти как свет. «Что-то похожее на большой подсолнух раскрывалось в самой моей сердцевине, — пишет она. -… Вино просто и легко текло сквозь меня, сквозь мои кости…»

Хватит? Это слово чуждо алкоголику, абсолютно ему неведомо… Вы постоянно ищете эту страховку, постоянно думаете о ней, всегда чувствуете облегчение, когда пьете первый стакан и ощущаете теплоту в затылке, всегда полны решимости поддержать это состояние, усилить кайф, прибавить к нему, не потерять его. Моя знакомая Лиз называет склонность к выпивке болезнью «еще, еще!», подразумевая жадность, которую многие из нас испытывают к выпивке, стремление завладеть ею, чувство надвигающейся потери и уверенность в том, что нам никогда ее не хватит.

Очень точное описание такой жизни можно найти и в романе Патрика Макграта «Гротеск»: «Дорис — одна из тех, в ком первый стакан дня может породить совершенное удовлетворение, не сравнимое ни с чем в ряду человеческих услад». Интересно, добавляет повествователь,

…не приходило ли вам в голову, что пьянство и самоубийство чем-то похожи?.. Но внезапную смерть, внезапное и благословенное прекращение жизни, освобождение от себя, которых жаждет самоубийца, пьяница с презрением отверг бы. Внезапная смерть — проклятие для пьяницы, ибо приближение к пустоте должно быть постепенным и утонченным.

Постепенным и утонченным? Так и есть. Когда во время общественной кампании «Здоровье нации» во Франции 1950-х годов расклеили плакаты: «L’alcool tue lentement» [90], члены оппозиционной авангардистской группы писали на них: «On n’est pas presses» [91].

Ведущей фигурой в группе «Леттристов», а потом и «Ситуационистов» был Ги Дебор. В своем безупречно ясном классическом стиле, с ледяной ясностью и параноидальным величием, он хвастался тем, что «много прочитал, но выпил еще больше». «Я написал намного меньше, чем большинство писателей, но выпил намного больше, чем большинство пьяниц». Как и многое другое у Дебора, его сжатое описание пьянства можно выгравировать на камне. Кстати, оно читается так, как будто это уже сделали:

Вначале, как всем, мне нравилось легкое опьянение. Потом, очень скоро, мне стало нравиться то, что лежит за пределами буйного пьянства, — величественный и ужасный покой, настоящий вкус течения времени.

Приложение 1. Избранные тексты об абсенте

Терстон Хопкинс. Лондонский призрак

В «мемуарах» Р. Терстона Хопкинса о Доусоне, прекрасно передающих атмосферу того времени, цитируется известная фраза об абсенте. Однако они ближе к художественной, чем к документальной прозе. Достоверность этих воспоминаний многие подвергали сомнению, не в последнюю очередь потому, что позднее их автор стал плодить детективные рассказы в том же духе. В частности, он, среди прочих, приложил руку к созданию легенды о проклятии мумии. Тем не менее, как пишет биограф Доусона Джед Адамс, Хопкинс «передает волшебный аромат вечеров, проведенных с Доусоном, и показывает, что даже в опьянении и некотором безумии тот мог быть потрясающим собеседником для правильного слушателя».

В конце 90-х годов XIX века я учился в Университетском Колледже, на Гоувер-Стрит в Лондоне. Мне кажется, больше ничего не нужно говорить о том, что не интересно ни для кого, кроме автора. Но (и это может заинтересовать читателя) именно в то время в мою жизнь вошел через «Бан Хаус» [92], богемное место на Стрэнде, удивительный и эксцентричный поэт Эрнест Доусон. Он был худощав и субтилен, с вьющимися, вечно всклокоченными светло-русыми волосами, голубыми глазами, усталым голосом, вялыми, нерешительными руками и тонкими пальцами, которые все время что-нибудь роняли. Таким выходит Доусон из тумана дорогого мне ушедшего Лондона 90-х годов. Он носил позорно протертое на локтях пальто, мучительно топорщившееся на спине. Я отчетливо помню, что воротник был подвязан куском широкой черной муаровой ленты, которая одновременно играла роль бабочки и держала на месте рубашку.

Доусон редко улыбался. Лицо его, морщинистое и серьезное, все же было круглым лицом школьника, и в его голубых глазах иногда можно было поймать искру юности. В такие мгновения тень улыбки внезапно пробегала по его мрачным чертам и стирала раздражительность, обычно прятавшуюся в них.

Тогда он носил в заднем кармане брюк маленький посеребренный револьвер и, видимо, до смешного гордился им. Он доставал его в барах и кафе и передавал по кругу для всеобщего обозрения без слов и без видимой причины. Я так и не узнал, какими извилистыми тропами ходил Доусон и почему он считал необходимым носить при себе пистолет; возможно, он просто тешился мыслью о самоубийстве. Бог свидетель, он наверняка считал жизнь очень печальным делом, ибо его тридцатилетнее пребывание на земле было длинным списком разочарований, финансовых тревог и бед.

Я провел с Доусоном много вечеров в «Бан Хаус». Несмотря на название, здесь не было булочек [93]. Это — просто лондонский паб, который стал частью литературной и журналистской жизни 1890-х годов. Именно там я впервые встретил поэта Лайонела Джонсона, Джона Ивлина Барласа, поэта и анархиста, пытавшегося «расстрелять» палату общин, Эдгара Уоллеса, незадолго до того снявшего военную форму, Артура Мейкена, всегда носившего плащ с капюшоном, который, по его словам, был ему верным другом двадцать лет. «Надеюсь сносить за мою жизнь четыре таких великолепных плаща, — прибавлял он. — Во всяком случае, я уверен, четырех хватит на сто лет!»

В то время абсент был очень популярен среди молодых поэтов и литературных бродяг, и я все еще вижу, как Доусон на высоком табурете разглагольствует о достоинствах этого опалового средства против боли. Он часто повторял: «Виски и пиво — для дураков, абсент — для поэтов»; «Абсент обладает колдовской силой. Он может уничтожить или обновить прошлое, отменить или предсказать будущее». Нередко он говорил: «Завтра я умру», а иногда добавлял: «Никому не будет до этого дела, транспорт на Лондонском мосту не остановится».

После нескольких встреч в «Бан Хаус» мы, два посвященных в орден богемы, стали бродить по туманным лондонским улицам, упиваясь восторгами друг друга. Мы делились деньгами и признаниями, а Доусон изящно курил дешевую австрийскую сигару, выдувая кольца дыма через ноздри. Бродя по ночному Лондону, мы часто играли в игру, которую называли «гуляй вслепую». Надо было найти короткий или обходной путь между оживленными частями Лондона по узким улочкам и переулкам, неизвестным обычному лондонцу.

Однажды вечером, плутая по лабиринту переулков, дворов и маленьких площадей, мы вдруг поняли, что за нами следует какой-то настойчивый субъект, в длинном плаще и с кожаным саквояжем. Мы сворачивали, меняли направление, и он сворачивал с нами. Да, он нас преследовал. Вскоре наш непрошеный спутник подошел так близко, что мы слышали его тяжелое дыхание. Тут меня охватил нелепый страх, и лишь усилием воли мне удалось не поддаться панике.

Как только мы свернули на оживленную улицу, я подтащил Доусона к дружелюбному газовому фонарю и крикнул: «Бежим что есть мочи!»

Когда мы оторвались от непрошеного спутника, я спросил Доусона, разглядел ли он его лицо. Это ему не удалось, как и мне; но оба мы не могли отделаться от мыслей о закутанном в плащ чучеле с саквояжем, которое преследовало нас в пустынных лондонских дворах.

Несколько минут спустя, когда мы с Доусоном уже сидели в баре и пили наше скромное «пиво», я заметил, что Доусон похлопывает себя по карманам, ищет портсигар. Автор «Динары», которая стала известна повсюду благодаря Рональду Колману, использовавшему ее как название и лейтмотив в одном своем фильме, был рассеянным мечтателем и никогда не клал портсигар в один и тот же карман. Тут в крутящуюся дверь бара проскользнул высокий и худой, как мумия, человек в пальто и каком-то диком макинтоше, с ужасным саквояжем в руке. Его лицо почти полностью прикрывал грязный шелковый шарф, обвязанный так, словно он мучился зубной болью.

Да! Это был тот самый человек, который преследовал нас в закоулках за несколько минут до этого. Как ни странно, мне показалось, что этот субъект (или надо сказать «персонаж»?) не был связан границами возраста. В нем было что-то странное, потустороннее. Я просто не мог думать о нем как о живом человеке.

Тем временем Доусон безуспешно пытался нащупать портсигар своими неуклюжими пальцами.

Тогда мумия сказала: «Поищите в кармане брюк».

Доусон сунул руку в задний карман и нашел там неуловимый портсигар. Мы подняли глаза и встретились взглядами с посетителем. Позднее мы пытались вспомнить, почему он показался нам таким страшным, почему вызвал в нас ужас и отвращение, но так и не нашли трезвого объяснения. Однако мы полностью сошлись в одном: у посетителя было какое-то холодное лицо, которое, по словам Доусона, «напомнило ему пузырь свиного жира». Я думаю, вы уже догадались, что мы не стали засиживаться над стаканами. Сама мысль о разговоре с этим субъектом была невыносима. Мы допили наше питье и ушли.

Однако нам пришлось еще раз столкнуться со зловещим персонажем. Однажды вечером, подходя к дому, в котором жил Доусон (кажется, это был дом 111 по Юстонроуд), ярдах в ста от железной решетки, закрывавшей цокольный этаж, мы снова заметили человека с непотребным саквояжем. Пугаясь и недоумевая, мы увидели, как он поднялся по ступеням подъезда. Этого было достаточно. В любом случае, спать в одном доме с ним Доусон не мог (мы догадались, что посетитель хочет снять комнату) и решил переночевать ночь-другую у меня, в Крауч-Энде.

Прежде чем уснуть, мы разговаривали друг с другом и сами с собой, гадая, почему бесприютный коммивояжер с саквояжем показался нам столь зловещим и опасным?

Лишь через несколько дней я убедил Доусона вернуться в караван-сарай на Юстон-роуд. Когда он вошел в дом, он заметил, что хозяйка чем-то взволнована. Она рассказала ему, что человека, который снял комнату на неделю, в первое же утро нашли мертвым в постели. В карманах у него не оказалось ни пенса, а в саквояже, который открыли полицейские, был лишь садовый гумус, мягкая мелкая земля. Никто так и не появился, чтобы опознать умершего, и его похоронили в общей могиле для нищих. Хозяйке он назвался Лазарем. Насколько я помню, полиции так и не удалось разыскать его родственников или друзей.

Через некоторое время я спросил Доусона, что он думает об этой истории. Поэт лишь пожал плечами и сказал своим тихим и неуверенным голосом: «Знаешь что, Хопкинс, земля в его сумке была могильной землей… И разве он — не Лазарь, который „вышел умерший, обвитый по рукам и ногам погребальными пеленами, и лице его обвязано было платком“?»

Даже спустя все эти годы я вижу бледное лицо Доусона и мрачный свет, горевший в его глазах, когда он это говорил.

Иногда мне кажется, что мы с Доусоном преувеличивали странность довольно обычной цепи совпадений, но, должен признаться, это — не окончательное заключение. Я уверен, что несчастный бесприютный человек умирал, быть может, от голода и искал кого-нибудь, кто его пожалеет. Но вид у него был такой отталкивающий, что никто не хотел иметь с ним дела. Верю я и в то, что, возможно, благодаря особому дару ему удалось отвоевать для своего тела несколько дней жизни после того, как смерть уже заявила на него свои права.

Мария Корелли.

Полынь.

Парижская драма

Книги Марии Корелли (1855-1924), в свое время — бестселлеры, завораживали читателей викторианской эпохи своими мелодраматическими интригами. Ее считали смешной еще при жизни, и именно такой ее помнят сейчас, хотя у нее есть несколько неожиданных поклонников. Эрика Йонг вспоминает, что в начале их знакомства с Генри Миллером «он часто с восторгом говорил о Марии Корелли».

Роман «Полынь» объемом примерно в 800 страниц — это «трехпалубник», типичный викторианский трехтомник, который мы жестоко сократили, поскольку писательница неизменно многоречива. Эта чрезвычайно зловещая книга требует иллюстраций Эдварда Гори. Гастон Бове, обеспеченный и благовоспитанный молодой человек, занимает хороший пост в банке своего отца, а также имеет менее положительные литературные наклонности. Гастон влюбляется в Полин, дочь друга своего отца, графа де Шармиль, и просит ее руки. Они обручаются.

К несчастью, Полин влюбилась в Сильвиона Гиделя, красивого и добродетельного юношу, который готовится стать священником. Сильвион — племянник мсье Водрона, пожилого священника, горячо любимого и уважаемого всеми персонажами книги. Сильвион тоже влюбляется в Полин, и в конце концов она умоляет Гастона расторгнуть помолвку. Гастон совершенно убит горем.

Случайно он сталкивается в парке со старым знакомым, нищим художником Андре Жессоне. Эта встреча изменяет всю его жизнь, так как Жессоне знакомит его с абсентом.

— Абсент! «говорит Гастон» Он тебе нравится?

— Нравится? Я обожаю его! А ты?

— Я его никогда не пробовал.

— Никогда не пробовал! — воскликнул Жессоне. — Mon Dieu! [94] Ты, родившийся и всю жизнь проживший в Париже, никогда не пробовал абсента?

Его горячность позабавила меня.

— Да. Я часто видел, как его пьют другие, но меня всегда отталкивал его вид. Цвет уж очень противный, как у лекарства!

Он рассмеялся немного нервно, и рука его задрожала. «…»

— Надеюсь, мне не придется считать тебя дураком! Что за идея — «как у лекарства»! Подумай лучше о расплавленных изумрудах. Здесь, перед тобой, самый чудесный напиток в мире. Пей, и ты увидишь, что твои несчастья преобразятся, как и ты сам. «…» Жизнь без абсента! Я не могу ее даже представить!

Он поднял свой стакан, бледно переливавшийся на солнце. Его слова, его манера поразили меня, и по жилам моим пробежало странное возбуждение. Лицо его чем-то напомнило мне призрак, словно я увидел его скелет сквозь покров плоти, и Смерть на мгновение выглянула из-под пелены Жизни. Я с сомнением посмотрел на бледно-зеленый напиток, которому он пел дифирамбы, — действительно ли тот обладает столь сильным очарованием?

«Еще! — прошептал он пылко, со странной улыбкой. — Еще! Он, как месть, — сначала горький, но в конце концов сладкий!»

Бове обнаруживает, что абсент начинает ему нравиться, и слова Жессоне уже кажутся ему убедительными: «Ты хочешь сказать, — спросил я недоверчиво, — что абсент, который называют проклятием Парижа, — лекарство от всех человеческих горестей?» Жессоне расположен великодушно: «Только одним я могу отблагодарить тебя за многочисленные услуги — познакомить с Зеленоглазой феей, как поэтично называют этот восхитительный нектар. Она чудесна! Один взмах опаловой волшебной палочки — и горя нет!» Гастон подпадает под влияние нового вещества: