— Мистер Феликс Лейн. Феликс — котенок, Пусси. Понимаешь?
Скрывая свою растерянность, Джордж разразился оглушительным идиотским хохотом:
— Ах, черт меня побери! Пусси! Здорово подмечено! Точно как он хлопает по мячу, посылая его через сетку. Но в самом деле, Лена…
Он не знал, что я все слышу, и хорошо, что он не видел в тот момент моего лица. Но Лена! Что она о себе вообразила? Возможно ли, чтобы она намеревалась натравить меня на Джорджа? Или я все время жестоко и непростительно в ней ошибался?
Утром, как обычно, занятия с Филом. Мальчонка довольно умный — бог знает, откуда у него такая светлая голова, но сегодня утром он был не в лучшей форме. По некоторым признакам — по его рассеянному вниманию и покрасневшим глазам Вайолет, которая быстро прошмыгнула мимо меня, когда я появился в доме, — я догадался, что в семействе Рэттеров был приличный скандал. Во время перевода с латинского Фил вдруг спросил меня, женат ли я.
— Нет, а почему ты спрашиваешь? — спросил я.
Я чувствовал себя очень неуютно, обманывая Фила, хотя остальным членам семьи лгал, как солдат, без зазрения совести.
— Как вы считаете, это хорошо — быть женатым? — спросил он напряженным голоском, с трудом сдерживая дрожь. Он выражался как достаточно взрослый человек — манера большинства одиноких детей.
— Да, думаю, неплохо. Во всяком случае, так может быть, — сказал я.
— Да, наверное, для порядочных людей. А я никогда не женюсь. Это делает людей такими жалкими и несчастными. Я бы боялся…
— Иногда любовь делает людей несчастными; это звучит странно, но так бывает на самом деле.
— А, любовь… — Он немного помолчал, а потом у него вырвалось: — Папа иногда бьет маму!
Я не знал, что на это сказать. Я видел, что он отчаянно нуждался в чьей-то поддержке. Как и любой чуткий ребенок, он ужасно страдал от раздоров своих родителей — для него это было равносильно жизни на вершине вулкана, когда нет ни малейшей защиты. Я чуть было не поддался искушению успокоить его; но в следующую минуту отвращение ко всему этому заставило меня овладеть собой; я не желал становиться участником этой безобразной семейной жизни, не хотел отвлекаться от своей цели. И я сказал, боюсь, немного холодно, что нам лучше вернуться к переводу. Это было истолковано как трусость, и я видел, как мое предательство отразилось на нервном личике Фила.
Сегодня днем ходил взглянуть на гараж. Сказал Джорджу, что он может оказаться полезным для моей книги — «ничто человеческое мне не чуждо» — лозунг авторов детективов, хотя я и не очень точно это сформулировал. Задал тысячу идиотских вопросов, которые позволили Джорджу относиться ко мне со снисходительным терпением, а мне — установить, что гараж располагает складом, полным запчастей, которые он продает как агент: я не стал спрашивать конкретно о крыльях и бамперах, это могло бы вызвать его подозрения, что я переодетый полицейский. Я уже знал, что иногда он оставляет здесь свою машину, хотя у него есть гараж у дома.
Затем мы вышли из задней двери на вытоптанную площадку, загроможденную кучами старого ржавого хлама, за которыми блестели волны Сиверна. Мне хотелось как следует рассмотреть эту груду старого металлолома, хотя я, конечно, не считал Джорджа таким идиотом, чтобы он стал держать здесь поврежденные крылья своего автомобиля, поэтому я задержал его под предлогом разговора.
— Довольно неприглядная куча, — сказал я.
— Да уж, а что прикажете делать с этим хламом? Вырыть ров и закопать его туда, как это делают эти кретины из Лиги за чистоту окружающей среды?
Джордж не на шутку взбудоражился; для такой самодовольной натуры по временам он был слишком возбудим. Неожиданно я решил рискнуть:
— А почему бы не столкнуть всю эту груду в реку? Неужели никогда этого не делали? Во всяком случае, убрали бы это безобразие с глаз.
Он ответил после едва заметной паузы. Я не смог подавить собственной дрожи, так что мне пришлось удалиться от него к самому берегу реки, притворившись, что любуюсь ею.
— Господи, ну и мысль! Чтобы на меня обрушился весь городской совет! В реку! Ну вы и додумались! Стоит рассказать об этом Карфаксу. — Он оказался рядом со мной. — В любом случае у берега слишком мелко, сами посмотрите.
Я смотрел. И видел русло реки. Но еще в двадцати ярдах слева от себя я заметил привязанную заброшенную плоскодонку. Да, Джордж, у берега слишком мелко, чтобы что-то скрыть; но можно запросто воспользоваться вот такой плоскодонкой, выйти на середину реки и там, на глубине, утопить предательские улики.
— Я и понятия не имел, что в этих местах река такая широкая, — сказал я. — С удовольствием бы немного поудил. Здесь ведь, наверное, можно арендовать какую-нибудь шлюпку?
— Наверное, — безразлично сказал он. — На мой вкус, это довольно монотонное занятие — часами сидеть на заднице, держа в руках веревку.
— Придется мне как-нибудь взять вас с собой на утренней зорьке. Тогда уж вы не назовете это монотонным занятием.
Я увидел все, что хотел. В куче металлолома действительно было одно старье. Мерзкое зрелище! И я был совершенно уверен, что заметил крысу, вылезающую из-под ржавого железа, когда мы проходили мимо: имея под рукой свалку и реку, они наверняка считали это место своим крысиным раем. Вернувшись в гараж, мы столкнулись с Гаррисоном Карфаксом. Я ухитрился упомянуть, что хотел бы поплавать по реке, и он сказал, что его сын держит здесь свою двенадцатифутовую яхту и наверняка одолжит мне ее, так как сам пользуется ею только в выходные. Это будет приятной возможностью время от времени отдохнуть от Джорджа. Можно еще поучить Фила обращаться с парусом.
Сегодня днем я едва не покончил с Джорджем Рэттери. Все висело буквально на волоске. Чувствую себя совершенно измученным. Никаких эмоций. Только саднящая боль в том месте, где должны быть чувства, — как будто это я, а не он получил передышку. Нет, не передышку: временную отсрочку казни, вот и все. Все было по-детски просто: и предоставившаяся мне возможность, и моя непродуманная случайная фраза, из-за которой он избежал смерти. Получу ли я еще когда-нибудь такой шанс? Сейчас уже далеко за полночь, а я продолжаю перебирать подробности случившегося: возможно, если я опишу все, я сумею выбросить это из головы и забыться сном.
Мы впятером — Лена, Вайолет, Фил, Джордж и я — сегодня днем поехали в Котсуолдс. Собирались осмотреть окрестности Байбери, а потом выпить чаю на лоне природы. Джордж показывал мне Байбери, как будто деревня принадлежала ему, в то время как я всем своим видом старался не выдать, что уже тысячу раз бывал здесь до этого. Мы перегибались через перила моста и таращились на форель, которая здесь была такая же плотная и надменная, как сам Джордж. Затем поднялись на холмы. Лена сидела на заднем сиденье со мной и Филом: вела себя со мной очень нежно и, когда мы вылезли из машины, взяла меня за руку и шла, чуть ли не прижимаясь ко мне. Не знаю, может, именно это и завело Джорджа. Во всяком случае, он взбесился: потому что, когда мы расстелили пледы на самой опушке леса и Вайолет попросила меня развести костер, чтобы разогнать мошкару, разыгралась поистине отвратительная сцена.
Во-первых, Джордж разозлился, что ему предложили набрать сухих веток для костра. Лена начала подшучивать, уверяя, что немного физической работы поможет ему сбросить лишний вес. Это вовсе не ослабило напряжения. Джордж, видимо закипая внутри, пристал к Филу, заявив, что поскольку он был в скаутах, то пусть лучше покажет всем, как разжигать костер. Хворост был влажным, а бедняга Фил не мог справиться со своими неловкими руками, во всяком случае, выяснилось, что он и понятия не имел, как сложить костер. А Джордж стоял над ним, осыпая его унизительными насмешками, в то время как несчастный паренек неловко возился с ветками, то и дело зажигая спички, которые тут же гасли, и изо всех сил дул на слабо колеблющееся пламя. Лицо у него стало багровым, и руки жалко тряслись. Вскоре Вайолет не выдержала издевательств над сыном и вмешалась — что только подлило масла в огонь. Джордж перенес свое раздражение на жену, он кричал, что это именно она просила разжечь костер, так какого же черта она мешается под ногами, во всяком случае, только такое слабоумное ничтожество, как Фил, не умеет разжечь костер. Для Фила это грубое нападение на мать было уже слишком: резко выпрямившись, он прямо заявил отцу:
— Почему бы тебе самому его не разжечь, если уж ты так ловко с этим справляешься?
Конец фразы он смял, невнятно пробормотав слова, — у него не хватило духу на такой смелый выпад, но Джордж отлично все расслышал. Он дал Филу сильную пощечину, отчего тот растянулся на земле. Вся сцена была невыносимо отвратительной — то, как Джордж довел парнишку до восстания, а затем раздавил его. Я злился на себя за то, что мне не хватило смелости вмешаться еще до этой безобразной пощечины. Я вскочил на ноги, готовый сказать Джорджу все, что о нем думаю (что, несомненно, испортило бы все, включая мои будущие планы относительно Джорджа). Но Лена опередила меня и произнесла совершенно спокойно, как будто ничего не случилось:
— Мужчины, идите полюбуйтесь видом. Чай будет готов через пять минут. Иди, Джордж, дорогой. — И она подарила ему один из своих самых страстных взглядов, так что он удалился вместе со мной, как послушная овечка.
Итак, мы пошли полюбоваться видом, который был действительно замечательным: первое, что я увидел, когда мы завернули за опушку леса, скрывшись от остальной компании, был отвесный обрыв почти в сотню футов, видимо оставшийся от заброшенного карьера. Описание этого на бумаге займет много времени, но в действительности все произошло секунд за тридцать. Я немного опередил Джорджа — хотел взглянуть на роскошно цветущий ятрышник: добравшись до него, я оказался на самом краю карьера. И вот я стою у куста ятрышника, у самых моих ног уходит вниз отвесный обрыв, нас окружают прелестные округлые холмы, поросшие травой, клевером и горчицей, — и рядом стоит надутый, раздраженный Джордж, который отравляет этот чудный летний день для Вайолет и бедняжки Фила; человек, убивший Марти. Мой взгляд мгновенно оценил все это и одновременно кроличью норку на склоне холма. Я точно понял, как расправлюсь с Джорджем.
Я позвал его посмотреть на открывающийся отсюда вид. Он зашагал ко мне. Я привлеку его внимание к каменной осыпи в карьере внизу, под нами. Тогда он окажется на самом краю обрыва. Затем я двинусь к нему, но на первом же шагу моя нога скользнет в кроличью нору, падая, я ударю Джорджа по ногам, и он соскользнет в обрыв: высота и его собственный вес довершат остальное. Но поскольку никто не подозревает об имеющихся у меня причинах убить его, никто и не станет сомневаться, что это был несчастный случай.
Джордж был от меня уже в пяти футах.
— Ну и что здесь такого? — сказал он, не замедляя шага.
И тут я допустил роковую ошибку, хотя в тот момент не сознавал этого. Меня охватила какая-то бравада, и я сказал:
— Здесь громадный обрыв, чертовской глубины. Посмотрите сами.
Он тут же остановился и сказал:
— Это зрелище не для меня, старина, спасибо. Я не выношу высоты голова кружится. Что-то с вертебральным аппаратом, или как там это называется…
Итак, теперь мне нужно начинать все сначала.
Вчера вечером Рэттери устраивали вечеринку. Произошло два маленьких инцидента, разоблачающие Джорджа, — если это подходящее прилагательное для такой низкой личности.
После обеда Лена исполнила две-три песенки. Затем мы начали играть в своеобразную эротическую игру под название «Сардины». Один человек уходит и прячется, желательно в самом тесном уголке: тот, кто его находит, прижимается к нему; и так далее до тех пор, пока не набирается целая куча людей. В первый кон пряталась Роуда Карфакс, и так случилось, что я довольно быстро нашел ее в шкафу, полном веников.
В нем было совершенно темно, и, когда я присел рядом с ней, она прошептала:
— Ну, Джордж, просто удивительно, что ты так легко меня нашел. Должно быть, от меня исходит некий магнетизм.
По иронической интонации я догадался, что она предупредила его, где ее искать. Затем она положила мою руку себе на талию, опустила голову на мое плечо — и обнаружила, что жестоко ошиблась. Однако она довольно легко справилась с этим потрясением и не торопилась сбросить мою руку. В этот момент кто-то еще влез внутрь и протиснулся в шкаф, пристроившись с другого бока миссис Карфакс.
— Привет, это ты, Роуда? — прошептал незнакомец. — Так Джордж первым тебя нашел?
— Это не Джордж, а мистер Лейн.
Парень, втиснувшийся в шкаф после меня, оказался Джеймсом Карфаксом. Интересно, что он принял меня за Джорджа, должно быть, он относится к очень благодушным мужьям. Сам Джордж появился третьим: не думаю, что он обрадовался, застав здесь целую компанию. Во всяком случае, после еще одного кона «Сардин», он предложил играть во что-нибудь другое (он из тех, кто обязательно должен руководить, даже если дело касается домашних игр). И он затеял ужасно грубую и шумную игру, где всем нужно было встать на колени и швырять друг в друга подушками. Он выбрал себе довольно жесткую подушку и устроил настоящую бойню, ревя от хохота, словно бык. Один раз он изо всех сил намеренно швырнул свою подушку мне в лицо. Я упал на бок — она попала мне в глаз, и на секунду я словно ослеп. Джордж разразился громовым смехом…
— Рухнул, словно сраженный смертельной болезнью! — в восторге заорал он.
— Урод несчастный! — сказала Лена. — Что за идея — выбивать человеку глаза? Тоже мне — только и хвастаешься своей необыкновенной силой!
С издевательской заботливостью Джордж похлопал меня по плечу.
— Бедный старый Пусси. Извините, старина, не хотел вас обидеть.
Я был взбешен, особенно из-за того, что он перед всеми назвал меня этой идиотской кличкой, и сказал с притворной сердечностью:
— Все в порядке, старина Крыса. Вы просто не рассчитали своих сил, вот ведь в чем дело, верно?
Джорджу это не очень понравилось. Что ж, учись сдерживать свой вульгарный язык. Я все больше думаю, что он ревнует меня к Лене. Не знаю, может, его просто раздражает то, что он не может понять, что нас с ней связывает.
Сегодня Лена спросила меня, почему бы мне не переехать к Рэттери и не пожить у них до конца месяца. Я сказал, что вряд ли это очень понравится Джорджу.
— О, он вовсе не против.
— Откуда ты знаешь?
— Я спрашивала его об этом. — Затем она серьезно посмотрела на меня и сказала: — Дорогой, можешь не беспокоиться. Я уже порвала с Джорджем.
— Ты хочешь сказать, что между вами что-то было?
— Да! Да, да! — взорвалась она. — Я была его любовницей. А теперь собирай вещи и уезжай, если хочешь! — Она чуть не плакала. Мне пришлось ее успокоить. Потом она сказала: — Значит, ты переедешь, да?
Я сказал: да, если Джордж ничего не имеет против. Не знаю, может, с моей стороны это неразумный шаг, но очень трудно устоять против Лены. Придется старательно прятать свой дневник; но здорово, что я буду находиться на месте: очень легко обсуждать несчастные случаи, но чертовски трудно подстроить подходящий «несчастный случай» для Джорджа. Например, я не очень разбираюсь в автомобилях, чтобы что-нибудь испортить в механизме машины Джорджа. А любой случай с машиной вполне подошел бы, насколько я понимаю. Может, жизнь в его доме даст мне необходимое вдохновение. Говорят, несчастные случаи происходят даже в благополучных семьях, а его семью никак не назовешь благополучной. С другой стороны, будет приятно находиться в одном доме с Леной; хотя, надеюсь, ей не удастся смягчить меня — в моем сердце уже нет места для любви — я одинок и должен таковым оставаться.
Провел приятный день на реке в лодке молодого Карфакса. Как я и подозревал в последний раз, когда выходил на ней, она не очень слушается руля, а значит, будет трудно управлять ею в бурную погоду. Я серьезно намерен взять с собой Фила: судя по всему, он этого очень хочет, но я все медлю с этим, наверное, потому, что в августе я должен был обучать Марти управлять лодкой, если бы… Тем больше оснований взять на реку Фила, мне нужно избавляться от гнета тяжких воспоминаний.
Сегодня вечером я размышлял, как мне удается выдерживать здесь день за днем, ненавидя Джорджа всеми фибрами своей души, так отчаянно и неистово, что я почти пугаюсь безмятежного выражения моего лица, когда случайно ловлю его отражение в зеркале. Я ненавижу его телом и душой и вместе с тем держу себя по отношению к нему без всякого сознательного контроля или скрытности и не испытываю нетерпения по поводу выполнения своего плана. Не потому, что я боюсь последствий, и не потому, что я уже не надеюсь найти правильного решения проблемы. И все же это правда — я склонен все оттягивать.
Полагаю, объясняется это следующим образом — как влюбленный часто медлит, не из-за своей нерешительности, а желая продлить сладостное предвкушение исполнения своих мечтаний, так и человек, который ненавидит, хочет насладиться своей ненавистью, пожирая глазами ничего не подозревающую жертву, прежде чем он приступит к акту, в котором осуществится его ненависть. Эта отдаленная параллель звучит настолько натянуто, что я не решусь поделиться ею с кем-либо помимо своего призрачного доверителя, этого дневника. И все же я уверен, что это так: меня можно обвинить в том, что я невротик, ненормальный оголтелый садист; но это так точно отвечает моим чувствам, когда я нахожусь рядом с Джорджем, что я сердцем чувствую, что это точное объяснение.
Разве оно не объясняет также и длительную «нерешительность» Гамлета? Интересно, предполагал ли какой-нибудь исследователь-филолог, что она была результатом его желания продлить ожидание мести, по капле насыщая никогда не надоедающий напиток ненависти сладостью этого ожидания, остротой предвкушения опасности? Не думаю. Для меня будет приятной иронией написать эссе о Гамлете, предложив эту теорию, когда я покончу с Джорджем. Черт побери, ума мне на это хватит! Гамлет не был колеблющимся, скромным и нерешительным невротиком. Это был человек, одаренный ненавистью, доведенной до совершенства. Все время, которое, по предположениям, он проводил в колебаниях, на самом деле он высасывал кровь из тела своего врага, окончательная смерть короля — не что иное, как отшвыривание его оболочки — шкурки плода, высосанного досуха.
Вот и говори об иронии судьбы! Вчера вечером за обеденным столом произошел чрезвычайно необычный разговор. Не помню, с чего началось, но все вдруг стали обсуждать право на убийство. Кажется, мы начали спорить насчет эвтаназии. Должны ли врачи в случае неизлечимой болезни «настойчиво бороться за сохранение жизни клиента»?
— Врачи! — воскликнула старая миссис Рэттери своим грубым голосом погонщика свиней. — Все они просто обирают людей, вот что! Шарлатаны. Я бы ни на секунду им не доверилась. Посмотрите на этого врача-индейца — как бишь его зовут? — расчленил свою жену на куски, которые спрятал под мостом.
— Ты имеешь в виду, мама, Бака Ракстона? — сказал Джордж. — Да, это довольно странный случай.
Миссис Рэттери хрипло усмехнулась. Я поймал заговорщицкий взгляд, которым она обменялась с Джорджем. Вайолет густо покраснела. Это был неловкий момент. Она застенчиво сказала:
— Я думаю, когда человек безнадежно болен, он имеет право просить своего доктора избавить его от страданий. А вы со мной согласны, мистер Лейн? В конце концов, мы же делаем это для животных.
— Доктора! — презрительно фыркнула старая миссис Рэттери. — Я ни разу в жизни не болела. Все эти болезни чаще всего только воображаются… — Здесь Джордж грубо хохотнул. — Позволь мне посоветовать тебе, Джордж, чтобы ты постарался обойтись без этих своих тоников. Такой крупный здоровый человек вроде тебя платит доктору, чтобы он дал ему бутылку подкрашенной воды — да еще для носа! Не знаю, куда идет ваше поколение. Сплошные ипохондрики!
— А кто такие ипохондрики? — спросил Фил.
Кажется, все забыли о его присутствии. Ему только недавно разрешили появляться на поздних обедах. Я увидел, что Джордж готов разразиться какой-нибудь грубостью, и поспешил ответить:
— Это люди, которым нравится считать себя больными, хотя на самом деле этого нет.
Фил выглядел озадаченным: он не мог себе представить, что кому-то нравится думать, что у него болит живот. Некоторое время разговор вертелся вокруг этой темы: ни Джордж, ни его мать не слушали, что говорят другие; они напористо придерживались своего образа мысли — если это можно так назвать. Я был раздражен такой бесцеремонной манерой ведения беседы и из чувства противоречия спокойно сказал, обращаясь ко всем сидящим за столом:
— Но если оставить в стороне неизлечимые случаи физического или психического заболевания, как быть с отъявленными язвами общества — людьми, которые превращают в кошмар жизнь окружающих их людей? Не думаете ли вы, что можно оправдать человека за убийство подобной личности?
Наступил любопытный момент тишины. Затем несколько человек заговорили одновременно.
— Я думаю, все вы становитесь просто ужасными. (Вайолет, очень тихо, вежливо, как и подобает хозяйке дома, но с плохо скрываемой истерической ноткой.)
— Да, но подумайте, как много… я хочу сказать, когда человек начнет… (Это Лена, задержав на мне взгляд, как будто она впервые меня увидела — или мне так показалось?)
— Ерунда! Пагубная идея! (Старая миссис Рэттери, явно шокированная: возможно, единственный человек, который продемонстрировал откровенную реакцию на мое замечание.)
Джордж и ухом не повел, очевидно и понятия не имея, что моя стрела была нацелена в него.
— У, Лена, какой он у тебя кровожадный, этот Феликс! — сказал он.
Для такого труса, как Джордж, очень характерно, что он никогда не осмеливался на столь резкие замечания, будучи со мной наедине, и даже в обществе прибегал к окольным путям — стрелял в меня, так сказать, из-за спины Лены.
Лена не обратила на его слова ни малейшего внимания. Прикусив губу, она по-прежнему пристально смотрела на меня задумчивым сомневающимся взглядом.
— Неужели вы действительно так поступили бы, Феликс? — наконец серьезно спросила она.
— Как именно?
— Уничтожили бы общественную угрозу — человека, которого вы описали?
— Как это типично для женщин! — язвительно вставил Джордж. — Они обязательно должны перейти на конкретные личности.
— Да, я это сделал бы. Такие люди не имеют права жить, — спокойно сказал я. — То есть мог бы это сделать, не рискуя попасть головой в петлю.
В этот момент в действие вступила старая миссис Рэттери:
— Значит, вы вольнодумец, мистер Лейн? И конечно, атеист, позволю себе заметить?
Поделиться книгой: