Я своего отца увидел, когда мне было двадцать лет. Причем я сам его разыскал через справочную службу. По имени, отчеству и фамилии. Позвонил, сказал, что я его сын. Договорились о встрече у памятника Маяковскому. Придя к памятнику, я обнаружил свою копию, только старше на пятьдесят лет.

- Знаешь, - сказал он мне, - раньше я думал, что твоя мать врет, что ты от меня, а теперь вижу, что она правду говорила.

Оказалось, что мой папаня был женат семь или восемь раз и детей у него от разных браков штук семь или даже девять. Не хотелось бы быть похожим на него.

Отца мне заменил дед. Вспоминаю деда. Относился я к нему хреново. Мне казалось, что он меня мучает. Например, он чинил на балконе мой велосипед и заставлял подавать ему ключи. Я ненавидел это бессмысленное стояние с гаечными ключами в руках. Полагаю, дед меня по-своему любил. Просто хотел достойно воспитать. "Настоящего мужика" из меня сделать. Что и говорить, ему это не удалось.

Замечательная, полная драматизма история произошла с моим дедом сразу после войны. Он служил в Новороссийске. Помимо военных обязанностей дед обучал солдат плаванию. Надо ли говорить, что сам он плавал отменно. Однажды он купался в море, аккуратно сложив матросскую форму на берегу. Выкупавшись, дед вылез из воды и увидел двух беспризорников. Беспризорных детей после войны было очень много. Спали они где придется и пробавлялись чем Бог подаст. Беспризорники слезно попросили моего деда поймать им краба. Есть они хотели очень. Мой дед пожалел их и пошел обратно в воду. На этот раз он нырнул с пирса. Он знал, что недалеко затонул небольшой катер. И крабов внутри затонувшего катера видимо-невидимо. Нырял мой дед замечательно. Мог задерживать дыхание больше чем на минуту. Катер лежал на небольшой глубине, завалившись на бок. Дед заплыл через выбитый иллюминатор в трюм. Крабы там ползали огромные. С тарелку величиной. Дед схватил двух и сунул себе в плавки. А клешни оставил снаружи, перетянув их веревочкой, чтобы не укусили. Тогда у плавок не было резинок. Они на веревочке держались. Сделав дело, дед захотел выплыть из трюма. И вдруг понял, что потерял иллюминатор, не знает, куда плыть, как на воздух выбраться. Представьте себе положение. Полумрак, вода давит на уши, воздух кончается, и нарастает паника. Дед попытался взять себя в руки. Но сделать это было сложно. Потому что мерзкие крабы освободили клешни и стали кусать его туда, куда и подумать страшно. Дед под водой начал суетиться, пытаться вытащить крабов из плавок и на этом потерял последние силы. В глазах у него потемнело. Понял он, что никуда ему из этого катера проклятого не выплыть. Воздуха уже не осталось. Вода стала сильнее давить со всех сторон. И вдруг дед заметил неяркий свет. Оказалось, он не там искал иллюминатор. Не в той стороне. Дед рванул и выплыл-таки из трюма. Еле живой добрался до берега. Глотая воздух, как рыба, выполз на гальку и там же и упал. Над ним склонились беспризорники, жалея его. Пытались чем-то помочь. Дед отдал им крабов. Они съели их вместе с панцирем и клешнями.

Я, Ковров и Баранов выдвинулись на дискотеку в город Клин. Самая чистая одежда. Запах одеколона и ожидание чего-то очень приятного. Все той же дорогой дошли до шоссе. Ненадолго задержались возле сухого камыша, торчащего из небольшого болотца. Баранов достал зажигалку "Зиппо" и поджег камыш. Горело красиво. Каждый из нас взял в руку по горящей камышине. Устроили небольшое скромное факельное шествие. Ковров обгоревший камыш выкинул на обочину. Баранов метнул своим огрызком в меня. Я увернулся.

Дошли до шоссе. Стали голосовать, вытянув руки. Машины с шумом проезжали мимо. Никто не хотел останавливаться.

У меня в жизни был такой период, о котором никто не знает. Я хипповал. Хипповал скромно, тихо и не привлекая к себе внимания. Мне всегда нравились фильмы и книжки, в которых герои бросали все свои дела и шли по свету куда глаза глядят. Книжки тогда были моими единственными воспитателями. Я решил повторить поступок героев-романтиков. Собрал в сумку от противогаза вещи, положил туда батон хлеба и вышел из дома. От Тушино, где я тогда жил, я дошел пешком до метро "Сокол". Затем свернул на Ленинградское шоссе и пошел вперед по обочине. Я ждал приключений. Через какое-то время, проведенное в дороге, я натер себе ногу. Приключением назвать это было сложно. Уже в дороге я решил, что дойду до Питера. Когда у меня появилась цель, двигаться стало как-то веселее. Час спустя я решил голосовать. Хиппи я, в конце концов, или не хиппи? Почти сразу остановилась машина. В салоне сидели два хохла. Меня пустили на заднее сиденье.

