Окончилось это печально: отпросившись в кусты по «уважительной» причине, злодей подло бежал, похитив одну из лошадей, офицерскую саблю Храповицкого и мою записную книжку. Там были только стихи и пара сердечных писем, но тем не менее я воспылал гомерическим гневом и ринулся в погоню. Не то чтобы очень уж хотелось кого-то там догонять (тем паче что тетерев и спаниель остались у нас!), но воспитательный пример командира должен был соответственно настроить подчинённых – французу спуску не давать! Нигде, ни в чём, ни при каких обстоятельствах! Вот, собственно, на этом я и погорел…

Обычно ежели мне куда очень надо, так на разборки собиралась вся партия, а тут… В общем, они почему-то решили, что это моё личное дело и в дуэли благородных господ прочим лезть неаристократично. Но драгунский полковник оказался лихим малым и сам напал на меня в чистом поле. Хладнокровно разрядив в противника оба пистолета (одна пуля пробила верх его каски, другая отстрелила левую шпору!), я принял сабельный бой, заставив наглеца искать спасения в бегстве. Однако же в лесу француз вновь перехватил инициативу…

Вот так, гоняясь друг за другом, с руганью и попеременным успехом, мы довольно далеко отошли от знакомой мне местности. Солнце нырнуло в серые тучи, лес густел на глазах, и сама природа русская, видимо, очень устала от нашей невразумительной беготни взад-вперёд по бурелому. Когда конь мой проявил первые признаки усталости (закусил удила, повернул голову и одним взглядом выказал всё, что он обо мне думает), я вдруг заметил за еловой порослью крепкий забор. Знать, и в этих дебрях живут люди, а там, где они живут, партизану всегда найдётся уголок отдохнуть и спрятаться, дабы с новыми силами…

Короче, я направил запыхавшегося скакуна к дикому хутору, под защиту родного сиволапого крестьянства. Да будь они хоть разбойниками в четвёртом поколении, неужели же посмеют отказать в помощи героическому защитнику Отечества в сей трудный для Родины час?! Надо только заманить француза поближе к частоколу, и сознательные поселенцы вмиг обрушат на голову супостата телегу с грибами, бочку сахарной свёклы или чем там они ещё промышляют…

Мне не довелось обучаться тонкостям сельского хозяйства, однако же в тактическом плане готов дать сто ходов хоть самому Наполеону! Я привстал на стременах и убедительной жестикуляцией на пальцах показал невоспитанному бонапартисту всё, что я думаю о нём, о его родителях, невесте, бабушке по линии матушки и всей их лягушачьей Франции в целом. О, поверьте, он меня отлично понял… Судя по тому, как побагровело холёное лицо полковника, в услугах опытного переводчика он не нуждался и за державу обиделся в достаточной мере. Его конь, загнанный не менее моего, из последних сил взвился на дыбы и, нехотя взмесив передними копытами воздух, понёс своего пылкого седока в последнюю атаку. Я поднял испытанный клинок, припал губами к эфесу и, взметнув шашку над головой, что есть мочи замолотил рукоятью в ворота:

– Открывайте, безобразники! Тут русский офицер заехал чаю попить, безотлагательно!

Враг приближался с неотвратимостью бригадной ревизии, а над заборищем наконец появились две-три небритые рожи. Я только-только успел приветственно улыбнуться, как француз налетел на меня, бешено махая саблей. От первого выпада я уклонился, два последующих довольно успешно парировал, на четвёртом… ему на каску обрушился здоровущий пыльный мешок! Несчастный свёл глаза к кончику носа, чихнул и несгибаемо хряпнулся вверх пятками в лопухи…

– Спасибо, братцы! Не дали пропасть поэту-партизану, а уж как узнает про вас государь Александр Первый, так и…

Что-то пыльное с неземной силой ударило меня по макушке, на секунду я узрел обоими глазами свой же курносый нос, а потом хищные одуванчики, оскалив пушистые рыльца, дружно бросились мне в лицо. Больше ничего не помню…

* * *

Пришёл в себя на холодном мраморном полу. Вокруг колонны, испещрённые птичками, цветами, непонятными фигурками и каракулями. Запахи сплошь незнакомые, то ли благовония иранские, то ли огурцы в маринаде прокисли. А надо мной стоит женщина красоты умопомрачающей, одетая не то чтобы много, но богато! В основном золото и драгоценные камни, ткани как таковой-то и нет почти – чистое блаженство для истосковавшегося по эстетизму гусарского взгляда.

– Здравствуй, – говорит, – Денис Васильевич, вот настала и моя очередь тебя от беды уберечь.

– Счастлив лицезреть, сударыня, но с кем имею честь? – ответствую, а сам поклон хочу изобразить да шпорами эдак звякнуть. Не тут-то было – всё тело загадочным образом скрючило, и – спасения нет, как ни выкорячивайся. Неприятно-с…

– Не напрягай стальные мышцы свои, ибо грядёт час великого испытания! Сам бессмертный Ра отвратит божественный лик свой, когда утратится тобою то, что так и не смогла вернуть Изида возлюбленному Осирису!

– Минуточку, минуточку… – хитро прищурился я. – Это, кажется, из Платона, мифы Древней Греции. Чего-то она там у него отстригла… А, волосы, пока спал! Парень как проснулся без косичек – сразу в слезы, но не волнуйтесь, потом пришёл Геракл, снял шкуру немейской гидры, спрял пряжу за весь гарем и опять всех спас! Особенно тех, кто сопротивлялся…

Женщина, округлив глаза, резко наклонилась вперёд и постучала мне пальцем по лбу. Видимо, звук её не удовлетворил. Она тяжело вздохнула, поправила сияющие ожерелья на загорелой груди и, выпрямившись, высокопарно произнесла:

– Имя моё – Клеопатра! Царица Верхнего и Нижнего Египта, из династии Птолемеев, властительница душ и сердец, воплощение мужских грёз, про меня ещё ваш Пушкин напишет…

– Сашка?! Ну, это тот ещё хлюст, наверняка что-то фривольное отчебучит!

– Подполковник, уймитесь! Как особа царского рода, я не привыкла повторять дважды. Конечно, ваш предок – большой авторитет, но, можно подумать, мне больше заняться нечем, как вас от проблем избавлять. В кои вы, господин мой, преотличнейше вляпываетесь обеими ногами… Итак, готовьтесь к худшему!

– К смерти? – сипло ужаснулся я, ибо не все мои долги перед Отечеством были искуплены в ту роковую годину. Я ведь и не женился-то ещё толком!

– Нет, речь вообще-то об ином…

– Ещё худшем?! Смилуйтесь, Клеопатра (простите, не помню по батюшке!), да что ж гусару хуже смерти? Позор, бесчестие, разорение, отказ красотки и обход в чинах я уж как-нибудь переживу…

– А потерю мужского достоинства? – злорадно сощурилась царица.

Долгую минуту я так и эдак прикидывал, что именно она имеет в виду…

– Ладно, побоку намёки, говорю прямым текстом – вас хотят кастрировать.

– …еня?… а что?… то я сделал?! – От шока в голосе моём прорезался пресноватый фальцет.

– О, всего лишь попали не в то время, не в то место и не в тот час…

– Клевета-а! Ей-богу, клевета! Война же кругом. Как я мог… попасть не туда?! Я уж и забыл, когда куда попадал…

– А самое главное, вы назвали не то имя! – Упорно не желая принимать моих оправданий, властительница Египта встала и, кажется, собралась уходить.

– Не бросайте меня! Я не хочу… меня нельзя… мне по уставу гусарской службы не положено-о-о!!!

– Держитесь спины врага вашего, – таинственно ответствовала великая Клеопатра, разворачиваясь задом и тая в золотом сиянии. Уф-ф… со спины она была одета ещё меньше, так что я дерзнул… – Э-э, постойте же! Давайте ещё немножечко побеседуем, пока меня не…

– Прекратите хватать меня руками, месье! – Над моим ухом раздалась французская речь, мгновенно приведшая меня в чувство. – Мы связаны вместе, но извольте соблюдать хоть какой-нибудь пиетет!

Египет исчез вместе с сиятельной Клеопатрой, особенно мне было жаль колонн с картинками – там миленькие такие уточки с цаплями попадались…

Мы с французом сидели связанные спина к спине на сырой соломе в каком-то занюханном овине. Шалею я от этих снов… Угораздило же прапрапрапрадедушку задействовать такую толпу знаменитостей на мою голову! Шагу ступить не даёт без присмотра, забодал уже! В гневе я сжал кулаки, вновь невольно коснувшись жёсткой задницы драгунского полковника.

– Э-э, прошу прощенья, месье, – поспешил извиниться я, ненавязчиво демонстрируя своё безупречное произношение. – Война пробуждает в человеке худшие инстинкты. Надеюсь, вы не в претензии?

– Пожалуй, нет… – раздумчиво ответил он. – Скажу больше, ваши грубые пальцы возбудили во мне воспоминания о более нежных и умелых ручках… Но что за чёрт! Для разбойника и партизана вы блестяще говорите по-французски.

– Благодарю! Только для офицера российской армии знание языков иноземных исключительным не является.

– Но… вы же все – северные варвары! Полулюди-полумедведи!

– А в рыло без пардону?! – естественно, обиделся я, но, усилием воли подавив праведное возмущение, продолжил: – Вас жестоко обманули, на самом деле мы очень интеллигентные и правильно держим нож и вилку за столом. Позвольте представиться: Дени Давидофф, поэт, гусар, дворянин, подполковник Ахтырского полка!

– Честь имею, месье! Я видел вас издалека и несправедливо принял за бандитского главаря. Моё полное имя Луи Жерар Филипп де Гётальс, драгунский офицер из Нормандии, – в свою очередь представился неприятель, хотя его имя было известно мне и ранее. Тем не менее мы вежливо кивнули и, вскинув головы, дружно стукнулись затылками. Взаимный стон и удвоенные проклятия только усилили пробуждающуюся взаимную симпатию. – Боюсь, господин партизан, что злодейка судьба коварно бросила нас обоих в засаду неблагодарной черни.

– Досадное недоразумение, не более… – нехотя поморщился я. – Русские люди скоры на расправу, но добры и отходчивы душою. Вот увидите, когда они поймут свою ошибку, так нас будут провожать пирогами и народными песнями! Их гневный пыл направлен лишь на врагов Отечества…

– Что ж, тогда до поры считайте меня своим пленником, месье Давидофф, – философски определился француз, привычно выбирая наиболее безболезненное решение проблемы и перекладывая всю ответственность на мои плечи.

– Не сомневайтесь, с вами будут обращаться долженствующим образом. Ибо, положив свою саблю к стопам императора Александра, вы таким образом… – Договорить мне не удалось, двери распахнулись, и четверо рослых мужичков дружно взяли нас под мышки.

Я радостно оповестил сиволапых о своём имени, национальности, чине, религиозной принадлежности, роде войск, реестровых данных, близости к государевому дому и… увы! Мои речи наглым образом игнорировались. Я не счёл зазорным повторить, но они и ухом не повели, напрочь опозорив меня перед хихикающим французским захватчиком.

Нас бесцеремонно выволокли вон и потащили через весь хутор. Всю дорогу я крыл безбожников отборным гусарским матом! Судя по скрежету их зубов, ругань моя достигала цели, а так как руки у мерзавцев всё равно были заняты, я выговорился за год вперёд. Драгунский полковник воодушевлённо попытался подхватить эстафету, но… полноцветные нормандские, испанские, неополитанские, каирские и даже греческие ругательства не имели для мужиков наших ровно никакого веса. Хотя лично для меня, к примеру, оказались весьма познавательными. Военные люди как передовые носители культуры и этикета везде одинаковы. Из любых наречий мира настоящий офицер в первую очередь запоминает слова любви и слова брани! Чем грязней и возвышенней, тем лучше. Всё прочее не столь полезно, а значит, учится как-нибудь… где-нибудь… без интересу.

На затерянном лесном хуторе оказалась всего одна изба, но здоровущая, как Исаакий! По двору бегали злющие собаки, в сарае мычали коровы, наши благородные кони, уже рассёдланными, были привязаны к забору, а в отдельном загоне мрачно топтался совершеннейше нечеловеческих размеров бык. Огромный чёрный гигант с лоснящейся шкурой, вывороченными ноздрями и рогами, изогнутыми на манер польской сабли.

Людей не было видно нигде – то ли спят, то ли прячутся. Странно это… Ни мужиков, ни баб, ни ребятишек, не хватало только для полного счастья действительно залететь в настоящий разбойничий притон. Мало ли их здесь по Смоленщине от закона хоронится? Но тяжёлый Рок подбросил мне куда более страшное испытание…

* * *

Нас волоком затащили в избу и бросили прямо на деревянном полу посреди горницы под ноги какому-то высоченному старцу. Я хоть и сам роста немаленького (на полвершка выше самого Наполеона!), сразу отметил нездоровый рост этого деда. Каланча, да и только! Одет в рясу чёрную, портки чёрные, ноги босые, грязные до черноты, а из-под спутанной седой бороды чёрный крест старообрядческий виднеется. В глазах огонь, а костистые руки дрожат так, словно задушить кого торопятся…

– Реките, чада, кто мужи сии? – неожиданно тонким, бабьим голоском спросил старец.

Один из нёсших нас мужиков похлопал себя по плечам, намекая на эполеты, и изобразил воинское отдание чести, брезгливо перекрестился и сплюнул.

– Бесчинного Магога рабы?! Вой и ратники коего кенезе ести оба?

Тот же крестьянин весьма недурственно изобразил благородную позу нашего любимейшего государя Александра и нагло выпяченное пузо Бонапарта с правой рукой за обшлагом мундира.

– Грешники! Друзи Антихристовы! Слуги Ваала! – возопил старик, драматически воздевая руки вверх и отставляя ножку. – Велик грех на них, и несть прощенце Божьяго!

Молчаливые (уж не немые ли?!) мужики поддержали дружным мычанием. Причём, насколько я в мычании разбираюсь, самым одобрительным…

– Друг мой, разве вы не собираетесь прояснить ситуацию перед этим… э… старейшиной? – деликатно поинтересовался полковник Гётальс.

– Увы, наверняка он не понимает французского, – вздохнул я.

– А-а… прошу прощения, а поговорить с ним по-русски вы не можете?

Я задумался. Вообще-то могу, конечно. Странно лишь, что такая простая мысль забрела не в мою голову. Наверняка просто случайно ошиблась адресом – с кем не бывает…

– Эй, почтеннейший! Я русский офицер, Денис Васильевич Давыдов! Гусар, поэт, партизан, в общем, человек выдающийся. Вы могли видеть меня в сражениях под Вязьмой, Гжатью, Калугой и Смоленском или слышать о подвигах моих у Знаменского, Монина и Юренева. В здешних лесах личность более чем популярная!

– Изыдите! – Старец величавым мановением мизинца выпер из горницы мужиков и самолично прикрыл дверь. – Да уж, знаем тебя, сокола залётного… – без труда переходя на нормальный, современный язык, деловито развернулся он. – Деньги-то где прячешь?

– Откуда деньги у бедного гусара?!

– А как же балы, красавицы, лакеи, тра-ра-ра? Я уж про вальсы Шуберта молчу, небось за всё платить надо… – проявляя завидную осведомлённость в светской жизни, промурлыкал дедок. Надо же, даже модные романсы знает… Его сухие, похожие на спицы пальцы бегло проверили меня на предмет утаения кошелька в самых неприличных местах. – А это кто с тобой?

– Французский полковник, как военнопленный он находится под моей защитой!

– Ну хоть он-то при деньгах?

– Месье Давидофф, скажите этому седому маньяку, чтоб перестал меня лапать, – грозно зашипел красный, как девственница, Гётальс, подвергнутый столь же унизительной процедуре. В карманах полковника оказались табакерка с нюхательным табаком, пара писем, локон любимой женщины и моя записная книжка.

– Цыц! – Старец ловко отвесил ему затрещину, но ушиб ладонь о драгунскую каску. – Ты что ж, подлец-иноземец, по России без золота ездишь?! А ты, дурила российская, столько французов на дорогах пограбил, а поделиться-то и нечем? Ох, не гневите Бога, господа военные…

– Никогда, старый хрен, никогда Денис Давыдов не привлекался даже по подозрению в соучастии в ограблении! – выгнув грудь до шестого размера, грозно возопил я, силясь порвать путы.

– Значит, везло… – глубокомысленно резюмировал злодей и, поворотясь к дверям, стукнул в них три раза.

Внутрь тихо заглянули те же молчаливые мужики.

– Сторожаще их, аки око ваше! Бо зело яры во зле мужи сии, и прискорбны разумом, и печать Сатанаилову на челе мают. А такоже греховны плотию!

Последнее предложение было произнесено особенно значимо и даже с драматическим оттенком гамлетовского трагизма. Крестьяне охнули, испуганно выкатив глаза, мелко крестясь в какой-то странной манере. Не по-православному и не по-католическому… Может, старообрядцы или сектанты, что, по совести говоря, куда хуже разбойников. Те хоть понятия имеют – усадят, выслушают, посочувствуют, успокоят. Нет, придушат-то потом в любом случае, но всё как-то по-человечески, по-людски…

– Ой!

Я нехотя оторвался от собственных размышлений на тему: «Романтизация разбойничьего образа на Руси в начале XIX века» и прислушался.

– Ой… – повторил драгунский полковник. – Месье Давидофф, вы опять меня щиплете.

– Прогну прощения, это чисто инстинктивно, по велению сердца, так сказать… – разом опомнился я.

– По велению сердца? Тогда продолжайте, друг мой…

– Я хотел сказать, что меня порой посещают вещие сны. И вот, не далее как час назад имел я встречу с самой царицей Клеопатрой, которая и присоветовала «держаться спины врага своего». Видимо, я принял её слова чересчур буквально…

– Да, да, понимаю… – медленно согласился француз. – Нам действительно должно держаться друг друга. Только вы меня больше не сжимайте…

– О, разумеется, и в мыслях не было!

– Лучше поглаживайте…

Мы распрекраснейше провели время. Полковник рассказывал о своей жизни во Франции, о военной карьере, походах и кампаниях, любимых лошадях, надоевших любовницах… и о том, как они за глаза называют Наполеона выскочкой! Я в свою очередь разболтал все несвежие петербургские сплетни и даже полушёпотом продекламировал знаменитую басню про Александра Первого «Голова и Ноги», за которую едва не загремел в Сибирь.

Дружба двух непримиримых противников на поле брани крепла посекундно, и наше взаимное приятствие было очевидным. Да и право, что в том странного, господа? Благородный полковник Гётальс был немногим старше меня, мы говорили на одном языке, оба давали присягу Марсу, оба служили в кавалерии, оба не мыслили иной карьеры, кроме военной, и, в конце концов, сердца наши были почти одновременно уязвлены гордыми красавицами…

«Неужто думаете вы, что я слезами обливаюсь, как бешеный, кричу: увы! и от измены изменяюсь?» – на этой благодатной теме мы застряли часа на два. Да что говорить, доподлинно известно, что любой мужской разговор на любую тему всенепременно съедет на дам-с! Уж такие они существа, созданные нам на погибель, и нет от них спасения даже в гробу… А вот радость и счастие есть! Опытный в куртуазных делишках француз даже подсказал мне пару оригинальных (прошу прощения!) любовных позиций: «драгунская нетрезвая с разбегу» и «кавалерийская с подскоком без седла». Стыжусь признаться, но у нас в полку о таком и не слыхивали…

Поучительная беседа была прервана скрипом двери и появлением всё того же сурового старца-вымогателя. Следом за ним в горницу стали торопливо просачиваться серые люди. Ей-ей, иного определения я для них не нахожу. Одеты в длиннющие рубахи, лица постные, без кровинки на щеках, ходят медленно, семеня, словно ёжики на сносях. Бабы в платках чёрных, все плоскогрудые, как лавки, мужики с глазами тоскливыми, у каждого в руке дудочка либо сопелка деревенская. Выстроились рядком вдоль стен, что-то шепчут про себя, вроде молятся, но слова непривычные. Не «Отче наш, иже еси на небеси…», но ритмика похожая, только неприятная почему-то…

– Какие печальные люди попадаются у вас в России…

– Ну, не каждый же час им с балалайками прыгать! Может, некоторое серьёзное событие планируется…

– Похороны?

– Не обязательно.

– Массовые похороны?!

По правде говоря, я спорил лишь для проформы, правота французского полковника была чересчур очевидной. Налицо явное упадничество духа, пораженческое настроение и полная апатия к политической обстановке в стране. Плюс ко всему – ещё ведь и трезвые все, как стёклышко в монокле! Признайте, сие сочетание для народа нашего суть есть нехарактерно…,

– Гой еси, селяне? – припоминая нужные слова, громко поинтересовался я. – Пошто рожи кислые, хоть капусту квась?! Нешто пшено грозой побило али коровы в отёл не пошли, а не то бабы лаской не радуют?

От последнего предположения физиономии окружающих повело судорогой. Не от смеха, от… не знаю даже чего, но глаза повыпучивали все, а мужики по полбороды себе в рот засунули, лишь бы смолчать…

– Шутка сие! Вижу, вы своих жён голубите… Вона как рьяно прижимаете, да только кормите плохо – не везде круглы, а?!

Мой ободряющий смех поддержал лишь ничего не понимающий Гётальс. Бабы в ответ так заскрежетали зубами, что мы быстренько заткнулись.

– Ничего не понимаю… Можно подумать, здешний люд ещё в позапрошлом веке живёт, а не при просвещённом правлении государя Александра Первого.

– Кто рек имя Антихристово?! – тонко взревел писклявый голос.

– Он! – дружным хором подтвердили все, указуя на меня обличительными перстами.

Всё тот же старик с горящим взором и дурными манерами шагнул вперёд, простирая руки в стороны:

– Чада мое! Зрите на сынов аспидовых, извергнутых из чрева смердящего! Един медноголов, един чёрен и кудряв, аки бес. Страшитесь и взора их, ибо семя оно злонравное и кипучее!