— С первым апреля! — обрадовался Адам своему розыгрышу и выскочил из кровати. Тотчас он отнял у ван дер Югина гирю и стал махать ею в воздухе, демонстрируя ловкость.

— Ладно, — сказал Подряников, — я вам тоже устрою какой-нибудь праздник. — И убрался восвояси.

А Сусанин, бросив снаряд, пришел на кухню, разбил там яйцо и сотворил на сковороде небольшое солнце. Этим солнцем, порезанным ромашкой, и листиком хлеба он позавтракал.

— Сейчас, И, мы устроим весеннюю революцию, — сообщил Адам, вставая из-за стола. — Момент выбран самый удачный: милиция парализована, психи — на свободе, у пожарных — турнир, а первый секретарь еще не проснулся. Надо собирать сообщников и выступать.

— Нет, — вмешалась Фрикаделина, — ты обещал дочери повесить скворечник утром. И не забудь, что сегодня твоя очередь выносить помойное ведро.

— Да, — сказала Антонина, — ты обещал прибить скворечник, который сколотил дядя Семенов.

— Ну хорошо, — согласился глава семейства. — Скворечник и помойка — это пустяки. Прибьем, вынесем и устроим революцию.

Втроем они покинули квартиру, оставив Фрикаделине грязную посуду. Впереди пошел ван дер Югин. Он нес птичий дом, как флаг. За ним — Сусанин с кульком гвоздей, а за Сусаниным — дочь с молотком. И трубил туш, Адам на ходу завязывал шнурки, а Антонина постукивала молотком по воздуху и приговаривала: «Тук-тук-тук». И играл на губах, Адам — в надежде на успех, а Антонина играла в папу, прибивающего скворечник.

Дом к тому времени, когда Сусанин продрал глаза с намерением устроить революцию, давно завелся на субботние обороты. Из раскрытой форточки в квартире Чертоватой неслись всхлипы магнитофона и Сплю, из окна повыше — звуки пощечин, звон стекла и крики: «Убью, стерва!», а еще, непонятно из какого окна, неизвестный олух обкидывал прохожих селедочными головами и картофельной шелухой. У подъезда, на параллельных рядах скамеек, между которыми очень пришелся бы стол, не загороди он вход-выход, сидели бабки и складывали в подолы шелуху семечек. Рядом маленькие девочки упражнялись в «классы». Тут же в кустах палисадника валялись еще с пятницы три друга Бутылки — Ивашка Встенкин, Серега Какусов и Рахит Лукумов, ноги которого не знали о существовании носков, а пятилетний Вова из семнадцатой квартиры собирал на асфальте дождевых червей и прятал у алкоголиков за шиворотом. Над домом кружила и каркала стая ворон, караулившая помоечную машину, за которой ринутся вдогонку жильцы с мусорными ведрами. В этих ведрах — воронье счастье.

Собственно, других птиц в Сворске не знали и в помине. Зато лоснящихся, жирных, как индейки, ворон летали такие тучи, что приезжему человеку казалось, будто он попал в город, где, кроме падали, ничего нет. Вороны были большие и наглые. Если им наступали на хвост, могли ответно цапнуть не хуже собаки.

Поэтому, когда из дома вышел ван дер Югин со скворечником под мышкой и с тушем на губах, a за ним — Сусанин, передвигавший ботинки, как коньки, и Антонина, озорующая молотком, бабки посмотрели на всю троицу с подозрением. Даже пятилетний Вова раскрыл рот и положил в него приготовленного для Встенкина червяка. Даже Вова знал, что вороны живут на гнездах, и самую дохлую из них не втиснешь в дырку скворечника, а если просунешь каким-то чудом, то получится не птичий домик, а птичий гробик.

На лице Сусанина было написано блаженство. Он мечтал походя о том, как пригвоздит скворечник к дереву и на его плечо сядет благодарный голубь. Да хоть воробей! Лишь бы с прилета новой породы пернатых началась новая эра Сворска. «Мне нужна эта птица как глас неба, приветствующий мои действия», — думал Сусанин, хотя был политеистом и его олимп нависал над газовой плитой в кухне и громко жужжал, когда работал. Как древний грек, Адам кормил своих богов дымом и запахом жареной пищи, а как древний римлянин, готов был назвать олимп любым именем, хоть «Запахоуловитель ЗУ-16». И если жертва подгорала, то Фрикаделина злилась, а Сусанин радовался. «Путь к душе божества лежит через его желудок», считал он.

Не пройдя и двадцати шагов, Адам остановился у первого же дерева и, подтянув штаны, стал карабкаться вверх.

— Давай здесь! Смотри, как красиво! — сказал Адам и прислонил скворечник к стволу.

— Выше, папа.

Сусанин послушно залез повыше.

— Здесь?

— Здесь дупло. В нем поселится кошка и съест птенцов. Еще выше.

Услышав о кошке, которая поселится в дупле, бабки испуганно переглянулись.

— Чему удивляться! — сказала одна. — Яблоко от яблони…

— Ван дер Югин, — позвал Адам, — лезь-ка сюда с гвоздями.

Пока прибивали скворечник, Сусанин допустил оплошность: он поставил ботинок на край дупла, ботинок соскользнул, и нога по колено ушла внутрь дерева. Сусанин стал вытаскивать ее, но не тут-то было — нога увязла прочно.

— Что делать, Вань? — спросил Адам.

— Это, наверное, ботинок не пускает, — решил И. — Попробуй вылезти из него и вынуть ногу.

Из подъезда вышел сантехник Бутылки с авоськой пустых бутылок:

— Здорово живешь, Адам Петрович! Как унитаз? Функционирует?

— Я застрял, — пожаловался Сусанин.

— Придется выдолбить вот такой кусок, показал ван дер Югин.

— Может, перепилить? — подсказал Бутылки.

— Дерево завалится на дом. А меня пришибет, — рассудил Сусанин.

— Ты поднатужься, Адам Петрович, — покряхтел сантехник.

— Где у тебя инструменты? — спросил ван дер Югин.

— На антресолях, — ответил Сусанин.

Адам застрял на дереве в позе инвалида. Одной ноги у него как будто не было, другая болталась, не находя опоры, а руками он держался за сук, чтобы не повиснуть головой вниз. «Дерево распяло меня за то, что я прибил скворечник», — решил Сусанин.

Бутылки отогнал угрозами Вову, не желавшего бросать свои бирюльки с червяками, вынул из кустов дружков и привел их в чувство демонстрацией авоськи и фразой о трех рублях в кармане.

— Но сначала, — сказал сантехник, — надо освободить Адама Петровича, потому что он — ответственное лицо, а мы — пропойцы.

Друзья, насильно ориентируя себя в пространстве, заползли на дерево. Какусов схватился за Встенкина, Встенкин — за Лукумова, Лукумов — за Бутылки, а сантехник — за ногу Сусанина. Пыжились-пыжились, кряхтели-кряхтели, тянули-тянули — не смогли вытянуть. Плюнули и ушли похмеляться.

— Пап, — крикнула с земли Антонина, — моя классная руководительница чешет.

— Пусть чешет, — ответил Сусанин с дерева.

— Она идет говорить с тобой обо мне.

— Что ты натворила, негодница?

— Она тебе сама скажет…

— Здравствуйте, Мария Хуановна! — закричал Сусанин. — Вы, как всегда, похожи на вишневое дерево, которое заждалось садовника с корзинкой.

Учительница задрала голову и стукнулась затылком о позвоночник:

— Господи, Адам Петрович, какая муха вас укусила?

— Папа решил, что он Прометей, — сказала Антонина, — и сам себя приковал. Сейчас один мальчик, который решил, что он орел, принесет долото и вырубит папину печень.

— Ну, что ты городишь?! — закричал Сусанин. — Какой Прометей!

— Мне надо поговорить с вами, — сказала учительница, — но не посреди улицы.

— Я не могу слезть, — пожаловался Сусанин, убитый неволей.

— Папа дал обет не касаться ногой грешной земли, — объяснила Антонина.

— Замолчи, глупая девчонка! — закричал Сусанин. — Кто тебе позволил выставлять отца дураком?

— Я думала, тебе понравится, если я немного пофантазирую. Да ведь ты и сам говорил, что таких дураков, как ты, белый свет отродясь не видывал.

— Я шутил! — закричал Сусанин.

— Вот и ваша дочь, по-моему, слишком много фантазиpyeт и шутит, — сказала учительница. — Вчера на уроке она заявила, что форма государственной власти в Советском Союзе — демократия по знакомству. Объясните мне, пожалуйста, что это за форма, и сама ее ваша дочь выдумала, или кто-то подсказал, внушил незрелому сознанию.

— Отвечай! — потребовал Сусанин.

— Тебя спрашивают, ты и отвечай.

— Дождешься ты у меня! — И Сусанин, повиснув на одной руке, погрозил дочери кулаком.

— У тебя дождешься! Ты только обещать мастер!

— А ты только требовать мастер! — парировал Сусанин.

— А кто говорил, что его девиз: «Лучше пообещать, чем сделать»?

— Это был девиз конкретной ситуации. Нечего меня попрекать.

— Антонина, передай матери, чтобы зашла ко мне в понедельник, — сказала учительница.

— Подождите, Мария Хуановна, мы же не поговорили! — закричал в спину учительницы Сусанин.

— Мы поговорим, когда вы станете серьезным человеком. А сейчас вы похожи на ее младшего брата, — ответила спина учительницы, уменьшаясь и затихая с каждым словом.

— Но у нее нет брата, на которого я мог бы быть похожим! — закричал Сусанин.

— Что ты наделал? — спросила Антонина.

— Я наделал? Что я наделал? — удивился Сусанин.

— Не мог ей сказать какую-нибудь глупость. А теперь мать с меня три шкуры спустит.

— Так тебе и надо, — сказал Сусанин. — Может, поймешь, наконец, в какой стране живешь.

Ван дер Югин принес инструменты, но на дереве не нашлось удобного сука, с которого И мог бы вырубить ногу Адама из западни. Поэтому он сбегал за досками и стал мастерить лестницу.

И пока он работал пилой и молотком, Сусанин в ожидании спасенья и от безделья решил побаловать близсидящих старух атеистической проповедью. «Зачем упускать время? — подумал Адам. — Пусть движения мои скованы, но язык-то, который для того мне и дан, чтобы выражать мысли, остался, на свободе. А язык — это могучее оружие. Хотя, положа руку на сердце, я больше полагаюсь на зубы».

Проповедь, окрашенная любым тоном безбожия, пришлась бы кстати, поскольку в Сворске за последний месяц резко реставрировалась численность православных из массы бросивших лоно атеизма. Произошло это по вине все того же ван дер Югина. Ведь когда И кинул свою рукодельную связку в химзавод, взрывной волной раскачало колокол сворской церкви, и старухи, выскочив посреди ночи из-под одеял, понеслись на звон каяться перед вторым пришествием…

— Эй, бабки! — закричал Адам. — В церковь ходите?

— А и ходим. Тебе-то что, висельник?

— Не можете, значит, без пастыря… Стадо вы! Бросьте детей и шелуху от семечек! Идите сюда! Сейчас я прочитаю вам древесную проповедь…

Но в этот момент зазвонил долгожданный для ворон колокольчик мусорной машины. Старухи, подавшиеся было к дереву, на котором висел Сусанин, убежали в дом.

— Антонина, чумовоз едет! — закричал Сусанин. — Беги за ведром.

— Твоя очередь помойку выносить.

— Ты же видишь, что я не могу!

— И я не могу. Я расстроена твоим разговором с Марией Хуановной. Из-за тебя мама всыплет мне. Вот пусть и тебе попадет…

Помоечную машину, притормозившую у подъезда, накрыла туча ворон, словно брошенной шапкой, и облепила толпа жильцов, как кумира. Захлопали черные крылья, зашлись в аплодисменте руки, застонало железное чрево от мусорного напора. Ворон размером с тумбочку вырвал у Столика пластиковое ведро и утащил на крышу бойлерной, как сына капитана Гранта. Перекрывая карканье, старушечий визг и матерные всхлипы подростков, орал с дерева Сусанин:

— Пусть! Зарастем в грязи по уши! Будешь жить на помойке, Антонина! Ты мне — не дочь!

— А ты мне — не отец! — надрывалась ответным воплем Антонина. — Я вообще от вас скоро уйду в подворотню!

Адам опустил голову на грудь и загрустил. Но когда машина отъехала, он опять оживился и стал скликать старух и соседей:

— Эй, вы, скинувшие помоечный балласт! Идите ко мне! Я промою ваши мозги стиральным порошком своих фантазий! Я превращу вашу жизнь в мечту! В сказку, которую вы сами для себя придумаете, если сможете! Слушайте притчу, фаршированную картошкой:

Некто вскопал по весне огород, засеял и сел на завалинку ждать урожая. И пришел к Некту сосед и сказал: «Не получишь плодов от земли твоей, ибо семя твое гнилое. Вот, бери мое». И взял по осени сосед сам-пятьдесят, а Некто — сам-сто, ибо удобрил чужой всход своим гнилым семенем. Так и вы, люди, должны посеять в своих заплесневевших душах семена моих фантазий.

Слушайте дальше:

Новый Завет устарел: души людей очерствели и прогоркли. Хлеб Христов покрылся плесенью, вино стало уксусом…

— Это чем же он устарел, богохульник? — спросила Сусанина бабка.

— Ну вот, — расстроился Адам, — мне уже расхотелось беседовать языком пророка. Придется разжевывать все, как лектору в сельском клубе.

Представьте райконтору с двумя начальниками — Разгуляевым и Влюбчивым. Для первого полунищие сослуживцы ежемесячно скидываются, дабы Разгуляев мог оплатить свои долги. Другой же начальник обещает погасить из директорского фонда грехи подчиненных и долги Разгуляева (если тот даст слово, что исправится) и даже издалека показывает пачки денег, которые он приготовил для расплаты. Влюбчивый олицетворяет собой религию, Разгуляев — государство, а вы олицетворяете сослуживцев-подчиненных… Правда, изредка (обычно в день зарплаты) вы бунтуете. Тогда на пенсию уводят Разгуляева и приводят молодого Прокутчикова, тогда на заслуженный отдых уходит утомившийся от обещаний Влюбчивый и приходит полный сил Посулькин, тогда вы ликуете, не думая о скорых разочарованиях. И так — испокон веков, пока не появился я с книгой новых рецептов под мышкой. Я не собираюсь обмениваться бесполезными начальниками, но всех осчастливлю. Поэтому вы, стоящие подо мной с пустыми ведрами, и вы, прячущиеся за шторами, внимайте ушами и носом, глазами и сердцем: я дам вам Новейший Завет!..

Ван дер Югин, наконец, сделал лестницу и застучал по дереву долотом…

— Какие вы отсюда мелкие! Соплей всех перешибешь! — сказал ван дер Югин.

— Войдет ли слово мое в такую мелюзгу? — спросил Сусанин, дергая ногой.

— Дурдом по тебе плачет, червяк ты этакий! — закричала Сусанину бабка. — Это ж надо, товарки! Умней Бога себя возомнил!

— Поквакал — и в тину! — сказал из-за спины бабки внук. — Погавкал — и в будку! Покрякал — и в воду! Похрюкал и — и в свинарник! Помычал… — И получил от кого-то затрещину.

— Пусть говорит! — сказали из толпы. — Не один хрен — телевизор смотреть или Адам Петровича слушать.

— Я начинаю проповедь.

— Валяй!

— Почему вы должны фантазировать? — спросил Сусанин.