- Куда едешь? - спросили хохлы.

- В Питер.

- Зачем?

Тут я призадумался. Когда я думаю, выражение лица у меня своеобразное. Немного тупое. Хохлы, наверное, решили, что я от них что-то хочу скрыть. Они насторожились.

- Я в театр Ленсовета еду. Хочу спектакль "Овод" посмотреть. С Боярским.

Зачем я про спектакль придумал, не берусь объяснить. "Овод" я видел до своего романтического путешествия в Москве на гастролях Ленсовета. В главной роли - Михаил Боярский, весь в черном.

- Я вообще-то сам артист, - продолжал врать я. - Мне даже билета не надо покупать. Я на спектакль "Овод" по своему удостоверению пройду.

- Покажи удостоверение, - сказал один из хохлов.

Я сунул руку в сумку от противогаза и достал красную книжечку. Это было удостоверение моего хорошего знакомого. Документ с фотографией. Со снимка глядел бородатый человек. На меня он был совсем не похож. Хохлы отдали мне удостоверение, переглянулись, но ничего не сказали. В салоне висели на плечиках два костюма. Пиджаки и отутюженные брюки. Я старался их не помять. Поэтому сидел не двигаясь, сложив руки на коленях.

Потом хохлы стали меня пугать.

- А тебе не страшно? - спрашивали они, оскалясь. - Завезем куда-нибудь и грохнем.

Я, честно говоря, струхнул. Хипповать мне нравилось все меньше и меньше.

- Останови машину, - попросил один хохол другого хохла.

Когда машина встала, мне сказали:

- Пошел вон.

Я с радостью подчинился этому приказу. Вылез на шоссе, посмотрел на утреннее солнце и вдруг почувствовал жуткую усталость. Понял, что прохипповал всю ночь и все утро, ни разу не сомкнув глаз. Вернуться домой другого желания не было. Перешел на другую сторону шоссе и поднял руку. Остановилась вторая проезжавшая машина.

- Мне в Москву.

- Мы в Солнечногорск. До электрички можем подбросить.

- Давайте.

Меня пустили в салон. На водительском сиденье - женщина, на соседнем мужчина. Муж учил жену управлять автомобилем. Машина двигалась медленно и рывками. Я моментально заснул. Когда меня растолкали, солнце было уже высоко. Автомобиль стоял напротив платформы. Я вылез наружу, забыв поблагодарить добрую семейную пару. Вернулся в Москву на электричке, зажатый людьми, едущими в столицу.

Несмотря на неудачный опыт, я предпринял еще одну попытку совершить путешествие. На этот раз я отправился на речку Истру. Взял с собой покрывало и гитару. Воображение рисовало радужные картины. Я оказываюсь на берегу Истры, сразу же нахожу добрых, веселых друзей. Сажаю их на мое покрывало, и всю ночь они радостно слушают, как я пою им песни. Или же такой вариант. Я прибываю на Истру и тут же каким-то фантастическим способом добываю себе ночлег и еду. Ну и еще пара занятных и безопасных приключений. На деле все вышло иначе. Закутавшись в тонкое покрывало, я отбивался от комаров всю ночь напролет. От Истры веяло жутким холодом. Гитара отсырела. От постоянного курения меня уже тошнило. Утром я встал совершенно разбитым. Еле домой доехал.

Зачем, спрашивается, я решался на эти дурацкие поездки? Возможно, мне казалось, что мир - это мой дом. Что он благожелательно ко мне настроен. Нет, я не убедился в обратном. Я просто понял, что мир ко мне безразличен. Безразличен, и все.

Темнело. Второй час я, Ковров и Баранов ловили машину, чтобы отправиться на дискотеку в город Клин. Водители делали вид, что они нас не замечают. Будь я владельцем автомобиля, я бы тоже не остановился. Стоят на обочине три мужика. У Баранова вообще вид зверский. Сапоги-казаки и надвинутый на глаза капюшон. Таких посадишь в машину, а они ударят тебя по голове молотком и выкинут где-нибудь в темном лесу. Стало совсем темно. Свет фар не позволял разглядеть автомобили, которые проезжали мимо нас.

- Еще немного поблядуем и домой пойдем, - сказал Баранов.

Возвращались в родимый дом отдыха молча. Даже известный балагур Ковров погрустнел. А он всегда поражал меня своей кипучей энергией. Появлялся неожиданно, нес околесицу, но его присутствие сразу поднимало настроение. Я заметил, что не только на меня он так действует. Люди любят Коврова именно за это качество. Высказывания его можно записывать в книгу. Когда я вместе с Ковровым служил в армии, он тоже помогал людям жить. Я имею в виду - не какими-то конкретными делами, а просто тем, что он есть. Существуют такие типы, которые появляются, ты с ними беседуешь и все равно чувствуешь себя одиноким. С Ковровым этот номер не пройдет. Его всегда рады видеть в любой компании. Он оживляет ее. "Оживляет" - очень точное слово.

Ковров считает меня своим лучшим другом. Я его, в общем, тоже. Однажды, кстати, Ковров почти отбил у меня девушку, но девушке стало плохо.

Мы закончили школу. В первый раз собрались после выпускного вечера, и я понял, что влюбился в Тоню. Тоня - еврейская девушка с густыми каштановыми волосами и слегка выдающимися скулами. Цвет лица у нее был как у младенца. Глаза огромные. Говорила она всегда с какой-то даже неприличной прямотой. Она была из семьи врачей. Может быть, прямолинейность ей досталась по наследству.

Я был удивлен, когда понял, что она мне тоже симпатизирует. Вместе с папой, мамой, сестрой и еще какой-то женщиной Тоня жила в старом доме в самом центре Москвы. Я довольно часто приходил к ней. Меня оставляли обедать. Однажды я опростоволосился. Пришел и радостным тоном сказал:

- Поздравляю вас. Христос воскресе.

Члены Тониной семьи посмотрели на меня как-то странно. А Тоня отвела в сторону и прошептала:

- Мы Пасху не празднуем.

Оказалось, что они евреи. До того момента я об этом и не догадывался. То постное печенье, которое я часто у них кушал, оказалось мацой.

Всякий раз, когда я собирался домой, Тоня выходила на лестничную клетку проводить меня. И каждый раз я целовал ее взасос. Одно свидание, один поцелуй. Почему-то я так для себя решил. Один поцелуй, и не больше. Хотя Тоня, полагаю, была бы не против увеличить количество поцелуев.

Наверное, из-за моей нерешительности, а может быть, просто от врожденной любвеобильности Тоня стала встречаться со своим атлетическим однокурсником. Не помню, как я об этом узнал. Я со своим одним поцелуем за свидание не мог конкурировать с накачанными однокурсниками.

Как-то сами собой наши свидания прекратились. Наступила зима. Я лег в больницу косить от армии. Мои одноклассники, в том числе Ковров и Баранов, собрались на вечеринке. Встреча происходила недалеко от школы, в маленьком двухэтажном особнячке, откуда недавно выехала какая-то организация.

Из напитков у моих одноклассников был только коньяк. Строгий и благородный напиток. Сначала все веселились в бывшей бухгалтерии. Танцевали на столе и оглушительно орали. Потом, разбившись на пары, разошлись по комнатам. Ковров сразу положил глаз на мою Тоню. Тоня к тому времени была навеселе. Ковров показал ей свою заначку - бутылку коньяка. Тоня, покачиваясь, послушно пошла за ним. В каком-то бывшем кабинете Ковров прижал Тоню к стене и попытался снять с нее одежду. Тоня не сопротивлялась, и только чуть позже Ковров понял почему. Она пила из горлышка коньяк. Довольно быстро она выпила всю бутылку. Забегая вперед, скажу, что алкоголь в таких количествах она принимала первый раз в жизни. Коврову, конечно, не понравилось, что коньяк закончился, но он подумал, что в сильном Тонином опьянении есть большой плюс. Он повалил Тоню на банкетку и стал расстегивать на ней пуговицы. Но через несколько секунд обнаружил, что Тоня - это не Тоня вовсе, а какой-то манекен. Она отключилась. Дышала неслышно, была абсолютной куклой. Ковров убрал руки, и Тоня сползла с банкетки на кафельный пол. Сползла и замерла там в позе брошенной куклы. Ковров перепугался. Стал звать на помощь. Полуодетые пары шли на его крики долго и неохотно. Когда все собрались вокруг Тони, оказалось, что она почти уже не дышит. Последовала паника. Тоню подняли на руки и понесли на улицу. У выхода Котова заорала, чтобы не выносили вперед ногами. Вышли на мороз, держа бездыханную Тоню на плечах. Позже среди моих одноклассников этот момент будет называться "Торжественный Вынос Тони". Поймали такси. Почему-то повезли Тоню домой к моей однокласснице Котовой. Может, спьяну, а может, и правильно сделали, что повезли.

Мать Котовой сразу вызвала реанимацию, а заодно и позвонила Тониному отцу - профессору медицины. Представьте, вы отец, и вам говорят, что ваша дочь умирает, просто представьте, что с вами будет. Не таков был Тонин отец. Когда он приехал (кстати, прибыл он быстрее реанимации), всех поразила его невозмутимость. Он справился о том, что произошло, и начал спокойным голосом отдавать команды. Он приказал Тоню раздеть и положить в комнате с открытыми настежь окнами. Что и было сделано. Прибыли реаниматологи. Они поставили голой Тоне капельницу. Один из реаниматологов почему-то засмущался и проговорил:

- Может, вы ее прикроете?

Тонин папа разрешил принести только крохотное полотенчико. Полотенчико положили на красивую Тонину попу. Основательно продрогшая Тоня, не приходя в сознание, перевернулась на бок, стянула полотенце со своей красивой попы и попыталась в него укутаться, натягивая на плечи.

Стыдливый реаниматолог только махнул рукой.

Закончилось все нормально. Тоня пришла в себя, и отец увез ее домой. После того случая она лет пять не брала в рот спиртного.

Эту историю рассказал мне сам Ковров. Ему и в голову не пришло, что я могу ревновать или испытывать какие-то другие чувства. Такой уж он человек.

Между прочим, Ковров человек очень творческий. Вместе с еще одним москвичом они сочиняли в армии роман с продолжением. Роман назывался "Эти веселые скаты". По жанру это была эротико-шпионская проза. Что-то среднее между романами Флеминга и заметками в газете "Спид-Инфо". Цитировать нет возможности, но это было нечто в следующем духе: "Джон, он же агент английской разведки, и Дженни (агент разведки французской) лежали полуобнаженные под жарким солнцем Малибу. Дженни загорала, подставив свои выпуклые прелести слепящему солнцу. Джон попивал мартини, который обжигал холодом его губы. Дженни лениво, со вздохом, повернулась на бок, и бретелька упала с ее плеча. Джон бросил взгляд на Дженни. Горячее желание захлестнуло его. Он поднял свое мускулистое, загорелое тело с шезлонга и лег, прижавшись к Дженни своей упругой плотью. Он осыпал нежными поцелуями ее шею с едва заметным золотистым пушком. Дженни тяжело задышала..."

В армии у нас был ансамбль. Мы играли в доме офицеров. Старались чаще репетировать, чем бывать в казарме. Ко Дню Военно-Воздушных Сил мы подготовили целую музыкально-драматическую программу. Кульминационный момент программы мы начальству не показали. По нашей задумке, он должен был произвести настоящий фурор. Что сказать, мы своего добились. Была переделана песня группы "Queen". Вместо "...we will we will rock you..." припев звучал примерно так: "...все съем сам, хоть лопну..."

Начался концерт. Обязательные патриотические стихи. Речь начальника части. Жены офицеров показали что-то такое. Затем дочери офицеров исполнили танцевальную композицию. А после в зале погас свет. Солдаты засвистели и застучали сапогами. И тут мы, стоя у микрофонов, и человек за ударной установкой стали отбивать незабываемый ритм. Вспыхнул яркий свет на сцене. И, торжественно ступая, появился Ковров. Голый по пояс. Торс его был перетянут солдатскими ремнями. За спиной, растянув на расставленных в стороны руках, он держал флаг ВВС. Зал взорвался. Орали так, что у меня заложило уши. Ковров не хуже Фредди Меркьюри носился по сцене и делал оригинальные движения тазом. На каждое движение зал отвечал дружным воплем. Ковров замер на самом краю сцены. Солдаты вскочили на ноги. Сержанты в проходах кричали, приказывая им сесть. Пустой труд. Зал бесновался до самого конца песни. Ковров стал настоящей звездой в нашей военной части. Нам за выходку с флагом ВВС сильно досталось. Но это уже неинтересно.

Вернулись в дом отдыха злые. Пить не хотелось. Легли спать. Мы с Ковровым - на одной кровати, Баранов - отдельно. Долго ворочались. Заснули. Сновидений не было. Хотя обычно мне снятся оригинальные сны. Такой вот сон. Я в магазине готового мужского платья, и мне нужно выбрать строгий костюм. Продавцом в этом магазине работает мой бывший начальник. Он лебезит и заискивает. Говорит комплименты и таскает все новые и новые модели костюмов. Но ни одна из предложенных троек мне не нравится. Я выхожу из примерочной, сквозь толпу покупателей проталкиваюсь к вешалкам и тут понимаю, что на мне только белые мятые трусы-боксеры. Все покупатели смотрят на меня. Мне становится очень стыдно. Вдруг я обнаруживаю, что у всех скалящих зубы покупателей лицо моего бывшего начальника.

Кстати говоря, костюм я в своей жизни носил только один раз. Рок-группа наша никак не называлась. Мы не выпустили ни одного диска и не дали ни одного концерта. Было несколько репетиций. Проходили они следующим образом: по команде гитаристы, ударник и вокалист начинали петь и играть что кому вздумается. Заканчивали тоже по команде. Впрочем, по опыту знаю, что многие молодые группы не умеют даже этого. Репетиции репетициями, но нужно было на что-то жить. Каждый из нас зарабатывал как мог. Я, как и большинство граждан, решил заняться бизнесом. Собирался съездить в военную часть, где провел первые полгода службы, и установить контакты для последующих выгодных сделок. У бас-гитариста - рыжего высокого детины - я попросил костюм. Без костюма в часть, где я вымыл немало туалетов, являться было неправильно. Костюм был цвета, который трудно описать. Нечто бурое в светлую полоску. Рыжий бас-гитарист сказал, что он в этом костюме отмечал выпускной вечер. Я представил его в этом костюме. Учителя, должно быть, были сильно напуганы.

Ранней весной я в костюме бас-гитариста и в пальто с рваной подкладкой ехал в поезде в свою учебку в город между Петербургом и Москвой. Несмотря на крайне неприятные воспоминания о днях, проведенных в учебной части, я чувствовал нечто вроде ностальгии. Воздух становился все более влажным. Я курил в тамбуре одну за другой. Вышел из электрички и сразу промочил ноги. Добрался пешком до родной части. Постоял на КПП, пока мне выписывали пропуск. И, поднимаясь к казармам, пошел по длинной, забирающей вверх асфальтовой "взлетке". Сердце совсем сжалось. Трудно было дышать. Странное дело - давно заметил: одинаковое щемящее чувство возникает, когда ты возвращаешься на место, где тебе было хорошо, и на место, где тебе было плохо. Разницы нет. Подошел к штабу. Меня провели к полковнику. При встрече с ним во время моей службы я трепетал как осиновый лист. Теперь же он поил меня кофе и даже немного заискивал передо мной. Оказалось, что он готов был продать многое. Предлагалась фотопленка для аэрофотосъемки, фиксаж и проявитель в огромных количествах. Не знаю, готов ли он был продать оружие, но насчет партии военной формы намеки были. Я понял, что передо мной не начальник части, а нормальный вор. Не то чтобы я его осуждал, просто меня всегда удивляло, как быстро человек может вором стать. Только что был нормальным - и тут вор.

Мне на веку доводилось воровать не раз. И всегда я замечал, что это происходит как-то само собой. Не хочешь воровать - глядь, а уже взял чужое. И ничего поделать уже нельзя.

Был случай. Подрабатывал я, торгуя книжками. Мои работодатели по ошибке или по дешевке купили место на православной книжной ярмарке. Половину торгового стола занимал я со своими книгами, половину - какой-то приход. Мои книги не вписывались в общий ассортимент. На обложке одной из них человек курил папиросу, выпуская клубами дым. На фоне ликов и суперобложек с храмами он смотрелся странно. Православные покупатели подливали масла в огонь. Они чуть ли не плевали, проходя мимо моего рабочего места. Стол со мной делила православная девушка. Но не замороченная, как они часто бывают, а нормальная. Без платка и почти без комплексов. Она торговала, помню, репродукциями какой-то известной иконы. Мы разговорились. В некоторые моменты девушка останавливалась на полуслове и принималась загадочно улыбаться. Что это означало, я не понимал. Ну, думаю, у каждого свои причуды. "Nobody's perfect", как говорится в известном фильме. Кассового аппарата у меня не было. Я торговал так: записывал проданные книжки и заработанные деньги в тонкую тетрадочку. Как-то автоматически я начал называть цену большую, чем стоила книга. Увеличивал цену на рубль. То есть рубль с каждой книги шел в мое личное пользование. Оправданием мне может служить только то, что я действительно нищенствовал в то время. Доходы мои были ничтожнее некуда. Таким образом, по рублику кладу я себе в карман, подворовываю потихонечку, а сам беседую с девушкой о чем-то высоком. О религии, о Боге, прости Господи. Люблю поговорить на возвышенные темы. Беседуя с девушкой, автоматически называю завышенную цену, а записываю в тетрадочку цену другую. Девушка случайно заглядывает ко мне в записи и понимает, что я мелкий воришка. Тут же она изменяет свое отношение ко мне. Перестает улыбаться и отворачивается. Мне становится стыдно. Я ощущаю себя страшным грешником, чуть ли не торгующим в храме. Я попытался с ней поговорить после этого, но безрезультатно.

Ковров и Баранов спали. Я проснулся, чтобы сходить в туалет. Вокруг было темно и довольно страшно. Что бы человек ни говорил, а мне кажется, он ясно понимает, что ночью может произойти все, что угодно. Короче, черт-те что может произойти.

Один мой очень хороший знакомый охранял мебельный склад. Днем он учился в институте, а ночью сидел в подвальном помещении, заполненном мягкой и твердой мебелью. Была в этом подвале маленькая комнатка, всегда запертая на ключ, входить в нее было запрещено. Как в сказке про Синюю Бороду. Хранилось там что-то очень ценное. Моему знакомому, Алик его имя, начальники фирмы строго-настрого наказали не приближаться к той двери. Дежурства у Алика проходили спокойно. Он или читал Гомера, или спал. Иногда водил к себе в подвал девушек, иногда смотрел видео. Однажды ночью Алик уже собирался лечь спать, как услышал в этой маленькой комнатке странный шум. Как будто кто-то осторожно ходил за запертой дверью. У Алика ноги отнялись от страха. Он застыл на месте, задержал дыхание. Кто-то за дверью тоже выжидал. Но терпения ему не хватило. Он стал ходить, судя по звукам, осторожно перенося вес тела с ноги на ногу. Тут Алик перепугался не на шутку. Алик на цыпочках вышел в коридор. Сердце его бешено колотилось. Он набрал номер "02" и хриплым голосом попросил о помощи. Вместо спасительных слов "Сейчас выезжаем" дежурная равнодушным тоном стала спрашивать его анкетные данные. Вопросы были бессмысленными. Вроде того, есть ли у Алика родственники за границей. Наконец равнодушная тетка в трубке сказала, что наряд скоро будет. Алик пулей выскочил на улицу и запер железную дверь склада. Только тогда он почувствовал себя в безопасности. Милиционеров пришлось ждать довольно долго. Появились они неожиданно. Двое в сером, злые и агрессивные. Можно было подумать, что их только что разбудили. Алик открыл железную дверь. Милиционеры спустились в склад. Алик последовал за ними, по дороге описывая сложившуюся ситуацию. Он непроизвольно сгущал краски. Ему было неудобно, что он потревожил столь занятых людей. Милиционеры подошли к злосчастной двери. Прислушались. Тишина.

- А тебе не показалось? - спросили они Алика.

- Не. Правда, там кто-то есть.

Милиционеры вышли из склада на улицу и нашли окно комнаты, в которой кто-то ходил. Окно было закрыто толстой ржавой решеткой.

- Никого там внутри нет. Нельзя туда внутрь залезть, разве не видно? сказал один из милиционеров и зло посмотрел на Алика.

Вернулись обратно в склад. Остановились возле двери. Тишина. Шагов внутри комнаты не было слышно. Милиционеры покинули склад. Настроение у них, судя по всему, испортилось окончательно. Алик заперся изнутри. Сходил в туалет. Покурил. Успокоился. Даже разулыбался, вспоминая свои страхи. Пошел ставить электрический чайник и тут снова услышал за дверью комнатки шаги. Силы опять оставили Алика. У него даже голова закружилась от страха. Он замер на месте. "Что делать", - думал он. Бежать за милиционерами? Или навсегда покинуть свое мистическое и опасное рабочее место? Пропадай эта мебель пропадом.

Но тут Алику стало стыдно. "Все-таки я охранник как-никак, - подумал он, - хотя и работаю по совместительству". Алик нетвердым шагом подошел к двери в маленькую комнатку.

- Эй, - сказал он громко. - Кто там?

Ему не ответили, но шаги прекратились. "Он меня боится", - подумал Алик и приободрился. Он размахнулся и стукнул кулаком в дверь. Ни звука в ответ. Алик отошел в сторону и сел на стол. Он решил еще немного послушать. Через секунду за дверью снова раздались шаги. Алик перевел взгляд на пол и сразу все понял. В плинтусе возле дверной петли была большая дырка. Из нее торчала серая крысиная морда. Крыса пыталась протащить к себе в нору большую горбушку заплесневелого хлеба. Горбушка в нору не пролезала. Засохший хлеб бился о плинтус. Этот звук Алик и принял за шаги. Понятное дело, второй раз вызывать милиционеров он не стал.

Я сменил Алика на посту охранника. Крыса более не появлялась. Зато на склад стали заходить неприятные человеческие особи. Однажды я сидел со своим приятелем Лопатником на складе. Появился здоровый хрен с пьяными глазами и пальцами в наколках. Это был друг директора склада. Он немедленно начал мешать нам жить. Стал угрожать и пугать. Мой приятель Лопатник обладал ценным качеством: он признавал, что есть на свете люди, которые сильнее его. То есть ему было несложно проиграть и признать себя побежденным. Я был не такой. Понимая, что я с этим пьяным мужиком справиться не могу, я стал зло и презрительно на него смотреть. Мой взгляд вывел молодца из себя совершенно. Он стал еще сильнее на меня наезжать. Я перепугался, и мне тут же стало противно, что я боюсь. Кажется, я пытался испепелить этого мужика взглядом. Все бы это наверняка кончилось печально, но Лопатник как-то уболтал мужика и увел меня в другую комнату.

Потом Лопатник еще раз спасал мне если не жизнь, то здоровье. После одной вечеринки мы шли пьяной компанией мимо здания ТАСС. Увидев милицейский наряд, я, будучи пьяным в хлам, пропел в блюзовой манере: "Вон идут менты с автома-а-а-а-тами". Один из "ментов" собирался уже ударить меня прикладом, но Лопатник заболтал и их. Нас со скрипом отпустили. Вот что значит уметь заговорить врага и лишить его возможности проявить агрессию.

В доме отдыха под Клином я вернулся на свое место и попытался уснуть. Неприятное волнение охватило меня. Отвратительное чувство. Лежишь под одеялом, сучишь ногами, и тебе плохо и грустно. Как будто то, что тебе предстоит заснуть, очень пугает тебя. Почти все в жизни можно сделать, приложив усилия. И только уснуть, приложив усилия, у тебя не получится. Тут расслабиться нужно.

Однажды я проснулся посреди ночи. Одеяло в пододеяльнике сбилось не как обычно, к ногам, а к голове. Не открывая глаз, я попытался вернуть одеяло на место. Ноги мои при этом двигались так, будто я кручу педали велосипеда. Жена спросила, что я делаю.

- Я ищу ФИНАЛ ОДЕЯЛА.

Выражение "конец одеяла" спросонья показалось мне слишком неприличным.

Я, Ковров и Баранов проснулись в доме отдыха под Клином. Настроение паршивое. Дошли до станции. Сели в электричку. В вагоне было полным-полно народу.

Как лично вы разделяете людей на плохих и хороших? Лично я всегда прикидываю, как повел бы себя тот или иной человек, оказавшись в армии со мной в одной эскадрилье? Грубый способ, но он практически никогда меня не подводил.

Я, Ковров и Баранов ехали с позором домой. Поездка нам ничего не дала. Разве что мы сменили обстановку. Не знаю, может ли это решить хоть какие-то проблемы человека.

Я вспомнил, как ездил со своим другом Андрюшей в туристический поход. Андрюша - интересная личность. Старше меня на пятнадцать лет. Заядлый, я бы даже сказал, "прожженный" турист. Умеет собирать рюкзак и петь туристические песни. Других недостатков у него нет. Позвал он меня в поездку за клюквой или за какой-то другой кислой ягодой, я уже не помню. Я взял с собой одноклассницу Мусю. Андрюша, в свою очередь, не мог обойтись без единомышленников - любителей авторской песни. С нами поехали две девушки в возрасте и мужчина с красным лицом и русой бородой, водолаз по профессии. Сев в электричку, Андрей и его друзья стали распевать бардовские песни. Недавно один знакомый сказал мне, что появление сочинителей и исполнителей авторской песни спровоцировал КГБ. Для того, чтобы легче было контролировать инакомыслящих бородачей с гитарами. Думаю, знакомый был прав. Только КГБ могло создать такую гадость, как бардовская песня. Заунывные пассажи разносились по вагону. Кому-то из наших попутчиков это явно нравилось. Я был далеко не в восторге. Сейчас я, наверное, поступил бы взвешенно и рассудительно: просто встал бы и разбил Андрюшину гитару вдребезги. Но тогда я был моложе. Я начал нервничать и подпевать ослиным голосом: "Как здорово, что все мы здесь..." Очень хотелось сорвать Андрюшино выступление. Туристы обиделись на меня смертельно.

Когда мы с электрички пересели на поезд и решили поужинать, водолаз заявил, что я сильно подвел их туристическое братство и ужинать сегодня не достоин. Он, вероятно, думал, что я пойду в тамбур расстраиваться и плакать. Но на меня законы палаточного городка не действовали. Я немедленно залез на верхнюю полку и стал воровать оттуда колбасу. Туристы не ожидали подобной наглости и вовсе потеряли ко мне уважение.

Далее следует замечательная картина. Глухой лес. Три палатки, стоящие на поляне входами друг к другу. Шесть часов утра. Дрожа от холода, я высовываюсь наружу и вижу, как одна из туристок сидит у входа в палатку и накладывает на лицо макияж. Особенно долго она красила глаза и поправляла обесцвеченный чубчик. Накрасившись, она вместе со всеми отправилась в болото по ягоды. Я остался в лагере. Неуважение туристов превратилось в презрение. Вернулись они к полудню и сразу завалились спать. Я попробовал поприставать к Мусе. Она меня выгнала из палатки. Я вышел и сел возле тлеющего костра. Минут через пятнадцать ко мне присоединилась Муся. Заснуть она так и не смогла. Мы сидели и тихо беседовали. Вокруг тишина. Солнце светит сквозь кроны высоких деревьев. И ветер, сильный и приятный. Тут случилось невероятное. Из палатки вылез Андрюша. Конечно, ничего невероятного в том, что Андрюша вылез из палатки, не было. Странность была в другом. Андрюша был злой. Андрюша - человек, никогда не повышавший голоса. Взгляд у него был зверский, а руки сжаты в кулаки. Прибавьте к этому спутавшиеся ото сна волосы.

- Вы чего здесь сидите?! - заорал он на нас с Мусей.

Мы от неожиданности потеряли дар речи.

- Ну-ка быстро, суки, картошку чистить!

Мы с Мусей не посмели ослушаться и кинулись выполнять приказание. А Андрюша нырнул обратно в палатку.

Сидя на берегу реки и бросая в котел белый, лишенный кожуры картофель, мы обсуждали метаморфозу, произошедшую с Андрюшей. Пришли к одному мнению: Андрюша сошел с ума. Объяснить как-то иначе это странное превращение было невозможно.

- Может, его кто-нибудь укусил? - предположила Муся.

Вдруг появился Андрюша. Мы думали, что он пришел нас побить. А он оказался прежним - добрым, ласковым и отзывчивым.

- Андрюш, ты чего такой злой-то был? - спросила Муся.

- Я злой?!

Оказалось, Андрюша ничего не помнил. То есть, заснув после похода за ягодами, он во сне встал, наорал на нас с Мусей и лег спать. Одно из двух: или он умело скрывает свою агрессивную сущность, или же Андрюша - это настоящий доктор Джекилл и мистер Хайд. Картошки мы начистили огромную кастрюлю.

Я, Ковров и Баранов подъезжали к Москве. Я посмотрел на своих друзей. Мне почему-то стало стыдно. Стыд вызвал вид Баранова. Вид Коврова не вызвал ничего. Я вспомнил ужасный случай. Два с половиной года я работал в организации, сотрудники которой все без исключения были большими юмористами. Баранов к этой организации не имел отношения. Просто изредка там подрабатывал. Однажды я сидел в кругу своих коллег и судорожно вспоминал что-нибудь смешное, чтобы не опростоволоситься, когда до меня дойдет очередь. Очередь подошла. И я не нашел ничего лучше, как рассказать о девушке Баранова. Помню, у него были сложные отношения с одной девицей. Так вот, я и описал их роман как что-то уж совсем ненормальное. Повеселил окружающих. Встал, начал показывать Баранова и девицу в лицах. Добился всеобщего хохота и криков "Еще!". В этот момент, как говорят в театре - "на реплику", вошел Баранов. Могу со стопроцентной уверенностью сказать, что в тот день ему нечего было делать у меня на работе. Но он пришел, как будто специально, именно в тот момент, когда я его поносил. Стыдно было очень. Я сразу замолк. Надеялся, что он ничего не поймет и мне все сойдет с рук. Но не тут-то было. Бритая почти наголо секретарша (которую я до сих пор ненавижу) заорала:

- А чего ты замолчал? Продолжай!

- О чем речь была? - насторожился Баранов.

Бритая ему с удовольствием все рассказала. Баранов обиделся крепко. Мне пришлось извиняться.

Судьба у меня такая - всегда извиняться. Одни люди всю жизнь принимают извинения, а другие всю жизнь краснеют и извиняются.

Было еще одно подобное появление - "на реплику". Праздновали день рождения сына Баранова. Мы с Ковровым и Данилой переоделись в ростовые куклы, чтобы поздравить детей. Я был, кажется, Микки Маусом, Ковров Дракончиком, а Данила выступал в костюме Бабы Яги. При нашем появлении барановский сын страшно перепугался. Залез под стол и больше оттуда уже не выходил. На остальных детей мы не произвели столь гнетущего впечатления. Надо заметить, что в больших поролоновых масках мы видели окружающую картинку лишь отчасти. При очередном повороте головы сквозь сетчатый глаз я увидел Гиту Атласман. Атласман работала одно время со мной в той самой организации. Любила она меня доставать. Постоянно подкалывала. Чем-то я ее злил, уж не знаю чем. Атласман была брюнетка с пухлыми розовыми щеками. Тип женщины, который вызывает у меня что-то вроде любви-ненависти. Ходила она в черном, чтобы скрыть полноту. Очень любила прийти на работу и громким голосом рассказывать, как у нее дела. Дела у нее были мелкие и ничтожные. Атласман имела свое мнение по любому вопросу. И мнения ее были настолько глупыми, что, когда она их высказывала, некоторые отводили в сторону глаза. Им за Атласман было стыдно. Атласман я ненавидел. Работая с ней, терпел все ее придирки. Тогда я еще не мог представить, что женщину тоже можно послать куда подальше. Увидев Атласман сквозь глаз огромной маски, я расстроился. Решил не показывать ей своего лица. Мы, три идиотские маски, поплясали, повеселили детей, позагадывали им загадки, поводили хоровод вокруг стола, под которым прятался именинник, и спели поздравительную песню. После того, как маски исполнили все, что задумали, они убрались в раздевалку. В раздевалке, снимая мокрый костюм, я сказал Коврову:

- Слушай, здесь баба, с которой я работал.

- И что?

- Не ожидал ее встретить, эту уродливую рожу.

На словах "уродливая рожа" в раздевалку заглянула Атласман. Даю голову на отсечение: она все слышала. Тем не менее широкая улыбка не покинула ее цветущего лица.