— Это, действительно, так?
— Нет, конечно. Жена выгнала бы меня из дома, если бы я так сделал. Я составил липовый трудовой договор через подставных лиц.
— Вопрос в лоб: «За что вас любят подчиненные?»
— Ответ по лбу: «За то, что я директор. Вот вас, Саша, любить некому. Завидуйте мне, но хорошей советской завистью…»
— А на химическом заводе рабочие готовы сожрать директора с потрохами.
— Потому что он не разрешает воровать спирт.
— А вы сталкиваетесь с проблемой производственного алкоголизма?
— Но вы же работали здесь, Саша, и сами прекрасно знаете ситуацию. В рабочее время я не запрещаю пить только грузчикам и главному бухгалтеру. Грузчики разбегутся в противном случае, а главбуха выгодно держать пьяным мне: трезвый он кричит, что своими аферами я доведу его до тюрьмы. Но это ложь. Я — не аферист, я — романтик.
— А остальные на рабочих местах не употребляют?
— Кому совсем невтерпеж, я разрешаю на полчаса раньше кончать работу и идти в «Незабудку». Начальники цехов составляют мне списки таких рабочих, и потом они платят за всю типографию поборы Красного Креста, ДОСААФа, ВДПО и Фонда мира.
Сусанин говорит и без устали ерошит волосы на голове, как будто массажирует мозги.
— А какие еще инициативы провели в жизнь именно вы? Какие — собираетесь?
— При нынешнем положении вещей, Александр, провести что-то в жизнь почти невозможно, зато облегчены проводы в последний путь. Так что, задумай я серьезную перестройку, мне пришлось бы биться головой о стену. Голову жаль. Поэтому я расковырял в стене дырочку шилом и успокоился, и надеюсь, что меня минует повсеместная участь умных людей, которые берутся руководить и через два года становятся круглыми дураками и подлецами. Я сразу решил: делать — это не моя профессия, я лучше что-нибудь посоветую. Хотя сейчас даже советовать опасно, а уж о переменах и не заикайся. Вон Югин до чего дошел! Сумасшедшим притворился, лишь бы всем в лицо правду говорить, и теперь работает в подполье. А ведь Югин неглуп. Знаете, пока вы оккупировали его квартиру, он открыл секрет НЛO. Оказывается, так называемые гуманоиды — это наши далекие потомки, путешествующие в прошлое на тарелках времени. Логично, правда? Но неправильно. Сейчас все мы заняты борьбой за мир, а существование далеких потомков обессмысливает это занятие.
— Относительно дырочки в стене. Что вы изменили конкретно?
— Ну, например, я ввел выборность должностей. Всех, кроме директорской. За неделю вывешиваем ящик, в который рабочие и служащие кидают предложения, кого они хотят видеть начальником цеха, участка, или мастером, или заведующим отделом. Потом кандидатуры проходят через тайное голосование — его каким-то образом забыли отменить. Иногда я сам прошу собрание назначить такого-то начальником смены или его заместителем…
— Значит, вы все-таки оказываете давление на рабочую массу?
— А как же! Зачем создавать охлократию? Чтобы грузчики выбрали в бригадиры самого пьяного?.. Я отдаю предпочтение людям с вечерним или заочным высшим образованием. Правда, бывает, что необразованный больше заслужил должность, потому что дольше проработал и лучше, может быть, но необразованный по вечерам пил пиво и смотрел телевизор, а образованный учился. Кроме того, я ввел ежегодный остракизм. Ему подвергается человек в том случае, если этого захочет не менее двадцати пяти процентов работников типографии.
— Вы — не директор, а прямо царь-батюшка, — говорю я. — Неужели на вас не жалуются?
— Почему же! Наш народ очень любит пожаловаться.
Я знаю, кто стоит за Сусаниным в райкоме, поэтому пропускаю его ответ мимо ушей.
— Можно написать, что в типографии высокие заработки?
— Самые высокие по району на сегодняшний день, — поправляет меня Сусанин. — Жаль, если будущий историк займется архивом типографии и опровергнет мою ложь. — Тут он достает из стола бумажную стопу. — В типографии работает двести человек. Вот двести заявлений, в которых умоляют выдать субсидию «в связи с тяжелым материальным положением».
— Вы ставите меня в неловкое положение. Из такого материала не выжмешь и сотни строк, а мне заказали статью.
— Да напишете что-нибудь! Демократический централист, прислушивается к слову рабочих, идет в ногу со временем, хороший семьянин… Пишите! Все равно никто читать не будет.
— И еще вопрос: «Любите ли вы Сворск? И за что?»
— Я люблю этот город за его пустоту. По-моему, именно здесь у человекоподобных существ есть шанс превратиться в людей. Сейчас я как раз собираюсь изобрести для своричей палку-копалку.
Мне не нравится, как Сусанин говорит о Сворске. Я — невесть какой патриот, но зачем возводить напраслину? Обычный город и вовсе не пустой. Все в нем есть. Есть памятник, центральная площадь, два кинотеатра, секции по интересам, тряпки у спекулянтов — какие угодно, особо не голодаем. Есть даже две проститутки, а у них есть сутенер. Он торгует семечками на привокзальной площади…
Я возвращаюсь в редакцию. Сплю уже убежал: он сидит до обеда. Не успеваю снять дубленку, как вбегает Илья Федорович.
— Только что звонил товарищу Примерову, просил икры. Он перевернул все закрома, но не нашел и ста граммов.
«Еще бы!» — усмехаюсь я.
— Ты не мог бы по своим каналам пошустрить?
— Надо в областной центр ехать. У меня шеф-повар…
— Завтра езжай с утра! Прямо из дома!
— Там ресторанная наценка. Шестьдесят рубликов килограмм.
— Возьми килограмм, в зарплату рассчитаемся… Эх! — говорит он, сжимая ладони в кулаки, — позову Примерова и утру ему нос икрой!
Я сажусь писать статью о Сусанине:
«Он не любит больших помещений: в них трудно сосредоточиться, поэтому на планерках подчиненным приходится сидеть на коленях друг у друга. Позади стола на стене висит девиз директора — строка из греческого поэта Гесиода: „Вечным законом бессмертных положено смертным работать!“ Кабинет как бы представляет самого хозяина: можно зайти с любым вопросом и, глядя на одну обстановку, получить ответ…»
Дальше я не пишу, а что уже написал — выкидываю в корзину. Потом беру подшивку «Правды» за прошлый год и надергиваю, как нитки, всяких фраз из статей о передовых руководителях. На то, чтобы вогнать эти куски в одно русло, уходит два часа. Когда я прочитываю статью, меня чуть не тошнит от своей работы, а Сусанина я ненавижу. Но пусть лучше стошнит меня, чем я напишу отсебятину и вырвет редактора. Да и не собираюсь я представлять Сусанина непонятым героем. Чудак на букву «м» этот Адам. Он ни во что не верит, всех презирает и готов высмеять любого. А я верю! И мне не до смеха! Я несокрушимо верю в порядок и даже не смотрю по сторонам, когда перехожу улицу на зеленый свет. Шальных автомобилей для меня не существует!..
Дома я переодеваюсь в тренировочное и иду к Чертоватой.
— Я всех обзвонила, кого могла, — говорит она. — Только восемнадцать банок. Остальное деньгами отдам.
— Нет, будешь должна две банки.
— Спекулянт чертов! — обзывает меня Любка. Да таким тоном, словно я отца родного зарубил.
Дура! В наше время кто не спекулирует, тот пустые бутылки подбирает. Однажды я посчитал, какой процент товаров куплю, придя в магазин не с черного хода, а с парадного, и с директорским окладом в кармане. Цифры получились страшные: из продуктов — десять процентов, а из текстиля — два! Лучше всего дело обстояло с мебелью, но это потому, что мебель не возят из Америки, и я ее ни разу не покупал, только собирался. Вот и получается, что государство не может удовлетворить даже четверти моих потребностей. Почему же я должен жить нищим и отдавать ему свои способности? Уж лучше применить их в подпольном бизнесе…
От Чертоватой, занеся икру, я иду к Сусанину. Еще не дойдя до двери, слышу, как он звонко хохочет. К моему удивлению, он один в квартире.
— Над чем вы смеялись?
— Да так, вспомнил, какие веселые истории нафантазировал вам сегодня.
— Вот статья о вас. Посмотрите, может, чего поправите. Сусанин пробегает ее взглядом по методу скоростного чтения.
— Я все думаю, зачем прилетают потомки? — говорит он.
— Я не знаю, — отвечаю я.
— А вы любите, Саша, купить билет в кино и похохотать пару часов над какой-нибудь пошленькой комедией?
— Люблю.
— Вот и они — такие же люди, — говорит Сусанин. — В вашей статье есть ошибки. Во-первых, начать надо так: «Все, чего мы достигли, — это творения советских людей…» Во-вторых, почему вы не написали, что в моем кабинете висит портрет генерального секретаря? Обязательно напишите: «На каждой стене — по портрету, и еще один лежит под стеклом». В-третьих, объясните где-нибудь, почему меня зовут то Адам Петрович, то Виктор Борисович, то Андрей Харитонович. И почему у меня восемь фамилий. И почему я руковожу заводом, фабрикой и свинофермой…
Потом я иду к девушке моей новой мечты.
Утром я вспомнил, что уже встречал Марину год назад на выборах. Она подошла к моему регистрационному столику, я вложил в ее паспорт избирательный бюллетень и велел опустить в урну. Потом она опять подошла ко мне.
— Ну как, почувствовали себя полноправной гражданкой? — спросил я.
— Мне кажется, что у меня появился друг, которому я послала письмо, — ответила она. И спросила: — Скажите, а паспорт мне скоро вернут?..
Но тогда она была прыщавой, как солдат.
Иван оставляет меня за дверью и спрашивает:
— Тебе чего?
— Да я так, в гости… Может, чаем напоишь?
Он засовывает руку в карман:
— Держи четыре копейки, иди в столовую и попей.
— Я статью написал про Адама Петровича, хотел показать. Он же друг вашей семьи. Может, посоветовали бы чего-нибудь.
— Засунь свою статью в свою задницу…
Хамство надо учить кулаками. Но не сейчас. Сначала я уведу Марину.
Я возвращаюсь в квартиру и ложусь в постель. Завтра на работу не идти! Если дворничиха опять разбудит меня в семь, я запущу в нее тухлым яйцом. Только где его взять?..
III. ИГРА «ПОСАДКА КАРТОФЕЛЯ»
У игроков, стоящих впереди колонн, имеются мешочки с картофелинами. По сигналу капитаны бегут и раскладывают корнеплоды в кружок, возвращаются и передают пустые мешочки впереди стоящим, которые бегут и собирают картошку.
Таким образом, одни игроки сажают картошку, другие собирают.
Сослали простого школьного учителя Петра Сусанина в конце тридцатых годов в казахские степи за попытку внедрения придуманной им системы образования. Нацеливалась эта система на то, чтобы воспитывать и обучать детей поступательно, по этапам становления европейской цивилизации: с рожденья, когда ребенок существует в варварском состоянии родового строя, через античное удивление и познание всего вокруг в детском саду, через феодальную деградацию в средних классах, через капиталистическую жажду потребления в ранней юности, через бунт против накопительства на первых шагах самостоятельной жизни к обывательскому существованию, в котором, кроме производственных и бытовых конфликтов, ничего не случается. Таким макаром, утверждал Сусанин-майор, проживет человек не только свою жизнь, но и жизнь своей цивилизации. Так попадет он и в настоящее, и в прошлое. И это не вымысел, не утопия, это реальность, поданная нам в ощущениях. И в морфологии европейских языков есть специальное время для обозначения подобной воспитательной спирали, которое называется — историческое настоящее. Употребляется оно и в нашем языке, скажем: «Иду я пять лет назад по улице и встречаю самого себя именно в том месте, где иду сегодня…» — учил он. Но люди без корней, ведавшие ссылками и расправами, бежали от исторического настоящего, бежали от настоящего настоящего, бежали галопом к будущему настоящему, спотыкаясь и царапая каменные лбы…
Когда началась война и в Казахстан переселили поволжских немцев, они приняли Сусанина в свой колхоз за то, что он сносно знал немецкий и тоже пострадал, и даже женили на вдове средних лет. Родился в конце войны от этого брака Сусанин-постум.
Жили в колхозе безоглядно. Добирались чиновники в эту глушь редко, с понуканиями начальства и сторонились внутренних дел. В свою очередь и колхозники, почуяв движение столоначальников по степи, всячески стремились подчеркнуть свою лояльность и даже преданность на словах и поступками.
Беды исходили от другого родо-племенного колхоза, кочевавшего кругами по степи. Бродячий колхоз еще не успела охватить культурная революция, потому что открыт он был только с помощью всесоюзной переписи, и, прозябая в безграмотности, не имея даже кибитки для правления и мешка с документацией, колхозники считали поля немецких колонистов землей предков и плевать хотели на все резолюции. Часто споры разрешались драками, доходило и до пальбы. Тогда стреляли из всех предметов: из пушек, пулеметов, ружей, луков, рогаток, палок, пальцев, просто говорили: «Бджж!» или «Та-та-та!», желая напугать противника. Кроме того, родо-племенные колхозники, не довольствуясь борьбой за землю предков, воровали немецких девушек. Одной из этих несчастных была и мать Фрикаделины. Жребий, считавшийся волеизъявлением бога Госхалвы, посадил ее в кибитку человека, у которого даже имени не было, все говорили ему «Эй!». Мать — сама почти девчонка — умерла при родах, наказав звать ребенка Фрикой. Эйю дочь была не нужна, поэтому младенчество и детство она провела, как Маугли, с отцовскими собаками. Фрика ела из лохани, ловила кости на лету, дралась с соседскими псами, а однажды чуть не угодила на случку, и ей за сопротивление отгрызли пол-уха.
Когда Фрике пошел седьмой год, в родо-племенной колхоз приехал чиновник, обремененный словесными поручениями и письменными инструкциями. Он-то и заметил среди собак девочку… Всем колхозом вспоминали, кто она такая. Вспомнили, что зовут Фрика, что мать ее из немцев, а по имени Аделина, что отец — Эй; он к тому времени тоже помер за попытку к бегству. «Знаю я тех немцев. У них все фамилии кончаются на „ман“», — сказал чиновник и записал девочку в книгу как Фрику Аделиновну Эйман. Поскольку в родо-племенном колхозе связываться с Фрикой никто не хотел, а до любви она еще не доросла, чиновник — вот молодец! — сам помыл ее, одел и отвез немцам. Фрику удочерил Сусанин-майор, но фамилию оставил: он, видимо, предчувствовал, что родной сын женится на приемной дочери. И если такое произойдет, поди тогда, докажи, кровная она Адаму сестра или нет.
Сусанин-постум лет до четырнадцати старался держаться от названой сестры подальше, потому что та была сильнее его и пускала в ход не только кулаки, но и зубы. Он был задумчивый мальчик, поражавший всех спокойствием натуры: не гонялся с другими ребятами на палках-лошадках, скучал в набегах на чужие огороды, стыдился воровать деньги у отца, чтобы проиграть их в «расшибалочку», но часами мог разглядывать витой ставень окна или смотреть на толстую торговку, булгачившую с покупателями.
— Что ты делаешь, сынок? — спрашивал отец.
— Смотрю, как лошадь жует сено, — отвечал Адам.
— Что ж тут смотреть? — удивлялся отец.
— Да вот именно это и смотреть! — удивлялся Адам. Потом он перестал ходить по улицам, искать интересное для глаз, и целый день сидел дома с учебником в руках. А чаще лежал на кровати, прикрыв книгой живот, и смотрел в потолок, как на экран в кинотеатре.
— Папа, мама и Фрикаделина, — сказал он однажды, — я должен придумать что-то великое. Я это чувствую.
— Нас тогда не забудь, — сказали папа, мама и Фрикаделина.
И скоро — костюм, готовый улететь с ветром; перекладываемый из кармана в карман аттестат; дерматиновый чемодан, похожий на кирпич с выставки; слезы матери на пиджаке; прощальный щипок Фрикаделины. Отец машет вслед с перрона, Адам отмахивается из окна…
Каждый час радиоточка в поезде торжественно провозглашала новость: если Адам не умрет молодым, то поезд привезет его в коммунизм. Заслушиваясь в ожидании каких-нибудь добавлений и уточнений, он прозевал момент, в который его обокрали. На вторые сутки Адам стал бояться, что умрет молодым, если не подкрепит организм пищей, и решил спать побольше и во сне экономить силы. Проснулся он уже в Ленинграде студентом университета.
Пока Адам учился, один за другим умерли родители…
На похоронах он первый раз увидел Фрикаделину плачущей, а когда вернулся в Ленинград, нашел на столе письмо: «Сынок, приехал бы ты поскорей. Мы совсем плохие стали, еле ходим… А дочь совсем невеста стала, еле держим…»
С тех пор писала одна Фрикаделина и в каждом послании сообщала, что могила и дом в порядке, и в каждом послании спрашивала, за кого выходить замуж.
Вручив диплом филолога-классика, Сусанина распределили в Сворск в среднюю школу учителем литературы и русского языка. Адам был очень недоволен назначеньем, но все его попытки закрепиться в аспирантуре и еще три года валять дурака оказались с отрицательным результатом. И через месяц щеголеватый молодой человек в брюках «труба» покорил пассажиров Сворского вокзала блеском своей неуемной фантазии. Молодой человек прибыл не в одних брюках. С ним был чемодан, доверху набитый деньгами за проданное родовое гнездо, и дикая девушка немецко-тюркского происхождения, Фрика Аделиновна Эйман, которую Адам нежно обнимал за талию. Гораздо нежнее и бережнее, чем чемодан под мышкой.
Сусанин терпел среднюю школу семь лет. Первое время он еще делал попытки удержать себя на волне студенческого уровня, поэтому по ночам зубрил учебники древних языков и из Ленинграда выписывал научные журналы и монографии, расходуя на книги половину зарплаты. Он надеялся, что жизнь, как подброшенная на ладони монета, повернется к нему аверсом и подарит случай, и этот момент, по его мнению, надо встретить во всеоружии знаний и всего того, что необходимо человеку, который собирается занять научную должность в исследовательском институте. Он посылал статьи в межвузовские сборники и пытался через областные инстанции оформить себе заочную аспирантуру в Ленинградском университете. Одно время он даже носил на уроки чемодан, который привез с собой; он был готов в любой момент сбежать из Сворска.
Статьи иногда печатали, с аспирантурой дело не склеилось. Предложили заочную в областном пединституте, но предупредили, чтобы на место в преподавательском составе Адам не рассчитывал — там не хватало штатных единиц даже для блатных. Сусанин согласился было и на это безрыбье, но ему не смогли подобрать научного руководителя. По его специальности их вообще в области не существовало…
С годами рассеивались связи в научном мире и шансы вернуться в Ленинград, никто уже не посылал Адаму приглашения на конференции, а из вузовских редакций спрашивали, какое научное учреждение представляет А.П. Сусанин. И Адам понял, что в крышку его сворского гроба вбивают последний гвоздь, что как ученый он погиб и будет аккуратно похоронен в каком-то очень скучном месте, вроде садика больницы для умалишенных.
Время этой страшной депрессии, когда Адам целыми днями сидел на дереве возле железной дороги, считал ползавшие тудa-сюда вагоны и мылил веревку, тяжело было пережить ещe и потому, что Сусанина оставили как бы без работы.
В отдел культуры Сворского района пришла из центра директива об учреждении службы по озеленению медных и бронзовых памятников. Заместителем начальника этой службы поставили Адама. Но во всем Сворске не было ни одного металлического памятника, если не считать латунного квадра перед домом, в котором провозгласили новую власть. Поэтому через год службу со штатом в тридцать человек, со служебными машинами, рассадником зелени и банковским счетом пришлось ликвидировать, а гербовую печать и официальные бланки припрятать на тот вполне реальный случай, когда поступит директива ставить на всех улицах памятники из меди и бронзы. Теперь Сусанин оказался не как бы, а просто на улице.
— Иди обратно в школу, — советовали ему.
— Я лучше застрелюсь, — отвечал Адам и, приставляя указательный палец к виску, добавлял знакомое с детства «Бджж!» — после чего садился на стул и проклинал белый свет…
Вдруг его сделали директором. Это произошло неожиданнее, чем в сказке, где, кажется, все возможно, но где дальнейший ход событий угадывается по логике повествования и финал очевиден: хорошим людям — быть царями, плохим — гнить в болоте. В Сворске, когда туда прибывает новый первый секретарь, никакой ход событий не предскажешь, нет даже уверенности, что вообще будет какой-то ход, хоть на месте. Зато финиш все знают: «Никто не вечен под луной».
Новоявленный первый секретарь тоже окончил один из университетов страны, и гордость университетским образованием распирала его грудь. Только взращенные там орлы годны для власти, считал он. Выяснив, что в доверенном ему районе лишь два человека имеют схожий диплом, одного из них он рекомендовал директором бани, а другого — типографии, но сначала подержал обоих при себе на должности референта — так ему понравилось в кругу «орлов».
«Нам нужны на руководящих постах не просто грамотные», но высокообразованные кадры, — докладывал он на партбюро, — и я не хочу терпеть заведующим районо человека, который не знает, сколько лет длилась Семилетняя война».
Казалось, Сворск с таким руководством в кратчайшие сроки совершит еще одну научно-техническую революцию и утрет сопли японской промышленности, на худой конец, расцветет садом Академа, в котором философов вырастет больше, чем таксистов и отставных военных вместе взятых. Но ничего, даже отдаленно подобного, не произошло: НТР благополучно завершилась тем, что на химзаводе вместо удобрений стали делать расчески для собак, как и при предпредыдущем секретаре, а культурная революция и вовсе локализовалась в бане, весь персонал которой, включая гардеробщика, имел или получил в процессе работы высшее образование; и заведующий районо продолжал посапывать в кресле, оставаясь в полном неведении о длительности Семилетней войны
Сворск мирно спал, убаюканный призывами и уверенный в завтрашнем дне. От перемены секретаря он просто перевернулся на другой бок, и лишь Адам, оказавшись вблизи власти, вдруг стал мечтать о том, чтобы встряхнуть его хорошенько. Сворску на это было наплевать: пусть мечтает. Но Адаму все представлялось в фантастическом виде.
― Люди тянутся ко мне, как ржавые железки на свалке к электромагниту, — думал он. — А что их может тянуть, кроме моих фантазий? Значит, не совсем еще убита мечта, значит, есть смысл действовать. Я поставлю своричей на уши и одежной щеткой отряхну с их ног обывательщину. Чудотворной силой моей неистощимой фантазии я превращу их в списанные машины и, обвязав веревкой, скопом откачу в домну прошлого, в древний мир лириков, героев и олимпийских богов. Я отключу ток — и они рухнут, и из домны через минуту потечет дамасская сталь античного великолепия. Она разольется в приготовленные мной формы Ахилла и Патрокла, Андромахи и Клеопатры, Перикла и Диогена, Сафо и Аспасии, Аристофана и Эсхила… Да, вперед идти некуда, впереди — пропасть, и я буду тысячу раз прав, если отдам Сворск в переплавку, если сделаю этот город четвертым Римом, если спасу его от самоубийства, как спас когда-то Вечный город мой предок Кальпурний Вульгат Сусан! Из этих несчастных я сделаю гениев прошлого, и все мне скажут «спасибо»!..
Поделиться книгой: