Костоглодов собрал со стола свои бумажки и вышел.

Головы ученых синхронно повернулись в сторону сидевших на отшибе Эрика и Ляльки. Сергеев встал и простер в их направлении обвиняющий перст: «Из-за таких, как ты, Иванов, — голубые глаза его фанатически сверкали, тускло-русые волосы слиплись неопрятными космами, — в народе крепчает антиголландизм!» «Точно!» — подтвердил сергеевский аспирант Карапузов, молодой человек без примет. Лялька сжала эрикову руку, но он этого не заметил. «А из-за таких, как ты, Сергеев, в народе крепчает нидерландизм.» Крамольное слово рухнуло на пол, как бетонная плита, и все, кроме Ляльки, Эрика и Сергеева, опустили глаза. Несколько мгновений двое последних жгли друг друга взорами, потом Лялька потянула Эрика за руку и вывела из комнаты. «Ну, нельзя же так, Эричка … — сказала она, — В КПГ ведь заберут!» Кровь била Эрику в виски семипудовыми кувалдами. «А если даже и не заберут, то все равно себе дороже — от стресса в сорок лет инфаркт получишь. — она остановилась и погладила его по плечу, а потом взъерошила волосы, — У тебя ведь каждый день, как последняя битва!.. Уж лучше б ты самбо своим заниматься продолжал — там пары бы и спускал!» — лялькины прикосновения оказывали на Эрика успокаивающее действие. Он с благодарностью посмотрел на нее: «Можно, я у тебя посижу, пока эти свалят? — (до конца рабочего дня оставалось минут десять), — Или тебе работать надо?» Пульс Эрика постепенно замедлялся. «Конечно, посиди … у меня как раз в комнате никого: Кузьмина больна, а Георгий Сергеич со своей группой в командировке.»

Они прошли по коридору — Лялька отперла дверь с табличкой 232а, за которой открылась большая комната, загроможденная до потолка приборами. «Твои соседи — они как, ничего?» — спросил Эрик, пока они пробирались в Лялькин закут; «Нормальные. — ответила Лялька, — Как говорится, общий враг сплачивает. — она имела в виду членкора Муддинова. — А как получилось, что ты с этими в одной комнате сидишь? Они ж из другой лаборатории.» «Черт его знает … Макаров давно обещал к своим пересадить, да все как-то не получается.» Лялькин стол стоял за ширмой в дальнем углу комнаты. Эрик сел на стул, расположенный сбоку от стола, и положил измятый лист с вычислениями на колени. «Кофе хочешь?» — «Кофе или желудин?» — «Кофе.» — «Хочу.» Лялька вытащила из-под стола допотопную электрическую плитку и воткнула в розетку, потом достала из ящика стола коробку с кофе. «Откуда у тебя?» — «Любовник на прощальное свидание подарил.» Эрик заглянул в коробку — кофе еле-еле покрывал дно. «Проверяешь, давно ли у меня был любовник? — догадалась Лялька, высыпая в джезву остаток кофе, — А, может, это не последний подарил, а предпоследний?» — она вышла за ширму, чтобы набрать воды. «Если бы предпоследний — то кофе бы уже кончился.» — «А, может, я любовников меняю, как перчатки?» Вернувшись, Лялька поставила джезву на плитку, села на стул и улыбнулась. «Как кофейные коробки.» — поправил Эрик, и они рассмеялись.

«Как протекает великая война с Иваном Ильичом?» — спросила Лялька. «Сегодня утром он хотел проверить у меня карманы, — отвечал Эрик, — а я ему сказал, что только в присутствии замдиректора по режиму.» «А он что?» — «А он ничего … ты что, не знаешь, что Волгин раньше одиннадцати не появляется?» Лялька осуждающе поджала губы: «Зря ты, Эрька, на рожон лезешь … разозлишь Волгина — худо тебе придется!» «Они меня не поймают. — спокойно отвечал Эрик, — И потом Иван Ильич только через день работает, а его сменщица — нормальная тетка.» «Нормальных вахтеров не бывает!» — по голосу Ляльки было слышно, что она осталась при своем мнении.

«Ты сейчас чем в смысле науки занимаешься?» — сменил тему Эрик. «Чем всегда — муддевиной. — кисло сказала Лялька, рефлекторно посмотрев на видеотон на своем столе, — Проверяю численно последнее муддиновское озарение.» «Ты ж говорила, Зачепин просил что-то посчитать.» — «Просил.» — «И что?» — «Пока ничего.» Лялька не любила говорить о незаконченной работе. «Зачепин — человек толковый, с ним можно иметь дело.» — заметил Эрик; «Ты это членмуду объясни — он же ревнивый, как вожак павианьего стада!» «Нет в жизни счастья.» — согласился Эрик, и они сокрушенно покачали головами.

«Хочешь задачку? — оживилась Лялька, — Докажи, что …» — она вытащила лист бумаги и начала писать.

«А пси удовлетворяет …»

«Ты откуда это неравенство взяла? — подозрительно спросил Эрик, — Опять членмудов сын кандидатскую одолеть не может?»; «Да нет, из зачепинской деятельности вылезло.» Эрик задумался. «Попробуй свести к вариационной задаче.» — «Это как?» — «А вот так.» Он придвинул к себе лист и приписал под лялькиным неравенством четыре строчки. «И что?» Он добавил еще строчку. «А ты сечешь … — восхитилась Лялька, — Спасибо.» «Кофе шипит.» — сказал Эрик, и она сняла закипавшую джезву с плитки: «Считай, что отработал ты свой кофе.» Они рассмеялись.

Лялька достала чашки.

«А почему ты бабошинскую Тоню Варварой называешь?» — вдруг вспомнил Эрик. «Как почему? — удивилась Лялька, — Ты что, 'Айболита' не читал?» «Нет.» — сухо ответил Эрик. «Ой, извини! — спохватилась Лялька, — Опять я, дура, забыла!» — она повернулась к Эрику спиной, чтобы скрыть смущение и налить кофе. «У нас в детдоме почти никаких книг не было, кроме сочинений товарищей Романовых. — сказал Эрик, — Я только в 9-ом классе начал читать, когда в математическую школу перешел.» Лялька пододвинула к нему чашку с кофе. «Это сказка Чуковского про звериного доктора. — объяснила она, — А еще у него злая сестра была, по имени Варвара.» «У Чуковского?» — удивился Эрик; «У Айболита. — хмыкнула Лялька и вдруг, заглянув ему в глаза, добавила, — Прости меня, Эрька, а?» «Я на тебя не сержусь. — он коснулся ее руки, — Никогда не сержусь.» «Ты вычисления свои на стол положи, а то закапаешь.» — заботливо сказала Лялька.

Некоторое время они с удовольствием пили кофе.

«Эрька, а ты своего отца помнишь?» — вдруг спросила Лялька. Эрик бросил на нее удивленный взгляд: «Нет. — он помолчал. — Мне о нем немного рассказывал мой тренер … они вместе за сборную России выступали.» «Что именно рассказывал?» Эрик подсунул пальцы под очки и устало помассировал веки. «Да, больше, ерунду всякую: какой мол отец был замечательный самбист и несгибаемый человек, да какую утрату понес спорт, когда его в Афганистан послали.» Лялька негромко рассмеялась: «Твои родители, наверно, были интересной парой: голландка-учительница и спортсмен по фамилии Иванов.» Эрик хмыкнул, но ничего не сказал.

Некоторое время они с удовольствием пили кофе.

«Хорошо с тобой, — вздохнул Эрик, отставляя пустую чашку, — однако идти мне пора … эти, поди, уже отвалили.» «Спасибо за задачку.» — сказала Лялька. «Спасибо за кофе.» — сказал Эрик. «Ты сейчас куда? К Светке?»; «К Светке. — он встал, — Так что сегодня нам в разные стороны.» «Тогда пока. — Лялька начала собирать свою сумку, — В понедельник увидимся.» Эрик взял со стола лист с вычислениями и вышел.

68 ступенек по лестнице вверх, 26 шагов по коридору направо. (Плакат «Повысим качество и количество исследований на 22.5 и 2.5 % соответственно!» немигающе уставился со стены.) Эрик отпер дверь 452-ой комнаты и зажег свет — за окном было уже темно. Он сложил черновики с вычислениями аккуратной стопкой в центре стола, а карандаш и резинку сдвинул на правый угол. Потом повесил сумку на плечо, взял авоську с продуктами из холодильника, погасил свет и вышел. В коридорах и на лестнице не было ни души — рабочий день кончился двадцать минут назад. Спустившись на первый этаж, Эрик подошел к проходной и сунул в окошко пропуск. «Стой! — раздался недреманный голос Ивана Ильича, — А ну, покажь сумку!» Тело вахтера, выдвигавшееся из окошка проходной, наводило на мысль о половом члене кобеля. Эрик опустил продукты на пол и раскрыл сумку. «Подождите секундочку, товарищ Иванов.» — неестественно вежливо прошипел вахтер и втянулся обратно в окошко. Стало слышно, как он звонит по телефону, а спустя девять секунд из коридора, ведущего на административную половину, выкатился замдиректора по режиму Волгин. «Позвольте проверить ваши карманы, товарищ Иванов.» — мягким, но твердым, голосом сказал замдиректора. Не вступая в пререкания, Эрик вывернул боковые караманы пиджака (носовой платок), карманы брюк (ничего) и внутренние карманы пиджака (бумажник). «Что это?» — подозрительно спросил Волгин, указывая на бумажник; «Бумажник.» — объяснил Эрик. «Под рубашку засунул … или в брюки! — кусал губы Иван Ильич, высунувшись из будки по самые бедра, — Обыскать бы паршивца надо, Сергей Федорович!» «Прикажете снять штаны?» — без выражения спросил Эрик. Наступила кульминация этого эпизода жизни: Эрик ждал, замдиректора думал — атмосферное электричество над их головами сгустилось до критической точки. Было слышно, как Иван Ильич старается не пукнуть от почти невыносимого напряжения чувств. «Спасибо, не надо.» — Волгин повернулся и пошел обратно в свой кабинет. Дернувшись, как марионетка, вахтер втянулся в будку. Окошко со стуком захлопнулось.

Эрик одел шубу, надвинул на лицо респиратор и вышел на улицу. Ветер стих, нежно-зеленые хлопья снега медленно планировали сквозь неподвижный воздух. По пустынному тротуару ездили снегоуборочные машины. Эрик торопливо зашел в цветочный магазин и купил букет гвоздик (минус два подарочных талона). У расположенного по соседству винного стояла толпа — мужики хаотично толкались и обильно выражались нецензурными словами. Пронзительно визжали несколько затесавшихся в очередь растрепанных женщин. Свет от редко разбросанных фонарей придавал пейзажу импрессионистический оттенок. Башня Лефортовской тюрьмы царила над городом черным зловещим столбом.

Эрик спустился в метро и, оберегая цветы растопыренными локтями, втиснулся в поезд в сторону Беляево. Обязательная Вечерняя Программа уже закончилась, телевизоры под потолком вагона смотрели на пассажиров мутными серыми экранами. Эрик достал из кармана «Коммунистический Спорт» и, удерживая букет зубами, развернул газету в поисках репортажа с турнира по мини-футболу в Киеве. Слева от него женщина в белой шубе читала последнюю страницу «Утренней Правды», справа от него мужчина в черной шубе читал первую страницу «Вечерней Правды.»

Новые Черемушки.

Как и следовало ожидать, Пиренеймаш обыграл СКА Брюссель.

Беляево.

Эрик вышел из вагона — лестница, подземный переход, лестница. Оказавшись на поверхности, он обошел людское море, колыхавшееся вокруг автобусных остановок, и поплелся по пешеходной тропинке сквозь примыкавший к метро микрорайон. Светкин дом ничем не отличался от своих соседей, кроме своего номера: белая коробка 6 подъездов на 15 этажей. Эрик вошел в четвертый подъезд, поднялся на девятый этаж и позвонил — дверь немедленно распахнулась. «Заходи.» — одетая в шелковый пеньюар Светка высокомерно отступила в сторону, оставляя между створкой двери и своим бюстом достаточно пространства, чтобы протиснуться боком. «Как ты провел день?» — она подставила щеку для поцелуя; «Хорошо. — поцеловал Эрик, — На.» «Ах, это очень мило с твоей стороны.» Светка величаво приняла гвоздики и посторонилась — Эрик протиснулся мимо бюста к вешалке. Он снял шубу и заменил уличные ботинки домашними тапочками. Светка встала в дверях кухни и сделала королевский жест рукой: «Продукты положи в холодильник.» Окутанный изысканным ароматом духов, Эрик протиснулся на кухню. «Шампанское — на стол.» Эрик послушно протиснулся в гостиную.

Стол был уже накрыт: фарфор, хрусталь, серебро, белизна салфеток. «Раскупорь шампанское, дорогой. — приказала Светка, — Я уже подаю жюльен.» «Слушаюсь.» — ответил Эрик. Хлопнула пробка, он наполнил бокалы. Разложив еду по тарелкам, Светка села на стул напротив него. «Салфетка.» — напомнила она, и Эрик расстелил накрахмаленную до картонной жесткости салфетку у себя на коленях. «За нас.» — Светка интимно подалась вперед (следя, однако, чтобы бюст не опрокинул посуду на столе) и подняла свой бокал; «За нас.» — согласился Эрик. Он выпил шампанское до дна и зачерпнул серебряной ложечкой из серебряного стаканчика дымящийся жюльен. «Попробуй рыбный салат. — с нехарактерной материнской интонацией вырвалось у Светки, но она тут же спохватилась, — Я надеюсь, ты чувствуешь себя хорошо.» «Хорошо. — подтвердил Эрик. — А как ты?» «Спасибо, я тоже хорошо.» — сдержанно кивнула Светка.

Сдавливаемый стальными обручами этикета, ужин шел своим чередом.

После второго бокала шампанского светкины щеки раскраснелись, а глаза заблестели. Бюст вздымался и опадал под шелковым пеньюаром. Она расставила чашки и подала чай с конфетами. «Остался ли ты удовлетворен, милый?» — спросила она про ужин, но намекая на что-то еще. «Не вполне, любимая. — галантно отвечал Эрик, — И, потому, с нетерпением жду десерт.» «Ха-ха-ха. — засмеялась Светка низким грудным голосом, — Я пойду, включу телевизор.» Она вышла из гостиной, и через секунду до Эрика донесся честный баритон заслуженного артиста Арнольда Выменева в роли замполита Правдюка. Эрик глянул на часы: до начала информационной програмы «Пространство» оставалось две минуты — он допил большими глотками чай, поставил чашку на стол и пошел в спальню. Светка лежала на двуспальной кровати напротив телевизора — пеньюар был уже расстегнут, но еще не распахнут. Эрик присел на кружевное покрывало. По экрану проплыли последние титры очередной серии телефильма «Девушка с улицы Рипербан», и возникла заставка телестудии «Останкино»: часы с секундной стрелкой, подползающей к числу 12. Три, два, один … зазвучала проникновенная музыка на фоне доброго лица Романова-старшего. «Здравствуйте товарищи. — сказала лощеная дикторша с деревянными, как у Буратино, волосами, — Мы начинаем передачу репортажем из реанимационного оделения Кремлевской больни…» «Иди ко мне!» — хрипло вскричала Светка, распахивая пеньюар, и с нечеловеческой силой дернула Эрика за руку. «… А теперь — новости из геронтологического отделения Кремле… Любимый мой, можно я тебя поцелую?… А теперь — краткий обзор почечной недостаточности Второ… Я хочу тебя, любимый, возьми меня скорей … А теперь наш спецкор в Киеве Якив Дилдо … глубже, глубже, ГЛУБЖЕ!.. Передаю слово нашему спортивному коммента… А-А-А!!!..»

«И, в заключение, погода на завтра. Кислотность снега 0.4 %, диоксин в Москве-реке — 2 условные единицы. Нервно-паралитическая компонента воздуха варьируется от 0.02 % внутри Садового Кольца до 0.01 % — в районе Измайловского Парка. Аммиак — 1 %. Концентрация летучих цианидов в воздухе северо-западных районов уменьшилась до безопасного уровня. В окрестностях Бульварного Кольца замечены мутантные крысы: жителям рекомендуется одевать по вечерам крысозащитную обувь и иметь при себе сыворотку. — дикторша испустила прощальную улыбку, — Желаю вам хорошо отдохнуть, дорогие товарищи.»

«Эринька, миленький, ну почему ты на мне не женишься?»

По телевизору начиналась передача о доярках из афинской области. Светкин пеньюар, кружевное покрывало с кровати и эрикова одежда были разбросаны по полу спальни. Опустив руку на пол, Эрик нашел пульт дистанционного управления и выключил телевизор.

«Эринька, ну чем я тебе не хороша?… Может, тебе не нравится, как я готовлю?» — «Нравится.» Они лежали нагишом на измятой постели, Светкина голова покоилась у Эрика на плече. «И как я в постели люблю, тебе тоже нравится … я же чувствую!» — «Нравится.» Вдоль левой стены спальни шли выровненные в линию книжные полки с выровненными в линейку книгами. У правой стены высился платяной шкаф с зеркалом в полный рост на одной из дверец. «И порядок у меня в квартире — ни пылинки не найдешь … что, не правда?» — «Правда.» «А сама квартира — двухкомнатная, в хорошем микрорайоне. Весной после дождя без респиратора гулять можно.» Эрик осторожно высвободил руку из-под светкиной головы и перевернулся на живот. «И работа у меня престижная … не говоря уж о том, что зарабатываю хорошо. — Светка привстала на локте и склонилась над ним, придавив бюстом. — Ты говорил, что только из-за моих статей Литературку выписываешь!» «Говорил. — согласился Эрик и сел на кровати. — Пойду-ка я приму душ.»

Когда он вернулся, Светка лежала на спине, закрыв лицо ладонями, что означало безутешное отчаяние. Эрик подобрал с пола пульт дистанционного управления и включил телевизор; потом присел на край кровати и коснулся кончиками пальцев ее живота. Вздрогнув, как от удара электрического тока, Светка отняла ладони от лица: «Если ты думаешь, что я буду обижать твоего Кота, то я не буду.» Эрик молча потянул ее за руку — не сопротивляясь, она встала с постели. «Если мы поженимся, то я разрешу тебе ночевать на твоей квартире одну ночь в неделю.» Он подвел и поставил ее перед зеркалом (телевизор вещал об успехах молочного дела в колхозе «Красная Эллада»). «Две ночи, если хочешь! — Светка торопилась, понимая, что через несколько секунд уже не сможет сказать того, что хочет сейчас. — Три ночи!.. Что ты со мной делаешь?! Эрька!.. Эринька … Любимый …»

«… хочу представить вам мать семерых детей, победительницу соцсоревнования, члена партии с 1985-го года … А! А! А! А!.. члена ЦК КПЕС, доярку-рекордсменку Афродиту Константиновну Панагакис … А-А-А-А-А!!!..»

«И, в заключение нашей передачи, Краснознаменный Хор Бактериологических Войск исполнит любимую песню Афродиты Константиновны 'Серая шинель'.

Ты с любовью сшитая, пулями пробитая,

С гордостью носимая в бурю и в метель.

С пожелтевшим воротом, сколько стоишь? Дорого!

Гордая! Солдатская! Серая! Шинель!»

«Ты уже уходишь, дорогой?» — Светка подобрала с пола пеньюар. «Да. — Эрик сидел на краю кровати, одевая брюки, — А то скоро закроется метро.» Усеянные бараньими спинами, на экране телевизора мелькали широкие панорамы греческих гор. Оптимистическая, но с грустинкой, музыка подчеркивала любовь греков к своей Малой Родине. «Ты можешь остаться ночевать.» — безо всякой надежды предложила Светка. «Кота нужно покормить.» Эрик прошел на кухню и достал из холодильника авоську с продуктами: «Тебе сыр, колбаса или кальмары нужны?» — «Нет, дорогой.» «Спинка минтая?» — Светка слабо улыбнулась, показывая, что оценила шутку. Эрик одел шубу, зашнуровал ботинки и аккуратно поставил тапочки во встроенный шкаф. «До свиданья, дорогой.» «Ты помнишь, что мы завтра идем в театр? — Светка печально кивнула. — Я позвоню в шесть.» — Эрик поцеловав ее в щеку, взял авоську с продуктами, надвинул на лицо респиратор и вышел.

Снег продолжал падать крупными хлопьями. Царило полное безветрие. Авоська тянула руку к центру Земли. Серые громады домов, сдавливавшие тропинку справа и слева, угрожающе глядели черными окнами. Ботинки утопали в трясине нерасчищенного снега. Далеко впереди светились тусклые огни Профсоюзной улицы.

В подземном переходе гуляли сквозняки. Протащившись по бесконечному коридору, Эрик вошел в метро. Пожилая служительница в грязном форменном респираторе спала в своей будке — седые волосы ее неопрятно свисали на лицо из-под фуражки. На платформе не было ни души.

Пришел поезд.

Эрик вошел в вагон, устало опустился на сиденье, снял респиратор и поставил авоську с продуктами на пол между ног. У него болела голова, от кислого шампанского начиналась изжога. По висевшему под потолком телевизору заканчивалась полуобязательная программа «Для тех, кто не спит». В дальнем конце вагона спал какой-то человек.

Эрик достал из кармана «Коммунистический Спорт» и стал дочитывать репортаж с турнира по мини-футболу.

Новые Черемушки.

Программа «Для тех, кто не спит» закончилась. Телевизоры погасли до утра.

Профсоюзная.

Спящий человек в дальнем конце вагона громко застонал, но не проснулся.

Академическая.

В вагон вошли парень с девушкой. Эрик закончил репортаж с турнира по мини-футболу и перешел к отчету о чемпионате Союза по фигурному катанию.

Ленинский Проспект, Шаболовская.

Парень с девушкой вышли. Спящий человек застонал еще раз. Эрик посмотрел на него внимательней: старик с измученным бледным лицом в черном пальто; на коленях — потертый кожаный портфель.

Октябрьская.

Эрик дочитал отчет о чемпионате по фигурному катанию, сложил газету и положил ее в карман. Старик вдруг открыл глаза, встал и, покачиваясь, подошел к двери.

Новокузнецкая.

Эрик подобрал с пола авоську с продуктами, вышел из вагона и направился к переходу на Горьковско-Замоскворецкую линию. Старик в черном пальто сначала тащился впереди него, потом отстал — однако оказался в том же вагоне, что и Эрик (поезд пришел не сразу). Они сели друг напротив друга. В дальнем конце вагона подгулявшая компания из четырех молодых людей пела хором чудную песню, начинавшуюся словами «За то, что только раз в году бывает май …». Старик откинулся на сиденье и закрыл глаза. Эрик развернул «Коммунистический Спорт». «… Но только не меня, прошу, не меня!» — нестройно выводили молодые люди.

Горьковская.

Подгулявшая компания вышла, в вагоне остались только Эрик и старик в черном пальто. Двери закрылись, поезд тронулся, старик громко застонал. Эрик оторвался от газеты. Старик застонал еще раз и, не раскрывая глаз, схватился за сердце. «Могу ли я вам чем-нибудь помочь?» — громко спросил Эрик, но ответа не получил. Он встал, нерешительно подошел к старику и коснулся его плеча: «Могу ли я вам чем-нибудь помочь?» Старик открыл глаза: «Спасибо, молодой человек.» «Спасибо, да — или спасибо, нет? — не понял Эрик, — Вам на какой станции сходить?» «На Маяковской. — старик тяжело дышал, — Я был бы благодарен, если б вы помогли мне дойти до дома.» «Конечно. — согласился Эрик, — Где именно вы живете?» Поезд тормозил, подъезжая к Маяковской. «Недалеко от метро … не волнуйтесь, это не займет много времени.» «Я волнуюсь не о своем времени, а о ваших силах. — поддерживая старика под локоть, Эрик помог ему встать, — Может быть, вызвать неотложку?» «Может быть … — старик снова схватился за сердце, — Давайте, сначала поднимемся по эскалатору.»

Они вышли из вагона. Старик побледнел до бумажной белизны и тяжело дышал. «Хотите, я понесу ваш портфель?» — предложил Эрик. На платформе не было ни души. Мрамор и металл блистали немыслимой, посреди остальной грязи мира, чистотой. «Зачем?! — вдруг встрепенулся старик, вырывая руку, — Зачем вам мой портфель!?» «Я думал, вам тяжело нести. — Эрик удивленно отступил в сторону, — Но если хотите, несите сами.» «Извините. — старик опомнился и опять схватился за сердце, — Извините, пожалуйста.» «Я не обиделся. — Эрик подхватил его под локоть, — Осторожно …» Они встали на эскалатор, старик сел на ступеньку. «Я вызову неотложку из телефона-автомата наверху.» — «Вызывайте, молодой человек …» Эрик протянул руку, чтобы помочь старику надеть респиратор — в воздухе начинало пахнуть аммиаком. «Подождите! — старик был бледен, как смерть, и тяжело дышал, — Подождите!» — повторил он, раздувая щеки. По мере того, как они поднимались, воздух становился холоднее и душнее. «Надо надеть респиратор.» — настаивал Эрик; «Подождите … — в третий раз попросил старик, — У вас хорошее лицо, молодой человек.» «Извините?» — переспросил Эрик. «Как вас зовут?» — «Эрик.» «У меня к вам просьба, Эрик …» — начал старик и опять умолк. Мотор эскалатора издавал ровное гудение. У Эрика начало жечь в горле. «Вы не можете говорить в респираторе?» — «У меня нет встроенного микрофона.» Жжение в горле быстро усиливалось. «Я не хочу показаться невежливым, — сказал Эрик, — но, пожалуйста, говорите быстрее!» Несколько долгих мгновений старик тяжело дышал, то ли не решаясь, то ли не в силах говорить, потом достал из внутреннего кармана измятый конверт и протянул Эрику. «Что это?» — «Адрес.» — «Зачем?» — «Отнести портфель.» Эрик сунул конверт в карман шубы. «Завтра до полудня. — старик поморгал слезящимися глазами, — Это очень важно!» Эрик надел на него респиратор, потом надвинул на лицо свой.

Эскалатор кончился.

Неся в левой руке авоську с продуктами и портфель, а правой поддерживая старика, Эрик дотащился до телефона-автомата, расположенного на площадке перед турникетами. «Что случилось?» — служительница выскочила из своей будки. «Вызовите неотложку!» — как только Эрик прислонил старика к стене, тот сполз вниз и сел на пол. Служительница схватила трубку телефона и набрала 03. «Не беспокойтесь, неотложка скоро приедет. — громко сказал Эрик, — В такое время суток у них почти нет вызовов.» — микрофон искажал голос, делая его резким и невыразительным. Старик ответил безмолвным взглядом слезящихся глаз. «Неотложка? — закричала в трубку служительница, — Человеку плохо в метро Маяковская! — она несколько секунд молчала, потом снова начала кричать, — Откуда я знаю его имя?! На площадке около турникетов! — она повесила трубку и повернулась к Эрику, — Сейчас приедут.» «Спасибо.» — ответил Эрик. Старик в черном пальто сдавленно застонал, повалился набок и скорчился на грязном полу. Эрик снял свою шапку и подсунул ему под голову. «Я позову милиционера. — сказала служительница, — Здесь неподалеку есть круглосуточный пост.» «Зачем?» — спросил Эрик; «Э-э … не знаю.» — призналась служительница. Старик закрыл глаза, воздух со свистом входил и выходил из фильтра его дешевого респиратора.

Прошло пятнадцать томительных минут. Старик лежал с закрытыми глазами и изредка стонал, служительница суетилась («Хотите, я еще раз позвоню в неотложку?»; «Может, все-таки, позвать милиционера?»; «Вот так и моя покойная мама неотложки не дождалась!»). Наконец, сверху от выхода к Залу Чайковского раздались голоса — Эрик и служительница синхронно подняли головы. По лестнице сбегали два парня с раздвижными носилками и молодая женщина с фонендоскопом на шее — из-под черных тужурок у всех троих высовывались белые халаты. «Это — больной?» — спросила женщина; «Да.» — подтвердила служительница. Санитары расставили носилки и быстро, как бревно, переложили старика — Эрик едва успел выхватить свою шапку. «Скорее.» — приказала женщина, и парни без усилия побежали вверх по лестнице. «Куда вы его? — спросил Эрик, — В какую больницу?» «Где место будет. — отвечала докторша, — А вы кто — знакомый, родственник?»; «Нет.» «Тогда чего беспокоитесь?» — она повернулась и, прыгая через ступеньку, побежала вслед за санитарами. Служительница с сожалением посмотрела ей вслед … приключение года закончилось неинтересно.

Эрик подобрал с пола авоську с продуктами и стариков портфель: «До свиданья.» — сказал он. «А я вас знаю. — служительница подошла ближе, — Вы всегда по пятницам поздно возвращаетесь.» «Правильно … — удивился Эрик, — а вы наблюдательная!» «А вот портфеля у вас обычно нет … только сумка через плечо и, иногда, авоська.» — служительница указала пальцем сначала на портфель, потом на сумку и, наконец, на авоську. «И это правильно. — согласился Эрик, — Ну, пока, до следующей пятницы!» «Я вас и в другие дни замечаю — иногда утром, иногда вечером.» — Служительница с гордостью поправила на лице дерюжный форменный респиратор. «Удивительно! — согласился Эрик, — Бывает же такое! Ну, я пойду.» «Сидишь тут, сидишь — скучно становится, вот на пассажиров и смотришь!» «Прощайте.» — твердо сказал Эрик и стал подниматься по лестнице, ведущей к кассам Аэрофлота. «Иной раз такие смешные физиономии попадаются — обхохочешься!» — закричала ему вслед служительница.

Снегопад продолжался; ни людей, ни машин на улице видно не было. Через три минуты Эрик уже подходил к своему подъезду. Вахтерша давно ушла — он поставил авоську и портфель на заснеженные ступени крыльца, достал ключи и отпер парадное. Один из лифтов стоял на площадке — Эрик зашел, нажал кнопку шестого этажа и сдвинул респиратор под подбородок. (Болела голова, изжога от шампанского достигла умопомрачающей силы.) Кабина остановилась. Эрик вышел — и сразу услыхал мяуканье. Торопливо достав ключи, он отпер дверь своей квартиры. «Мяу-у!» — сердито закричал на него Кот; «Сейчас! Сейчас!» — ответил Эрик и стал быстро раздеваться. На полу прихожей валялся большой кусок обоев, отодранный Котом от стены в знак протеста против опаздывавшего каждую пятницу ужина. «Бедный зверек! Бедный! — Эрик стащил ботинки и прошел босиком на кухню, — Сейчас я тебя покормлю, несчастная зверуш… черт!» — он споткнулся о вившуюся под ногами зверушку и чуть не упал. Включив кондиционер на полный забор внешнего воздуха, Эрик нагнулся за котячей миской, плеснул в нее воды из-под крана и поставил на плиту; потом разобрал продукты по соответствующим отделениям холодильника. «Мяу-яу-яу-я-а!!!» — возопил Кот с возродившейся надеждой, увидав, что одна спинка минтая осталась на столе. Эрик поводил над рыбиной кухонным счетчиком Гейгера (радиоактивность в пределах допустимого), разрезал на куски и бросил в закипавшую воду. Затем вымыл руки и отправился в туалет. Кот остался на страже возле своей миски. Выйдя из туалета, Эрик пошел чистить зубы. По квартире поплыл омерзительный запах вареного минтая.

Через пять минут котячий ужин был готов. Эрик снял миску с плиты (Кот яростно терся об его ноги), обдал рыбу холодной водой и извлек хребет — чтобы глупый зверь не подавился от жадности. Пока Кот ел, Эрик еще раз вымыл руки, принял соду от изжоги, переключил кондиционер на половинный забор внешнего воздуха с полной очисткой и постелил постель. Стариков портфель остался лежать на полу прихожей рядом с куском отодранных обоев. Эрик прошел в спальню, разделся, погасил свет и залез под одеяло. Минуты через три он почувствовал, как неслышно подкравшийся Кот запрыгнул на кровать, подлез, урча, под одеяло и прижался теплым меховым боком к ноге любимого хозяина. «Один ты меня любишь.» — сонно пробормотал Эрик.

Хорошо ли, плохо ли — но еще один день жизни был выжит. -

28 декабря

Чаще всего это был зоопарк. Иногда — кино. Очень редко — театр. И никогда — музей или картинная галерея.

Мамины волосы всегда были темными и вьющимися, нос — горбинкой, глаза карие, почти черные. Рот — с полными ярко-красными губами, большой.

И это всегда происходило у выхода (зоопарка, театра или кино). Они с мамой уходили, Человек В Сером Костюме входил. Входил один, без сына или дочки.

Входил, держа в руках небольшой серый пистолет.

Он пропускал маму и Эрика мимо себя, усмехнувшись бесцветными тонкими губами. А потом поднимал пистолет и спускал курок, посылая пулю маме в затылок.

И Эрик всегда (с криком) просыпался, не дожидаясь, пока кровь и мозг разбрызгаются по спине впереди идущего прохожего.

* * *

Ветер стучал в окно спальни. Стенные часы тикали в темноте. Шум машин проникал сквозь несуществующие поры оконного стекла. Потревоженный Кот недовольно мяукнул и выполз из-под одеяла. «Извини, серый. — хрипло сказал Эрик, — Опять я тебя разбудил.» Не ответив, зверь спрыгнул с кровати и растворился в черном душном воздухе.

Эрик перевернулся на живот и закрыл глаза.

Окончательно проснулся он часа через полтора — за окном было все еще темно. В стекла все также бились ветер и снег. Мех вернувшегося под одеяло Кота привычно щекотал правое колено.

Эрик медленно встал, оделся и вышел из спальни. На полу прихожей лежал вчерашний портфель — блестящая медная застежка выделялась на старой потертой коже. Недодушенное радио на стене кухни шептало передачу «Субботнее утро». Эрик переключил кондиционер на рециркуляцию воздуха, поставил чайник на плиту и сделал бутерброд с сыром. Завтрак. Туалет. Душ. Привычная рутина утренней жизни наводила на ложную мысль о вечности бытия.

Вытирая мокрые волосы, Эрик заглянул в стиральную машину: уровень грязного белья дошел до половины — пора стирать. Он насыпал порошок и открутил краны. Износившийся патрубок, соединявший кран холодной воды со шлангом, выпустил тонкую струйку. Эрик дернул облезлую ручку на передней панели машины — раздался шум набирающейся воды. Описав крутую дугу, струйка закончилась на заранее подстеленной на полу тряпке. Эрик накинул на плечи полотенце и вышел из ванной.

Он ссадил сонного Кота на пол и убрал постель. Оделся. Отнес полотенце в ванную. Вернулся. Сел за стол, взял чистый лист бумаги и каллиграфическим почерком вывел:

Дела на сегодня:

1) постирать белье;

2) заменить фильтр в кондиционере;

3) отнести портфель;

4) купить запасной фильтр, овощи, фрукты и что удастся;

5) снести рабочий костюм в химчистку;

6) приклеить на место отодранный Котом кусок обоев.

Кот запрыгнул обратно на кровать, свернулся в клубок и закрыл глаза. Немного подумав, Эрик вставил между пунктами 2 и 3:

2а) узнать, в какой именно больнице оказался старик;

Он подвел под списком черту и встал. (В ванной надсаженно взвыла одряхлевшая от многих лет непосильного труда стиральная машина.) Потом достал с антресолей картонную коробку с новым фильтром, принес на кухню и распаковал. Отключил кондиционер и отвинтил винты на его передней панели. Вытащил израсходованный старый фильтр (сквозь сетку сочилась бурая гадость), сунул в коробку и вставил новый. Через пару минут кондиционер уже гудел, выдавая на гора чистый ароматный воздух. (Шум в ванной изменился — стиральная машина сливала мыльную воду.)

Эрик убрал отвертку, сел за стол и выписал из телефонной книги номера всех больниц в разумной близости к метро Маяковская. (В ванной загудели краны — стиральная машина набирала воду для полоскания.) Потом придвинул телефон и снял трубку.

Через двадцать минут все 11 телефонов в списке были вычеркнуты — человека подходящего возраста, доставленного в подходящее время с сердечным приступом, не оказалось ни в одной из больниц. (Стиральная машина перешла на душераздирающий визг — выкручивала белье.) Эрик снова достал телефонную книгу и обзвонил оставшиеся 23 больницы — и обнаружил сразу пять таких больных. Он записал фамилии и принес из кармана шубы мятый конверт, данный ему стариком, — однако ни одна из пяти не совпала с фамилией адресата (Голубев О.С.). Фамилии и адреса отправителя на конверте не было.

Эрик сел. Разгладил конверт на столе и откинулся на спинку стула. Задумался, вспоминая вчерашние события. Кое-что казалось странным.

Например: старик стонет, входят парень с девушкой, потом они выходят — и старик стонет еще раз.

Или: в вагоне находится Эрик, старик и подгулявшая компания. Компания выходит, старик начинает стонать.

Затем — беседа на эскалаторе, вызов неотложки, ожидание, прибытие неотложки.

Эрик зажмурился, пытаясь вспомнить докторшу: около двадцати пяти лет, светлые волосы, на шее болтается фонендоскоп. Одета в черную тужурку, белый халат, серый респиратор. Бежит по лестнице, правая рука мотается в воздухе, левая — скользит по перилам.

Так, еще раз: левая рука скользит по перилам, правая — мотается, пустая, в воздухе.

Стиральная машина издала прощальный вопль и затихла. Эрик сходил, завернул краны и вернулся за стол. Некоторое время он сидел, не шевелясь, — думал. Потом осмотрел конверт: тот был распечатан.

Поколебавшись немного, Эрик вынул письмо — тетрадный листок в клетку, сложенный вчетверо:

Дорогие Олежек и Элеанорочка!

Я нахожусь в санатории всего лишь третий день, а уже заскучала. Делать здесь решительно нечего. С утра принимаем лечебные процедуры, днем гуляем, вечером кино — вот и все развлечения. Далеко гулять не отваживаемся, ходим по просеке шириной в сто метров, а справа и слева — непролазная тайга. Воздух, слава богу, чистый, давно таким не дышала. Однако радиоактивность — высокая, больше двадцати норм, так что каждое утро принимаем радиозерпин. Очень много животных: олени, лоси и даже кабаны — большей частью мутанты, конечно, но встречаются и нормальные. Все они практически ручные и, когда мы выходим на прогулку, то бегут следом и попрошайничают, а мы их кормим хлебом.

Лечебные процедуры, спорить не стану, мне помогают хорошо — особенно диализ. А вот с соседями по палате не повезло: все пятеро — простые, неинтеллигентные женщины. Меня они, по-моему, недолюбливают … но тут уж ничего не поделаешь, приходится терпеть.