До самого рассвета моросил мелкий противный дождь. Заложенное тяжёлыми серыми тучами небо было низким, холодным, и поутру солдаты с отвращением выползали из своих землянок.
…Артём в накинутом на плечи бушлате сидел перед раскрытой дверцей солдатской печурки и бездумно ковырялся в ней шомполом. Сырые доски никак не хотели гореть, едкий смолистый дым слоями расползался по промозглой палатке и оседал в лёгких чёрной сажей. Мокрое, унылое утро ватой окутывало мысли, делать ничего не хотелось, и Артём лишь лениво подливал в печурку солярки, надеясь, что дерево всё-таки возьмётся и ему не придётся в полутьме на ощупь искать втоптанный в ледяную жижу топор и колоть осклизлые щепки.
Слякоть стояла уже неделю. Холод, сырость, промозглая туманная влажность и постоянная грязь действовали угнетающе, и они постепенно впали в апатию, опустились, перестали следить за собой.
Грязь была везде. Разъезженная танками жирная чеченская глина, пудовыми комьями налипая на сапоги, моментально растаскивалась по палатке, шлёпками валялась на нарах, на одеялах, залезала под бушлаты, въедалась в кожу. Она налипала на наушники радиостанций, забивала стволы автоматов, и очиститься от неё не было никакой возможности – вымытые руки тут же становились липкими вновь, стоило только за что-нибудь взяться. Отупевшие, покрытые глиняной коростой, они старались делать меньше движений, и жизнь их загустела, замёрзла вместе с природой, сосредоточившись лишь в тёплых бушлатах, в которые они кутались, сохраняя тепло, и вылезти из своего маленького мирка помыться уже не хватало силы.
…Печка начала разгораться. Рыжие мерцающие отсветы сменились постоянным белым жаром, чугунка загудела, застреляла смолистыми угольками, горячее тепло поползло волнами по палатке. Артём протянул к краснеющей боками печке синюшные растрескавшиеся руки, глядя на игру огня, сжал-разжал пальцы, наслаждаясь теплом.
Полог палатки откинулся, противно захлюпав волглым брезентом, и Артёма передёрнуло от потёкшего по ногам холода. Зашедший остановился на пороге и, оставив вход незавешенным, принялся очищать сапёрной лопаткой сапоги от глины. Не поднимая головы, Артём зло бросил:
– В трамвае, что ли! Дверь закрой!
Полог зашуршал, задергиваясь, и в палатку вошёл взводный.
Было ему лет двадцать пять. Они с Артёмом почти ровесники, с разницей всего в пару лет, но Артём чувствовал себя гораздо взрослее ребячливого, вечно по-детски весёлого командира с огромными оттопыренными ушами, впервые попавшего на войну месяц назад и не успевшего ещё хлебнуть лиха.
Взводный обладал двумя особенностями. Во-первых, что бы он ни делал, у него никогда ничего не получалось или получалось не так, как надо. За это его постоянно дрючили на батальонных совещаниях и иначе как Злодеем не называли. Начштаба шутил, что Злодей один принёс полку убытку больше, чем все чехи, вместе взятые. Что, кстати, было не так уж и далеко от истины.
А во-вторых, придя с совещания, он не мог не озадачить. Своим звонким детским голосом, радуясь, как будто ему подарили леденец, Злодей скороговоркой нарезал задачи недовольным огрызающимся солдатам и потом долго пинками выгонял их на улицу, заставляя идти по линии на порыв, или закапывать провод, или ещё что-нибудь.
Мельком глянув на Артёма, он с ногами завалился на свой топчан и закурил. Выпустив в потолок струйку дыма, звонко произнёс:
– Собирайся. Поедешь с начальником штаба в Алхан-Юрт. Чехи из Грозного прорвались, человек шестьсот. Их в Алхан-Юрте вэвэшники зажали.
– Вэвэшники зажали, пускай они и добивают. – Артём, всё так же не поднимая головы, продолжал ковыряться в печке.– Зачистки всё-таки их, внутренних войск, работа. Мы-то тут при чём?
– А нами дыру затыкают. На болоте. Там пятнашка уже подошла, они правее стоять будут, левее вэвэшники, а посередине никого, вот нас туда и кинули… – Взводный посерьёзнел, задумался. – Рацию возьми, аккумуляторов запасных – два. Бронежилет надень обязательно, а то комбат вздрючит. Там скинешь.
– Что-то серьёзное?
– Не знаю.
– Надолго поедем?
– Не знаю. Комбат сказал, вроде до вечера, там вас сменят.
Перед штабной палаткой уже стояли три
В его позе, в царившей вокруг штаба суёте Артём сразу почувствовал нервозность. По мере приближения к штабным палаткам он и сам заметно ускорил шаг, засуетился, подчиняясь общему ритму движений. На ходу снимая рацию, он подошёл к машине Ситникова и потянулся рукой к поручню, собираясь залезть на броню:
– Что, едем уже, товарищ капитан?
– Сейчас, только Ивенкова дождёмся.
Оттого, что ситниковского ординарца ещё нет, Артём успокоился.
Лезть на броню не хотелось, и он остался внизу. Ожидая Ивенкова, стал обивать сапоги о колесо, до последнего оттягивая момент, когда придётся снять перчатки, схватиться рукой за мокрый железный поручень и попытаться вскарабкаться на осклизлый бэтэр, холодный даже на вид.
Артём пару раз стукнул прикладом по броне:
– Эй, водила!
– ЧЈ? – Незнакомый чумазый механик-водитель высунулся из люка, недружелюбно посмотрел на Артёма.
– Хвост через плечо. Дай под задницу чего-нибудь, а то броня мокрая.
Водила нырнул в люк, завозился там. Через минуту оттуда вылетела грязная засаленная подушка, шлёпнулась на броню и скатилась под ноги Артёму в жирную разъезженную грязь. Он выматерился. Двумя пальцами брезгливо поднял подушку и попробовал вытереть её о борт. Глина на подушке размазалась. Артём снова выругался и закинул её обратно на машину.
Из палатки галопом выскочил Ивенков, выпучив глаза и волоча в каждой руке по «шмелю» и по две «мухи». Артём скинул перчатку, быстро залез на бэтэр, принял у Ивенкова «шмели», «мухи», рацию, протянул ему руку, и они, спиной к спине, плюхнувшись на грязную подушку, уселись на броне.
– Поехали! – сказал Ситников, и водила, дёрнув бэтэр, повёл его по направлению к Алхан-Юрту.
Дождь усилился. Бэтэр, натужно ревя двигателем, полз по метровой разъезженной колее. Грязь из-под колёс килограммовыми комьями фонтанировала в низкое небо, шлёпалась на броню, летела за шиворот, в лицо. Больше всего грязи попадало на шедшую впритык за ними машину девятки, и Артём заулыбался, глядя, как пехота материт дурака водителя. Потом водиле настучали по шапке, и он отстал.
Артём отвернулся, увидел валявшуюся на броне каску, вылил скопившуюся в ней дождевую воду и надел: хоть шапка чистой останется.
Ивенков толкнул его локтем в спину:
– Артём! Слышь, Артём!
– Чего?
– Закурить есть?
– Есть. Сейчас, подожди.
Он полез в нагрудный карман бронежилета, долго искал курево и спички среди сухарей, сухого спирта, патронов и ещё бог знает чего. Наконец достал помятую пачку «Примы», вынул две сигареты, одну протянул Ивенкову. Повернувшись друг к другу и прикрывая огонёк ладонями, прикурили.
Сигарета в мокрых руках быстро размякла, стала пропускать воздух. Артём сплюнул скопившийся на губах табак, прикрылся каской и поглубже залез в воротник бушлата. Ремень автомата он намотал на руку, стоящую на броне станцию прижал ногой. Один наушник, слушая эфир, надел на левое ухо, второй задвинул на макушку. В эфире ничего не было. Артём пару раз вызвал «Пионера», потом «Броню», но никто не ответил, и он выключил станцию, чтобы не сажать аккумуляторы.
Медленно уплывавшее назад серое чеченское поле, обложенное со всех сторон тучами и туманом и не имевшее ни начала, ни конца, навевало тоску. Дождь мелкой изморосью плевался в лицо, стекал по каске и капал за воротник; снизу, из-под колёс бэтэра, в лицо летела жирная грязь.
Артём уже был насквозь мокрый и грязный. Сырые, не державшие тепла перчатки противно липли к рукам, короблый воротник натирал кожу на щеках, броня резала спину.
Бред какой-то, идиотский сон. Что он здесь делает? Что он, москвич, русский двадцатитрехлетний парень с высшим юридическим образованием, делает в этом чужом нерусском поле, за тысячу километров от своего дома, на чужой земле, в чужом климате, под чужим дождём? Зачем ему этот контракт? Зачем ему этот автомат, эта рация, эта война, эта грязь вместо тёплой чистой постели, аккуратной Москвы и нормальной, снежной, белой красивой зимы? Это что, сон?
Нет, его здесь нет, по всем нормальным логическим законам его здесь нет и быть не должно. Здесь же всё нерусское, другое, ему тут просто нечего делать! Какая, к богу в рай, Чечня, где это вообще? Это сон, бред собачий. Или сном была Москва, а он всю жизнь, с самого рождения вот так вот и трясся на броне, привычно упёршись ногой в поручень и намотав на руку ремень автомата?
Интересно, как быстро он привык ездить на броне. Поначалу, забравшись первый раз на бэтэр, он ужаснулся: как на нём ездить, ведь удержаться совершенно невозможно! Он хватался за все поручни, цеплялся за все выступы, и всё равно его кидало по броне, как носок по стиральной машине. Но уже через неделю его тело приноровилось, само стало находить оптимальные позы, и он мог сидеть в любом месте бэтэра, хоть на стволе пушки КПВТ, почти ни за что не держась и никогда не падая.
Вот и сейчас бэтэр швыряет из стороны в сторону по ямам и лужам, а они с Ивенковым, удобно полулёжа, покуривают, расслабленно свесив одну ногу, и в ус не дуют. Дождь только, зараза, достал, и грязь эта…
Артём позвал Ивенкова. Тот повернулся, глянул вопросительно. Артём заорал ему на ухо:
– Слышь, Вентус, скажи, куда мы едем? Ты ж в штабе постоянно тусуешься, знаешь всё.
– Под Алхан-Юрт.
– Это я знаю. А чего там? Чего Ситников-то говорит?
– Чехи там. Басаев. Из Грозного по руслу реки ушли, человек шестьсот, в Алхан-Юрте на вэвэшников наткнулись. Их там сейчас зажали.
– Тьфу ты, чёрт, это-то я понял! Мы чего, Алхан-Юрт брать будем?
– А чёрт его знает. Вроде нет пока, в засаду едем. Их вэвэшники брать будут, надавят с той стороны, а они должны на нас выйти. Тут мы их и расколбасим.
– Что, одним взводом?
– За нами ещё минометка идёт, потом там наша пехота уже стоит, девятка или семёрка, не помню.
– Да, неслабое движение. Похоже, серьёзная война там будет.
– Похоже.
…Поле наконец кончилось. Колея, последний раз извернувшись своим змеиным телом, выкинула их на трассу.
Бэтэр чихнул, дёрнулся и, загудев движком, стал набирать обороты. Шины скинули с себя налипшие пуды глины, зашумели по асфальту. Грязевой фонтан прекратился.
Артём достал сухарь, разломил его напополам, протянул Вентусу.
Под колёсами бежала федеральная трасса «Кавказ». Та самая, про которую он так часто слышал в новостях. Это название – федеральная трасса «Кавказ» – раньше всегда завораживало его. Звучит. Что-то в нём было такое величественное, как Государь Всея Руси. Не просто царь, а Государь. Не просто дорога, а – Федеральная Трасса. Теперь он ездил по ней сам, и ничего федерального или великого в ней не было – обычная провинциальная трехполоска, давно неубираемая и неремонтируемая, разбитая воронками и заваленная мусором и ветками, жалкая, как и всё здесь, в Чечне.
Слева замелькали разбитые дома Алхан-Юрта. На одном из них, полуразрушенном белом коттедже с минаретовскими башенками по углам, зелёной краской, с ошибкой была выведена метровая надпись: «Рузкие – свиньи». Снизу, такими же метровыми буквами, приписка углём: «Хаттаб чмо». Артём стукнул Вентуса в бок, показал на надпись. Заулыбались.
Бэтэр скинул скорость, вновь свернул на просёлок и, пробравшись через огромную лужу, остановился около стоявшей на её берегу бытовки, огороженной мешками с песком. Из трубы, торчавшей из забитого фанерой окошка, шёл ленивый домашний дымок, рядом со входом, на вкопанном в землю коле, висел рукомойник. Около кухни толпились солдаты.
Ситников окрикнул солдат, спросил, где ротный. Те показали на бытовку. Спустившись с машины, начштаба приказал ждать его здесь, а сам вошёл в вагончик.
Артём встал, размялся, посмотрел на толпу около кухни, выискивая знакомые лица. Никого не узнал и тоже пошёл к бытовке – покурить, потрепаться, узнать последние новости.
Около рукомойника, поблёскивая белым телом, с полотенцем через плечо стоял Василий-пэтэвэшник, попинывал пустые бачки из-под воды, валявшиеся в грязи. Лицо его было уныло.
Артём подошёл к нему, поздоровались, приобнялись.
– Ну чего, Вася, рассказывай, как жизнь молодая.
– Да хреново. Каждый божий день обстреливают, снайпер, падла, засел где-то в лесочке и шмаляет почём зря. А последние два дня вообще башки не высунешь и с автоматов, и с подствольников – из всего лупят, только что вот, полчаса назад, с граников накрыли, всего грязью испачкали, козлы. – Василий обтёр голову ладонями, показал испачканные глиной пальцы. – Во, видал. На голове хоть картошку сажай. Козлы! И воды нет… – Вася обернулся в сторону кухни, поискал там кого-то, снова пнул пустой бачок. – Где этот Петруша чёртов, я его маму барал! Когда он воду принесёт?
Артём улыбнулся. Голый белый Вася с тёмным, продублённым чеченскими ветрами лицом и руками, словно в перчатки упрятанными в несмываемую грязь, выглядел смешно.
– Ладно, не ругайся. А ты чего, в пехоте, что ли, теперь?
– Да нет, нас семёрке на усиление придали, мы вон там стоим. – Василий кивнул на стоящий в пятидесяти метрах недостроенный особняк, где из заложенных кирпичом стен торчали ПТУРы противотанкового взвода, ПТВ.
– Ого, не хреново устроились! Мишка с тобой?
– Да ладно, не хреново! Крыши нет, пола нет, одни стены. Мы там палатку внутри поставили, окна кирпичом забили, но всё равно холодно, от кирпича холод идёт. И обстрелы задолбали уже… Не, Мишки нет, он в ремроте, у него редуктор полетел. А ты чего здесь, ты же во в связи вроде?
– Ага, «во в связи», – передразнил его Артём, – нерусь тамбовская. Я с Ситниковым. – Артём кивнул на бэтэры.
– А чего вы здесь?
– На мародёрку. Говорят, у вас тут мародёрка классная. Особняки, кожаные диваны, абрикосовое варенье. – Он ухмыльнулся.
– Чего, серьёзно? Вот гады, нам не разрешают ни хрена, комбат тут приезжал, поймал двоих – зеркало тащили, так вздрючил их дай бог! Это за зеркало-то! А бриться как? А самому кожаный диван подавай! Вот сволота!
– Ваших поймал?
– Нет, с пехоты, чумоходы какие-то. Да чего они там набрали-то, зеркало, пару стульев да одеяла. Тут и брать-то уже нечего, всё разграблено давно. Даже жратвы никакой не осталось.
– А куда вы ходите-то?
– Вон туда, по трассе левее. Там вэвэшники стоят, вот они живут! Там дома поцелее, только недавно разбили, вот там набрать можно чего. А чего ты хотел-то?
– Да одеял, может, пару взял бы. И штаны какие-нибудь, под «комок» поддеть.
– У меня есть, пошли дам.
– Нет, сейчас не могу. Мы с Ситниковым, – Артём опять кивнул на бэтэры, – на болото едем, к вам на подкрепление.
– Зачем?
– А ты что, не в курсе, что ли? Ну ты, блин, даёшь, пехота! У вас тут война вовсю началась, чехи в Алхан-Юрте, шестьсот человек, а ты не знаешь ничего! Басаев из Грозного ушёл. Их сейчас окружают – пятнашка и вэвэшники – и на нас выдавливать будут. А мы на болоте дырку затыкаем.
– Чего, серьёзно?
– Нет, шучу! Мы просто так гуляем.
Из бытовки вышли Ситников с Коробком, командиром седьмой роты, пожали друг другу руки, и Ситников пошёл к машинам. Артём тоже заторопился:
– Ну ладно, Вася, всё, я поехал. Про одеяла, а главное – про штаны не забудь, я к тебе, может, заскочу, если удастся.
Пехотные машины, завязнув в канаве, поотстали, и они не стали их ждать, ушли вперёд.
Их бэтэр выехал на поляну. С трёх сторон, с тыла и по бокам, её окружал сырой сумрачный лес, подступавший метров на шестьдесят – семьдесят. В глубине леса над деревьями возвышались конструкции то ли элеватора, то ли нефтеперерабатывающего завода, огромными сюрреалистическими чудовищами вырисовывающиеся на фоне облачного неба. В их металлических внутренностях гулял ветер, завывал утробно, низко и страшно, как выли ищущие мертвечину псы в Грозном, гремел железом.
С четвёртой стороны подпирало заросшее густым камышом болото.
Машина вползла на небольшой пригорок около самой бровки болотца и, качнувшись на тормозах, остановилась. Ситников, пробормотав «всё, приехали», прозвучавшее как «всё, пи…ц», спрыгнул с брони и, пригнувшись, побежал вдоль болотца к ближайшему скоплению кустов боярышника, росшего здесь в изобилии. Спешно нацепив рацию, Артём присел под колесом, прикрывая его. Вентус соскочил по другую сторону, перебрался под корму, прикрыл тыл.
Добежав до кустов, Ситников повернулся к ним, махнул рукой. Артём поправил рацию, посмотрел на Вентуса: «Я пошёл, прикрой» – и также пригнувшись побежал к начштаба.
Ситников стоял на одном колене, укрывшись за кустами, выставив автомат в сторону болота. Артём шлёпнулся с разбега на мокрый мох, затих рядом с ним, прислушиваясь, огляделся.
Поделиться книгой: