40.

В каком виде природа, вселенная проявляется для человека, такова она, разумеется, для него по его представлению. Его чувства, его представления непосредственно и бессознательно служат ему мерилом истины и действительности, которая ему кажется в том виде, каков он сам. Когда человек приходит к сознанию, что для его жизни кроме солнца и луны, неба и земли, огня и воды, растений и животных необходимо приложение, и именно правильное приложение собственных сил; что "смертные несправедливо во всем обвиняют богов, сами, наперекор судьбе, своим безумством вовлекая себя в беду"; что порок и глупость имеют своим последствием болезнь, несчастье, смерть, а добродетель и мудрость - здоровье, жизнь и счастье;

что, следовательно, ум и воля являются силами, определяющими судьбу человека; когда, таким образом, человек становится мыслящим, разумным существом, не подчиняясь, как это делает дикий человек, случайным, мгновенным впечатлениям и аффектам, но руководствуясь принципами, правилами благоразумия и разумными законами, - тогда и природа, вселенная является и становится для него определенным существом, зависящим от ума и воли.

41.

Если человек, наделенный волей и умом, возвышается над природой, становится супранатуралистом, то и бог становится сверхъестественным существом. Если человек становится властителем "рыб в море, птиц в поднебесье, скота и всей земли и всех пресмыкающихся на земле", то для него власть над природой оказывается высшим представлением, человек становится высшим существом; объектом его почитания, следовательно его религией, будет человек как творец природы, ибо неизбежным следствием или, скорее, предпосылкой владычества является творение. Если владыка природы не есть вместе с тем ее зиждитель, то она оказывается по своему возникновению и бытию независимой от него, следовательно, его власть ограничена и недостаточна; в самом деле, ведь если бы он мог создать природу, почему же он ее не создал? Власть его над ней оказывается узурпированной, а не прирожденной, не правомерной. Только то, что я созидаю, что я делаю, находится вполне в моей власти; право собственности распространяется только на мною сделанное. Ребенок-мой, потому что я его отец. Итак, только творением оправдывается, реализуется, исчерпывается владычество. Языческие боги уже были действительно владыками природы, но не творцами ее, поэтому они-конституционные, ограниченные, введенные в известные рамки, не абсолютные монархи природы, иначе говоря, язычники еще не были абсолютными, безусловными, радикальными сторонниками всего сверхъестественного.

42.

Теисты объявили учение о единстве бога сверхчувственным, основанным на откровении учением по его происхождению, не учитывая, что человек является источником монотеизма, что единство бога коренится в единстве человеческого сознания и духа. Мир раскрывается перед моим взором в бесконечном многообразии и разнообразии, но вместе с тем мой дух, моя голова охватывает все эти бесконечные и разнообразные предметы: солнце, луну и звезды, небо и землю, близкое и отдаленное, наличное и отсутствующее. Монотеизм ставит во главу мира и провозглашает причиной его эту сущность человеческого духа или сознания, сущность, столь удивительную для религиозного, то есть некультурного, человека, сущность сверхъестественную, не связанную ни с какими временными или пространственными пределами, не ограниченную никаким определенным родом вещей, заключающую в себе все предметы, все существа без того, чтобы самой быть предметом или видимым существом. Бог называет, бог мыслит мир, и мир существует. Бог повелевает ему не быть, бог не мыслит и не желает его бытия, и его нет; другими словами: я в своем мышлении, силой своего представления и воображения, могу все вещи, а следовательно и весь мир, по произволу вызывать и уничтожать, создавать и обрекать на гибель. Бог, создавший мир из ничего и вновь по своей воле превращающий его в ничто, есть не что иное, как сущность человеческой способности абстракции и силы воображения; согласно ей я по своему желанию могу себе представить мир существующим или несуществующим, могу утвердить и могу уничтожить его бытие. Это субъективное небытие, это отсутствие мира в представлении превращается монотеизмом в его объективное, действительное небытие. Политеизм, вообще естественная религия, превращает действительные существа в представляемые, воображаемые существа; монотеизм же превращает представляемые существа, вымыслы, мысли в существа действительные или, вернее, сущность силы представления, мышления и воображения - в реальную, абсолютную, высшую сущность. Один богослов говорит, что власть бога простирается настолько, насколько простирается человеческая способность представления. Но где предел представляющей способности? Разве есть что-нибудь невозможное для силы воображения? Я в силах помыслить, как нечто несуществующее, все реальное и как существующее - все нереальное; так, я могу "этот" мир представить себе как несуществующий, а бесконечное число других миров - как существующие. То, что представляется действительным, есть возможное. Бог же есть существо, для которого нет ничего невозможного; он по своей силе - творец бесчисленных миров, средоточие всех возможностей, всего, что можно себе представить; другими словами, он не что иное, как сущность человеческой способности воображения, мышления и представления, сущность, ставшая действительной, предметной, служащая объектом мысли и представления в качестве действительного и даже наидействительнейшего, абсолютного существа.

43.

Подлинный теизм или монотеизм возникает только тогда, когда человек относит природу лишь к себе и превращает это отношение в ее сущность, следовательно, в себе усматривает конечную цель, делает себя центральной и объединяющей точкой природы; это происходит потому, что природа, как безвольный и бессознательный предмет, используется им не только для его необходимых, органических, жизненных отправлений, но также для его произвольных, сознательных целей, действии и наслаждений. Один отец церкви определенно называет человека связью всех вещей, поскольку бог в нем хотел сосредоточить вселенную в единство, поэтому все объединяется в человеке, как в цели, все стремится к его пользе. Во всяком случае, и человек, как самое индивидуальное существо природы, есть ее завершение, но не в противоестественном и супранатуралистическом смысле телеологии и теологии. Если природа полагает свою цель вне себя, то и ее основание и начало по необходимости тоже - вне ее; если она существует только для другого существа, то она необходимо и происходит от другого существа, а именно от того существа, намерением или целью которого при создании был человек как существо, наслаждающееся природой и обращающее ее в свою пользу. Начало природы восходит к богу лишь в том случае, когда завершение ее оказывается в человеке; другими словами, учение: бог - творец мира, имеет свое основание и свой смысл лишь в учении: человек есть цель творения. Если вы стыдитесь верить, что мир сотворен, сделан для человека, о! то стыдитесь также того вероучения, что вообще мир сотворен, сделан. Если написано: "вначале бог сотворил небо и землю", то там же еще написано: "бог создал два великих светила, а также звезды и поместил их на тверди небесной, чтобы они освещала землю и управляли днем и ночью". Если вы веру в человека как цель природы называете человеческим высокомерием, о! то назовите также человеческим высокомерием веру в творца природы. Только тот свет, который светит ради человека, есть свет теологии; только тот свет, который имеется лишь ради существа, наделенного зрением, предполагает в виде причины зрячее существо.

44.

"Духовное существо", которое человек предпосылает природе как ее возглавляющее, обосновывающее и созидающее существо, в действительности есть духовное существо самого человека, но это существо представляется чем-то самостоятельным, отличным от человека и с ним несравнимым, потому что человек превращает его в причину природы, в причину действий, которые не могут быть вызваны человеческим духом, человеческой волей и умом, что, следовательно, человек с этим духовным, человеческим существом одновременно связывает отличную от человеческого существа сущность природы. Эта связь или смешение "морального" и "физического" существа, существа человеческого и нечеловеческого, порождает третье существо, которое не есть ни природа, ни человек, но, как амфибия, причастно и тому и другому; именно благодаря этой природе сфинкса оно является кумиром мистики и умозрения. Благодаря божественному духу растет трава, благодаря ему в материнском теле развивается ребенок, благодаря ему солнце не выходит из своей орбиты и неизменно движется, благодаря ему вздымаются горы, веют ветры, и море остается в своих пределах. Что такое человеческий дух в сравнении с этим духом! Как он мелок, как он ограничен, как он ничтожен! Поэтому, если рационалист оставляет мысль об очеловечении бога, о соединении божественной и человеческой природы, то это происходит главным образом потому, что ему позади его бога мерещится природа, а именно природа в том виде, какой она открылась человеческому глазу через астрономический телескоп. Он в негодовании восклицает: как могло это громадное, бесконечное, всеобъемлющее существо, которое находит достойное себе выражение и действие только в великой, бесконечной вселенной, - как могло бы оно ради человека сойти на землю, которая перед лицом грандиозности и полноты мирового целого превращается в ничто! Что за недостойный, мелкий, чисто "человеческий" взгляд! Сосредоточивать бога на земле, снижать бога до человека равносильно желанию вместить в капле океан, в перстне - кольцо Сатурна. Разумеется, это - наивное представление, что сущность мира ограничивается землей или человеком, что природа существует лишь ради последнего, что солнце светит только ради человеческого глаза. Но ты, близорукий рационалист, не видишь, что то, что в тебе сопротивляется соединению бога с человеком, что заставляет тебя признать это соединение бессмысленным противоречием, не есть представление о боге, но представление о природе или мире; ты не видишь, что объединяющая точка, что третье ближайшее понятие между богом и человеком не есть существо, которому ты косвенно или непосредственно приписываешь силу и действия природы, но, скорее, то существо, которое обладает зрением и слухом, потому что ты видишь и слышишь, обладает сознанием, умом и волей, потому что ты обладаешь ими; итак, это есть то существо, которое ты отличаешь от природы, поскольку и как ты сам себя от нее отличаешь. Итак, что ты смог бы возразить, если бы это человеческое существо в конце концов предстало перед твоим взором в облике действительного человека? Как ты можешь отказаться от вывода, если ты признаешь основание этого вывода? Как ты будешь отрицать сына, если ты признаешь отца? Если для тебя богочеловек плод человеческой фантазии и самообожествления, то и в творце природы усмотри создание человеческой фантазии и желание человека возвыситься над природой. Если ты хочешь обладать существом, не наделенным никакими человекообразными признаками, без всяких человеческих привнесений, будут ли то привнесения ума, сердца или воображения, то будь настолько решителен и последователен, чтобы отказаться от бога вообще, чтобы апеллировать и опереться на чистую, незапятнанную, безбожную природу как последнюю основу своего бытия. Пока ты допускаешь отличие бога от природы, до тех пор ты оставляешь в силе человеческое отличие, до тех пор ты в этом первосуществе обожествляешь лишь собственную сущность; в самом деле:

для отличия от человеческого существа у тебя нет и ты не знаешь другой сущности, кроме природы; точно так же и наоборот: у тебя нет и ты для отличия от природы не знаешь никакого другого существа, кроме существа человеческого.

45.

Взгляд на человеческое существо, как на существо, отличное от человека, как на существо предметное, другими словами: опредмечивание человеческого существа опирается на предпосылку очеловечения предметного существа, отличного от человека. Это есть взгляд на природу, как на человеческое существо. Поэтому с этой точки зрения творец природы есть не что иное, как сущность природы, помощью абстракции отличенная и отвлеченная от действительной природы, от природы как предмета чувств, - сущность природы, помощью силы воображения превращенная в человеческое или человекоподобное существо, популяризированная, антропоморфизированная или персонифицированная. Поэтому воля и ум представляются человеку основными силами или причинами природы лишь потому, что непроизвольные действия природы в свете его рассудка кажутся ему преднамеренными, целенаправленными, а следовательно, природа - разумным существом или во всяком случае - чистым предметом разума. Как все видимо для солнца - бог солнца "Гелиос все видит и слышит", - потому что человек все воспринимает в свете солнца, - так же точно само по себе все есть нечто мыслимое, потому что оно мыслится человеком, есть создание разума, потому что оно является для него объектом разума. Поскольку человек измеряет звезды и расстояния их друг от друга, постольку они сами по себе измерены; раз для познания природы человек применяет математику, то, значит, она была применена и при создании природы; раз человек предвидит цель движения, результат развития, отправление органа, то и сама по себе эта цель есть нечто предусмотренное; раз человек может себе представить по положению или направлению небесного мирового тела противоположное направление, даже бесчисленное множество других направлений, но при этом замечает, что если бы это направление отпало, то вместе с ним отпал бы целый ряд плодотворных, благоприятных следствий, почему в этом ряде он усматривает основание, из которого вытекает именно это, а не другое направление, - значит, оно действительно изначала выбрано с изумительной мудростью, с учетом ее благодетельных следствий, из множества других направлений, которые, однако, существуют только в голове человека. Таким образом, для человека непосредственно, без всякого различия, принцип знания совпадает с принципом бытия, мыслимая вещь - с действительной вещью, мысль о предмете - с сущностью предмета, апостериорное - с априорным. Человек мыслит о природе иначе, чем она есть; нет ничего удивительного, что в качестве основания и причины ее действительности он предполагает другое существо помимо нее самой, существо, данное лишь его голове, более того, представляющее собой сущность его собственного ума. Человек переворачивает естественный порядок вещей, он ставит мир вверх ногами в буквальном смысле этого слова вершину пирамиды он делает ее основанием, первое - в уме и для ума, логическое "почему" он превращает в первое действительности, в обусловливающую причину. Основание вещи в уме предшествует самой вещи. Вот почему разумная, или рассудочная, сущность, мысленная сущность не только логически, но и физически составляет для человека изначальную сущность, основную сущность.

46.

Тайна телеологии - в противоречии между необходимостью природы и произволом человека, между природой, какова она в действительности, и природой, как она представляется человеку. Если бы Земля занимала другое место, например место Меркурия, то все бы погибло от невероятной жары. Как мудро Земля оказалась водворенной именно туда, где ей подобает быть по ее составу. Но к чему сводится эта мудрость? Просто - к противоречию, к противоположности по отношению к человеческой глупости, которая произвольно, мысленно ставит Землю не на то место, где она в действительности находится. Если ты с самого начала оторвешь друг от друга то, что существует в природе в неразрывном виде, как, например, астрономическое место мирового тела и его физический состав, то, разумеется, задним числом, единство природы представится тебе целесообразностью, необходимость - планом, действительное, необходимое, совпадающее с своей сущностью местонахождение небесного тела покажется тебе разумным, правильно предусмотренным, правильно рассчитанным, мудро избранным местоположением, в противоположность тому неподходящему месту, которое ты измыслил и выбрал. "Если бы снег был черного цвета или черный цвет был преобладающим в полярных странах... то все полярные области земли представляли бы собой мрачную пустыню, несовместимую с органической жизнью... Так распределение цветов в отношении тел... представляет одно из лучших доказательств целесообразного устройства мира". Разумеется, если бы человек не делал черное из белого, если бы человеческая глупость не распоряжалась произвольно природой, то и божественная мудрость не царила бы над землей.

47

"Кто внушил птице, что ей достаточно поднять свой хвост, чтобы полететь вниз, и что ей достаточно его опустить, чтобы взлететь выше. Нужно быть совершенно слепым, чтобы при полете птицы не заметить высшей мудрости, которая подумала за птиц". Разумеется, нужно быть слепым, но, умея распознавать природу, мы не понимаем человека, который из своей сущности делает прообраз природы, силу своего ума превращает в изначальную силу, полет птиц ставит в зависимость от понимания механики полета, отвлеченные от природы понятия превращает в законы, применяемые птицами в полете, наподобие всадника с его правилами верховой езды, наподобие пловца с его правилами плавания, - однако с тем отличием, что применение искусства летания у птиц - врожденное, изначала присущее. Но полет птиц вовсе не есть искусство. Искусство имеется лишь там, где есть то, что искусству противоположно, где орган выполняет функцию, не связанную с ним непосредственно и необходимо, не исчерпывающую его сущность, а являющуюся лишь особой функцией наряду с многими другими действительными или возможными функциями того же органа. Птица не может летать иначе, чем она летает, не может и не летать, она должна летать. Животное в состоянии делать лишь то единственное, что оно делает, а помимо этого не может ничего, и только потому оно может мастерски, непревзойденным образом осуществлять эту единственную деятельность, что ему недоступно ничто другое, что в этой одной функции оно исчерпывает всю свою способность, эта его функция совпадает с самим существом данного животного. Поэтому, если ты без предположения ума, действующего за животных, не можешь себе объяснить деятельность и функции животных, а именно низших животных, одаренных так называемым художественным инстинктом, то это происходит в связи с твоим предположением, будто предмет их деятельности есть такой же предмет, какими оказываются предметы твоего сознания и ума. Если ты себе представляешь продукты деятельности животных как художественные продукты, как результат произвола, то, разумеется, тебе естественно предположить и ум как их причину, - ведь произведение искусства предполагает выбор, цель, ум, а, следовательно, поскольку тебя опять-таки опыт учит, что сами животные не мыслят, ты заставляешь другое существо мыслить за них. Вообще во всех умозаключениях от природы к бытию бога, посылка, предпосылка - человеческого происхождения; неудивительно, что в результате получается человеческое или человекообразное существо. Если вселенная - машина, то, естественно, должен быть и механик. Поскольку естественные существа так же друг к другу равнодушны, как человеческие индивидуумы, которых, например, может объединить и использовать для какой-нибудь произвольной государственной цели, например для военной службы, лишь высшая власть, постольку, разумеется, должен существовать регент, властитель, главнокомандующий природы, "капитан облаков", если природа не захочет раствориться в "анархии". Так, первоначально человек бессознательно превращает природу в человеческое творение, иными словами, превращает свою сущность в суть природы; поскольку же он после этого или одновременно замечает различие между произведениями природы и произведениями человеческого искусства, то эта его собственная сущность кажется ему чем-то другим, но аналогичным, сходным. Поэтому смысл всех доказательств бытия божия лишь логический или, скорее, антропологический, поколику и поелику и логические формы - формы человеческого существа.

"Можете ли вы дать совет пауку, как протянуть нити от одного дерева к другому, от одного конька крыши до другого, от одной высоты по эту сторону реки к другой - по ту сторону? "Ни в какой мере; но думаешь ли ты, что тут нужен совет, что паук находится в том же положении, в каком бы оказался ты, если бы тебе пришлось головным путем решать эту задачу, что для него, как для тебя, существует "по ту сторону" и "по эту сторону?" Между пауком и предметом, к которому он прикрепляет нити своей паутины, такая же тесная связь, как между твоими костями и мускулами; ведь внешний предмет для паука есть не что иное, как опорная точка нити его жизни, опора для его орудия ловли. Паук не видит того, что видишь ты;

все разделения, отличия, расстояния для него совсем не существуют, во всяком случае не существуют так, как они даны оку твоего разума. Что для тебя является неразрешимой теоретической проблемой, то делает паук, не применяя никакого ума и, следовательно, без всех тех затруднений, которые существуют только для твоего ума. "Кто поведал травяным вшам, что они в большем изобилии найдут на ветке осенью себе пропитание в почке, чем в листе? Кто им показал путь к почке, к ветке? Для травяной вши, родившейся на листе, почка не только отдаленная, но совершенно неизвестная область. Я молюсь творцу травяной вши и червеца и умолкаю". Конечно, тебе приходится замолчать, если ты превращаешь травяную вошь и червеца в проповедников теизма, если ты им подсовываешь свои собственные мысли, ибо только для человекообразной травяной вши почка - отдаленная и неизвестная область, но не для вши самой по себе; для нее лист существует не как лист и почка не как почка, но как усвояемое, как бы сродное ему химически вещество.

Поэтому только отражение твоего собственного глаза, заставляющее тебя в природе усматривать творчество всевидящего глаза, понуждает тебя выводить из головы мыслящего существа те нити, которые паук извлекает из своего заднего прохода. Для тебя природа только представление, только зрелище, ласкающее твой взор; поэтому ты веришь, ты думаешь, что то, чем восхищается твой глаз, движет и управляет также природой; небесный свет, в котором тебе является природа, ты превращаешь в небесное существо, ее создавшее, зрительный луч ты превращаешь в рычаг природы, зрительный нерв - в двигательный нерв мирового целого. Выводить природу из мудрого творца - значит родить детей одним взглядом, значит утолять голод аппетитным запахом пищи, значит благозвучием тонов двигать скалами. Если гренландец думает, что акула происходит из человеческой мочи, потому что для человеческого обоняния она пахнет мочой, то такая зоологическая гипотеза так же основательна, как космологическая гипотеза теиста, выводящего природу из ума по той причине, что она производит на человеческий ум впечатление чего-то разумного и целесообразного. Разумеется, явления природы представляются нам чем-то разумным, но причина этих явлений так же мало есть разум, как причина света есть свет.

48.

Почему в природе имеются уроды? Потому что у нее результат развития не дан вперед в виде цели. Почему имеются так называемые кошачьи головы? Потому что при образовании мозга природа не думает о черепе, не знает, что для покрытия его ей недостает костного вещества. Почему имеются лишние члены? Потому что природа не считает. Почему слева оказывается то, чему место справа, или справа - чему место слева? Потому что природа не знает, что справа, что слева. Ссылки на уродства весьма обычны, они выдвигались уже старыми атеистами и даже теми теистами, которые освобождали природу из-под опеки теологии, - они доказывают, что естественные образования непредвиденные, непреднамеренные, непроизвольные плоды; в самом деле, все основания, в том числе приводимые и новейшими натуралистами для объяснения уродов, будто они являются лишь следствием болезни зародыша, отпали бы, если бы с творческой или образующей силой природы одновременно были связаны воля, ум, предусмотрительность, сознание. Но хотя природа и не предвидит, она все-таки не оказывается слепой;

хотя она и не живет в смысле человеческой, вообще субъективной, чувствующей жизни, но она и не мертва, и, хотя она и не творит согласно целям, все же ее плоды не случайны. Действительно, где человек определяет природу как мертвую и слепую, а ее произведения как случайные, там он свою сущность, притом субъективную, делает мерилом природы, там он ее определяет лишь по противоположности к самому себе, там он ее считает недостаточным существом, поскольку у нее нет того, что есть у него. Природа действует и творит повсюду, но в известной связи и по необходимости; эта связь обозначается человеком как ум, так как повсюду, где он видит связь, он находит смысл, материал для мысли, "достаточное основание", систему. Необходимость природы не есть человеческая или логическая, метафизическая или математическая, вообще не абстрактная; ведь естественные существа - не мысленные сущности, не логические или математические фигуры, но действительные, чувственные, индивидуальные существа; это необходимость чувственная, поэтому эксцентрическая, своеобразная, иррегулярная, представляющаяся человеческому воображению свободной или, по крайней мере, продуктом свободы благодаря такого рода аномалиям. Природа может быть понята только через самое природу; природа есть существо, "чье понятие не зависит ни от какого другого существа": для нее одной имеет силу различие между тем, что есть вещь в себе, и тем, чем она является для нас;

природа одна только является таким существом, к которому нельзя прилагать никакой человеческой мерки, хотя мы и сравниваем ее явления с аналогичными человеческими явлениями, применяем к ней, чтобы сделать ее понятной для нас, человеческие выражения и понятия, например: порядок, цель, закон, вынуждены применять к ней такие выражения по сути нашего языка, опирающегося лишь на субъективную видимость вещей.

49.

Религиозный энтузиазм перед божественной мудростью в природе есть лишь момент восторга; он направлен лишь на средства, но потухает в размышлениях о целях природы. Какое удивление вызывает сеть паука, как поражает муравьиная воронка в песке! Но для чего существуют эти мудрые приспособления? Для питания - это цель, которую человек, как таковой, сводит к простому средству. Сократ говорил: "Иные - а эти иные - животные и схожие с животными люди - живут, чтобы есть, я же ем, чтобы жить". Как прекрасен цветок, его строение достойно удивления! Но на что это строение, для чего это великолепие? Только для украшения и защиты половых органов, которые человек, как таковой, прячет из стыда или даже увечит из религиозного усердия. "Творец травяной вши и червеца", перед которым преклоняется и которым восхищается естествоиспытатель-теоретик, творец, усматривающий свою цель лишь в естественной жизни, не есть поэтому бог и зиждитель в религиозном смысле. Нет! Бог и зиждитель, как объект религии, есть лишь творец человека, и именно человека в его отличии от природы, человека, над природой возвышающегося, это творец, в котором человек осознает самого себя, которым олицетворяется его природа в отличие от свойств, коренящихся во внешней природе, и именно так, как он представляет себе эти свойства с точки зрения религии. Лютер утверждает: "Вода, которая берется и проливается над ребенком при крещении, есть вода не творца, но бога-спасителя". Натуральная вода есть нечто общее и для меня, и для животных, и для растений, - не такова крестильная вода. Первая связывает меня со всем остальным, вторая отличает меня от других существ природы. Не натуральная, а крестильная вода имеет религиозное значение, поэтому не творец и зиждитель природы, а творец крестильной воды оказывается объектом религии. Понятно, что творец естественной воды сам есть существо естественное, следовательно, не религиозное, не сверхъестественное. Вода есть сущность видимая, данная чувству, поэтому ее свойства и действия не приводят нас ни к какой сверхчувственной причине; крестильная же вода не есть предмет "телесных очей" - это духовная, невидимая, сверхчувственная сущность, другими словами, наличная лишь для веры, действующая и существующая лишь в представлении, лишь в воображении; итак, это сущность, требующая в качестве своей причины сущность духовную, данную лишь в вере, в воображении. Натуральная вода очищает меня исключительно от моих телесных пятен и изъянов, крестильная же вода - от моральных; первая утоляет лишь мою жажду в здешней, временной, преходящей жизни, вторая утоляет мое желание вечной жизни; первой свойственны лишь ограниченные, определенные, конечные действия, второй же бесконечные, всемогущие действия, выходящие за пределы природы воды, следовательно, действия, которые осуществляют и реализуют сущность божественного существа, не связанную ни с какими природными ограничениями, не связанную ни с какими границами опыта и разума, - беспредельную сущность человеческой веры и способности воображения. Но разве творец крестильной воды не является и творцом воды натуральной? Как же он относится к творцу природы? Совершенно так же, как крестильная вода относится к воде натуральной; первой не будет, если не имеется второй, вторая есть условие, средство для первой. Так же творец природы только обусловливает творца человека. У кого нет под рукой натуральной воды, как смог бы он связать с ней сверхъестественные действия? Как может даровать вечную жизнь тот, кто не распоряжается жизнью временной? Как может воссоздать из праха мое тело тот, кто не имеет в своем распоряжении естественных элементов? Но кто же может быть повелителем и законодателем природы, кроме того, кто обладал могуществом и силой, чтобы из ничего создать природу простым актом своей воли? Поэтому объявляющий бессмысленным противоречием связь сверхъестественной сущности крещения с натуральной водой, пусть также назовет бессмысленной связь сверхъестественной сущности творца с природой; ибо между действиями крестильной воды и действиями воды натуральной такая же тесная или такая же слабая связь, как между сверхприродным творцом и столь естественной природой. Творец взят из того же источника, из которого выбивается сверхприродная, чудесная крестильная вода. В крестильной воде в наглядном примере твоему взору дано существо творца, существо божие. Как же ты можешь отвергать чудо крещения и другие чудеса, оставляя в силе сущность творца, т. е. сущность чуда? Другими словами, как отвергать мелкие чудеса, если ты признаешь великое чудо творения? Впрочем, в мире теологическом дело обстоит так же, как в мире политическом: мелких воров вешают, оставляя крупных на свободе.

50.

Провидение, обнаруживающееся в естественном порядке, в целесообразном устройстве и закономерности, не есть религиозное провидение. Религиозное провидение коренится в свободе, а первое - в необходимости;

религиозное провидение не ограничено и безусловно, первое же ограничено и зависит от тысячи условий;

религиозное провидение - особое, индивидуальное, первое распространяется лишь на целое, на род, предоставляя случаю единичное, индивидуальное. Один теистически настроенный естествоиспытатель говорит: "Многие (многие? Все, для кого бог был чем-то большим, чем математической, фиктивной, отправной точкой природы) представляли себе сохранение мира, и в особенности человека, как нечто непосредственное, особое, - словно бог управляет действиями всех тварей, руководя ими по своему благоусмотрению... Но такое особое вмешательство и контроль над действиями людей и других существ невозможно принять с точки зрения законов природы... В этом нас убеждает весьма малое попечение природы в отношении отдельных особей. Впрочем, природа так же мало "заботится" о роде или виде. Вид сохраняется по естественным причинам, потому что вид есть не что иное, как совокупность индивидуумов, развивающихся и размножающихся через совокупление. Если отдельные особи и подвергаются случайным разрушительным воздействиям, то другие избегают этого. Множественность охраняет особей. Вместе с тем так же или, вернее, по той же причине, по которой умирают отдельные особи, вымирают и целые виды. Так вымер дронт и исполинский ирландский олень; так и теперь, вследствие преследования со стороны человека и все распространяющейся культуры, гибнут многие виды животных, вымирая в тех областях, где когда-то или недавно их было множество; таковы, например, тюлени на Южно-Шотландских островах; со временем они совсем исчезнут с лика земли. При богатстве природы они тысячами приносятся в жертву, беззаботно, без сожаления... Так же обстоит дело даже в отношении человека. И половина рода человеческого не доживает до двухлетнего возраста, причем эти дети умирают почти без сознания того, что они когда-либо жили. То же самое бросается в глаза и при несчастных случаях и мытарствах всех людей, как добрых, так и злых; все это не очень-то совмещается с особой поддержкой или содействием со стороны творца". Между тем это управление, это провидение, не имеющее специального назначения, не соответствует цели, сущности, понятию провидения; ведь провидение должно устранить случайность, однако если имеется лишь все общее провидение, то случайности сохраняют свою силу, поэтому такое провидение и не есть вовсе провидение. Так, например, одно из "божьих установлении" в природе, то есть результат естественных причин, сводится к тому, что соответственно числу лет и смертность людей выражается в определенных числах; так, например, на первом году умирает один ребенок из трех-четырех, на пятом году - один из 25, на седьмом году - один из 50, на десятом году один из 100; но то обстоятельство, что умирает именно этот ребенок, а другие три или четыре ребенка остаются жить, есть явление случайное, данным законом не обусловленное, зависящее от других, случайных причин. Так, "брак есть божие установление", есть закон естественного провидения для размножения рода человеческого, следовательно, составляет для меня обязанность. Но обязанность эта мне ровно ничего не говорит о том, должен ли я жениться именно на этой, женщине, не является ли эта женщина негодной или бесплодной в результате случайного органического изъяна. Однако как раз при применении закона к определенному частному случаю, как раз в критический момент решения, в тисках нужды естественное провидение бросает меня на произвол судьбы, - в действительности это естественное провидение и есть сама природа; в таком случае от нее я обращаюсь к высшей инстанции, сверхприродному провидению богов: их глаз обращается на меня как раз там, где кончается свет природы, их царство начинается как раз там, где конец царству естественного провидения. Боги знают, внушают мне, определяют то, что природой оставляется во мраке неизвестности, отдается во власть случая. Сфера случайного, как в обычном, так и в философском смысле, сфера "положительного", индивидуального, непредусмотренного, не поддающегося исчислению, есть сфера богов, сфера религиозного провидения. А прорицания и молитвы представляют собой религиозные способы, при помощи которых человек превращает случайное, темное, неизвестное в предмет провидения, достоверности или хотя бы упования. Сравните по этому поводу высказывания Сократа (по Ксенофонту) о прорицаниях.

51.

Эпикур говорит, что боги обитают в промежутках между мирами. Прекрасно. Нас здесь, разумеется, не интересует подлинный смысл межмировых пространств Эпикура. Они существуют лишь в пустом пространстве, в бездне, зияющей между миром действительным и миром воображаемым, между законом и его применением, между действием и результатом действия, между настоящим и будущим. Боги воображаемые существа, мнимые, фантастические существа, которые, строго говоря, обязаны своим бытием не настоящему времени, а будущему и прошедшему. Боги, обязанные своим бытием последнему, являются тем, что уже больше не существует; это мертвецы, существа эти живут только в душе и представлении, их культ у некоторых народов и составляет всю религию, у большинства же значительную, существенную часть религии. Но бесконечно сильнее, чем прошлое, действует на душу будущее; прошлое оставляет лишь спокойное ощущение воспоминания, будущее же стоит перед нашим взором с ужасами ада или с небесным блаженством. Поэтому боги, восставшие из гроба, сами только тени богов; подлинные, живые боги, повелители дождя и солнца, молнии и грома, жизни и смерти, неба и преисподней, обязаны своим существованием лишь страху и надежде - силам, распоряжающимся жизнью и смертью, расцвечивающим темную пучину будущего фантастическими существами. Настоящее в высшей степени прозаично, завершено, определенно; его нельзя изменить, восполнить, выделить. В настоящем представление совпадает с действительностью, богам в нем нет места, нет простора, настоящее - безбожно. Будущее же есть царство поэзии, царство неограниченных возможностей и случайностей, будущее может быть тем или другим, оно может быть таким, каким я его желаю, или таким, каким я его страшусь. Оно еще не обречено суровой судьбе, не допускающей никаких измерений;

оно еще витает между бытием и небытием в своих высотах над "повседневной" действительностью и явной наличностью; оно еще входит в сферу другого "невидимого" мира, мира, движимого не законами тяжести, а чувствительными нервами. Этот мир - мир богов. Настоящее принадлежит мне, будущее - богам. Сейчас я налицо;

боги не могут у меня отнять настоящего мгновения, которое, впрочем, тотчас становится прошлым; даже божественное всемогущество не может случившееся превратить в не бывшее, как это утверждалось уже древними. Но буду ли я существовать в следующее мгновение? Зависит ли следующее мгновение моей жизни от моей воли или же оно находится в необходимой связи с настоящим мгновением? Нет? Тут бесконечное число случайностей;

ежеминутно будущее мгновение может оказаться навеки отторгнутым от настоящего - или неустойчивостью почвы под моими ногами, или падением крыши над моей головой, молнией, ружейным выстрелом, камнем, даже виноградиной, попавшей вместо пищевода в дыхательное горло. Но благодетельные боги не допускают этого резкого толчка, они своими эфирными, неуязвимыми телами заполняют поры нашего человеческого тела, открытые для всевозможных вредоносных воздействий, они минувшее мгновение связывают с наступающим; они служат посредниками между будущим и настоящим, они являются и владеют в непрерывной связи тем, чем люди - эти пористые боги - являются и владеют даже в промежутках, лишь с перерывами.

52.

Милосердие - существенное свойство богов; но как могут они быть милосердными, если они не всемогущи, если они не свободны от законов естественного предвидения, то есть от цепей природной необходимости, если в индивидуальных случаях, в вопросах жизни и смерти, они не оказываются хозяевами природы и друзьями и благодетелями людей, следовательно, если они не творят чудес? Боги или, вернее, природа одарила человека телесными и душевными силами, чтобы он мог поддерживать свое существование. Но разве всегда достаточно этих естественных средств самосохранения? Не попадаю ли я часто в такое положение, в котором я безнадежно погиб бы, если бы божественная рука не задерживала беспощадного хода естественного порядка? Естественный порядок хорош, но всегда ли он хорош? Например, этот непрерывный дождь, эта продолжительная засуха вполне в порядке вещей, но если боги не помогут, не прекратят этой засухи, то в результате ее не погибну ли я, не погибнет ли моя семья, не погибнет ли даже целый народ? Даже христиане, подобно грекам, обращающимся к Зевсу, молят своего бога о дожде и думают, что он услышит их мольбу. В застольных беседах Лютера читаем: "Была великая засуха, потому что долго не было дождя, и хлеб в поле уже стал сгорать; тогда доктор Мартин Лютер стал молиться и сказал, тяжело вздыхая: О! господи! Снизойди к нашей молитве ради твоего обетования... Я знаю, что мы от всего сердца к тебе взываем и вздыхаем с тоской, почему же ты нас не слышишь? В ближайшую же, ночь после того прошел обильный, благоприятный для растений дождь". Поэтому чудеса тесно связаны с божественным управлением и провидением, мало того, это - единственное доказательство, раскрытие и проявление божеств, как сил и существ, отличных от природы; упразднить чудеса - значит упразднить самих богов. Чем боги отличаются от людей? Только тем, что они не ограничены в том, в чем ограничены люди, что они всегда таковы, каковыми люди бывают только по временам, мгновениями. Правда, устранение ограничений сопровождается усилением и изменением свойств, но тождество остается в силе. Люди живут жизненность есть божественность, это - существенное свойство, коренное условие божества, но - увы! - человеческая жизнь недолговечна, люди умирают, боги же бессмертны, обладая вечной жизнью; люди тоже счастливы, но не беспрерывно, подобно богам; люди также добры, но не всегда, и в этом, по Сократу, заключается отличие божества от человечества, что боги неизменно добры; люди также, согласно Аристотелю, наслаждаются божественным блаженством мышления, но у них духовная деятельность прерывается другими делами, другой деятельностью. Итак, у богов и у людей те же свойства, те же правила жизни, только у первых в их правилах нет ограничений, нет исключений, как у вторых. Потусторонняя жизнь есть не что иное, как продолжение настоящей жизни, не прерываемое смертью, так же точно божественное существо есть не что иное, как продолжение человеческого существа, не прерываемое природой, вообще - непрерывное, неограниченное человеческое существо. Чем же отличаются чудеса от явлений природы? Как раз тем, чем божество отличается от человека. Действие или свойство природы, которое не оказывается благотворным в данном специальном случае, превращается посредством чуда в благотворное или, во всяком случае, в безвредное:

благодаря чуду я не тону и не захлебываюсь в воде, когда по несчастной случайности падаю в воду; благодаря чуду огонь меня не сжигает, упавший на мою голову камень меня не убивает - словом, чудо превращает существо, порою благодетельное, порою вредоносное, порою благосклонное к человеку, порою ему враждебное, в существо неизменно благое. Боги и чудеса своим существованием всецело обязаны исключениям из правил. Божество есть устранение человеческой ограниченности и изъянов, обусловливающих исключения из правил, чудо есть устранение изъянов и ограничений природы. Природные существа - определенные и, следовательно, ограниченные. Эта их ограниченность в исключительных случаях обусловливает их гибельность для человека; но ограниченность эта с религиозной точки зрения не есть нечто необходимое, но произвольное, положенное богом, следовательно, устранимое, когда это требуется для надобности человека, то есть для его блага. Отвергать чудеса под тем предлогом, что они не соответствуют достоинству и мудрости бога, сообразно которым он изначала на вечные времена предустановил и предопределил все к лучшему, - значит поступаться человеком ради природы, религией - ради ума, значит во имя бога проповедовать атеизм. Если бог исполняет только те просьбы и желания человека, которые могут быть выполнены и без его помощи, осуществление которых не выходит за пределы границ и условий естественных причин, если бог доставляет помощь лишь при содействии искусства и природы и перестает ее доставлять, когда чудодейственная материя оказывается исчерпанной, то такой бог есть не что иное, как прикрытая именем бога олицетворенная необходимость.

53.

Вера в бога есть либо вера в природу (объективную сущность), как человеческое (субъективное) существо, либо вера в человеческое существо как сущность природы. Первая вера - религия природы, политеизм, вторая духовно-человеческая религия, монотеизм. Обозначение политеизма как религии природы (безоговорочно и в общем смысле) имеет, лишь относительный смысл, смысл по противоположности. Политеизм жертвует собой природе, он одаряет природу человеческим оком и сердцем; монотеизм жертвует природой себе, человеческий глаз и сердце он наделяет силой и властью над природой; политеизм ставит человеческое существо в зависимость от природы, монотеизм природу от человеческого существа; первый утверждает:

если нет природы, то нет и меня; второй утверждает обратное: если нет меня, то нет вселенной, нет природы. Отправной тезис религии таков: я ничто по сравнению с природой, по отношению ко мне все есть бог, все мне внушает чувство зависимости, все, хотя бы случайно, может мне доставить счастье и горе, спасение и гибель;

поэтому все является предметом религии, - первоначально человек не отличает причину от случайного повода. Религия, опирающаяся на это чувство зависимости без критической проверки, есть так называемый фетишизм, основа политеизма. Что касается завершительного тезиса религии, то он таков: все ничто в сравнении со мной, весь блеск небесных созвездий, высших божеств политеизма меркнет перед величием человеческой души; все могущество вселенной - ничто перед мощью человеческого сердца; вся необходимость мертвой, лишенной сознания природы - ничто по сравнению с необходимостью человеческого, сознательного существа, ибо все для меня только средство. Но природа не была бы мне доступна, если бы она существовала самостоятельно, если бы она не исходила от бога. Если бы она существовала самостоятельно, следовательно, включала в себе основание своего бытия, то ее сущность была бы сущностью самостоятельной, самодовлеющей, не имеющей ко мне отношения, независимой от меня сущностью и бытием. Стало быть, значение природы как чего-то самого по себе ничтожного, как простого средства для человека восходит исключительно к акту творения; но это значение прежде всего раскрывается в тех случаях, когда человек впадает в нужду, подвергается смертельной опасности, оказывается в коллизии с природой, последняя же приносится в жертву благу человека, - так происходят чудеса. Итак, предпосылка чуда - творение, чудо есть заключение, следствие, истина творения. Творение так относится к чуду, как род или вид к отдельному индивидууму; чудо есть акт творения в виде особого, единичного случая. Другими словами: творение - теория; практикой, применением является чудо. Бог - причина, человек - цель вселенной, то есть бог - теоретическое первосущество, человек - первосущество практическое. Природа для бога ничто, она - простая игрушка его всемогущества, но только для того, чтобы в случае нужды, да и вообще природа не имела никакой силы над человеком. В творце человек освобождается от ограниченности своего существа, своей "души"; в чуде он освобождается от ограниченности своего существования, своего тела; в первом случае он превращает в существо природы свое невидимое, мыслящее и мыслимое существо, во втором случае - свое видимое, практическое индивидуальное существо; в первом случае он узаконивает чудо, во втором - он его реализует. Поэтому в чуде цель религии достигается чувственным, доступным путем- власть человека над природой, божественность человека становится чувственно воспринимаемой истиной. Бог творит чудеса, но по просьбе человека и если не в ответ на жаркую молитву, то все же в интересах человека, в соответствии с его тайными, внутренними желаниями. Сарра засмеялась, когда господь обещал ей на старости лет сынишку, но и тогда еще, конечно, она больше всего думала и мечтала о наследнике. Итак, тайным чудотворцем является человек, но с течением времени - а время раскрывает всякую тайну - он становится и должен стать явным, видимым чудотворцем. Первоначально человек испытывает на себе чудеса, в заключение он их сам творит; первоначально он - объект бога, в заключение он - сам бог; первоначально бог находится только в сердце, в духе, в мыслях, в заключение он - во плоти. Вместе с тем мысль скромна, чувственность нескромна; мысль молчалива и сдержанна, чувственность откровенно и без обиняков раскрывает себя, ее высказывания поэтому легко высмеять, если они находятся в противоречии с разумом, потому что здесь противоречие бросается в глаза, оно бесспорно. Вот почему современные рационалисты стыдятся верить в телесного бога, то есть в чувственное, наглядное чудо, но не стыдятся верить в бога нечувственного, то есть в нечувственное, скрытое чудо. Но придет время, когда исполнится пророчество Лихтенберга, когда вообще вера в бога, следовательно и в бога рационалистического, будет считаться таким же суеверием, каким в настоящее время считается вера в телесного, чудодейственного, то есть христианского, бога, когда вместо церковного света наивной веры и вместо сумеречного света рационалистической веры засияет, согревая человечество, яркий свет природы и разума.

54.

У кого для бога нет иного материала, помимо доставляемого естествознанием, житейской мудростью или вообще естественным взглядом на вещи, кто бога, следовательно, наполняет лишь естественнонаучными данными, под которыми подразумевается только причина или принцип астрономических, физических, геологических, минералогических, физиологических, зоологических и антропологических законов, тот должен быть настолько честен, чтобы воздержаться от имени божия, ибо принцип природы всегда есть естественная сущность, а не то, из чего слагается понятие бога. Безграничен произвол в употреблении слов. Но всего больше злоупотреблений и противоречивых истолкований встречается в отношении слов: бог и религия. Откуда этот произвол, откуда это смешение? Они происходят потому, что из страха или нежелания вступать в конфликт с мнениями, освященными давностью, старые названия сохраняются, но с ними связываются совсем другие понятия, возникшие с течением времени, ибо только название, только видимость управляет миром, даже миром религиозным. Так обстояло дело с греческими божествами, получившими с течением времени самые противоположные значения, так же обстоит дело с христианским богом. Религия сводится к атеизму, называющему себя теизмом; действительное христианство современности сводится к антихристианству, называющему себя христианством. Мир желает быть обманутым. Как церковь, превращенная в естественнонаучный кабинет, уже не дом божий и не должна так называться, так и бог, если его сущность и действия раскрываются лишь в астрономических, геологических, зоологических, антропологических делах, уже не есть бог; бог есть религиозный термин, религиозная сущность и объект, а не физическая, не астрономическая - словом, не космическая сущность. В своих застольных беседах Лютер говорит: "Deus et cultus sunt relativa:

бог и богослужение взаимно связаны, одно не может существовать без другого, ибо бог непременно должен быть богом определенного человека или народа, он всегда находится в pracdicamento relationis, относится к чему-то другому. Бог хочет иметь ему поклоняющихся и его почитающих, ибо это одно и то же - иметь бога и почитать его, это соотносительные понятия, как в браке муж и жена, - одно не может быть без другого"). Таким образом, бог предполагает людей, его почитающих и ему поклоняющихся; бог есть существо, чье понятие или представление зависит не от природы, но от человека, а именно от религиозного человека; объект поклонения имеется лишь, когда есть существо поклоняющееся, иными словами, бог есть объект, наличие которого дается лишь вместе с наличием религии, сущность которого дана лишь с сущностью религии; итак, бог есть то, что не существует вне религии, не существует как нечто отличное, независимое от нее; в боге объективно больше ничего не содержится, кроме того, что субъективно заключено в религии. Таким образом, существо, представляющее собой лишь философский принцип, следовательно, предмет философии, а не религии, не почитания, не молитвы, не чувства, существо, не исполняющее наших желаний, не выслушивающее наших молитв, есть только бог по имени, а не по своей сути. Звук есть предметная сущность, бог слуха; свет есть предметная сущность, бог зрения; звук существует только для уха, свет - только для глаза; твое ухо обладает тем же, что имеется в звуке, - это ударяемые, колеблющиеся тела, натянутые перепонки, студенистое вещество; в глазу же твоем заключены органы света. Превращать бога в физический, астрономический и зоологический объект или существо равносильно превращению звука в предмет зрения. Как звук существует только в ухе и для слуха, так и бог существует только в религии и для нее, только в вере и для веры. Как звук или тон в качестве предмета слуха выражает только сущность слуха, так бог, взятый только как предмет религии, веры, выражает только сущность религии, веры. Благодаря чему объект становится религиозным объектом? Как мы видели, только благодаря человеческой фантазии, способности воображения и человеческому сердцу. Все равно, молишься ли ты Иегове или Апису, грому или Христу, собственной тени, как это делает негр Золотого Берега, или своей душе, как это делает старый перс, молишься ли ты ветрам из живота или своему гению, - словом, молишься ли ты чувственному или духовному существу, - это безразлично. Предмет религии есть нечто, лишь поскольку это нечто является объектом фантазии и чувства, является объектом веры, именно поскольку предмет религии в качестве ее предмета не существует в действительности, а скорее находится с ней в противоречии, только постольку он есть объект веры. Так, например, человеческое бессмертие или человек как бессмертное существо есть объект религии, но именно поэтому это есть только предмет веры, - ведь действительность как раз говорит о противоположном, о смертности человека. Верить - значит воображать несуществующее существующим, значит, например, воображать, будто этот образ - живое существо, будто этот хлеб - мясо, будто это вино - кровь, то есть предполагать, что есть то, чего нет. Если бы ты надеялся обнаружить бога при помощи телескопа на астрономическом небе или при помощи лупы в ботаническом саду, или при помощи минералогического молотка в геологических рудниках, или при помощи анатомического ножа и микроскопа во внутренностях животного или человека, то ты этим обнаружил бы полное непонимание религии. Ты найдешь бога только в вере, только в способности воображения, только в человеческом сердце, ибо он есть не что иное, как сущность фантазии или способности воображения, сущность человеческого сердца.

55.

"Каково твое сердце, таков и твой бог". Каковы желания людей, таковы и их боги. Боги греков были ограниченными; это значит, их желания были ограниченны. Греки не желали жить вечно, они только не хотели стареть и умирать, но боялись они не того, что смерть неминуема, а боялись умереть вот сейчас, - неприятное всегда приходит к человеку преждевременно; греки только не хотели умирать в цвете лет, хотели избегнуть насильственной, мучительной смерти; они стремились не к блаженству, они стремились лишь к счастью, они хотели только жить покойной, легкой жизнью; они не вздыхали, подобно христианам, по поводу того, что над ними тяготеют законы природы, потребности полового чувства, сна, еды и питья; в своих желаниях они не выходили из круга человеческой природы, они еще не были творцами из ничего, они еще не превращали воды в вино, они только очищали, дистиллировали натуральную воду и органическими способами превращали ее в божественный сок; содержание божественной, блаженной жизни они почерпали не из чистого воображения, но из элементов реального мира; небо богов они строили на основах этой земли. В раю христианской фантастики человек бы не мог умереть и не умер бы, если бы он не согрешил; у греков же человек умирал даже в счастливый век Кроноса, но умирал так сладко, словно засыпал. В этом представлении реализуется естественное человеческое желание. Человек не желает бессмертной жизни, он жаждет только продолжительной жизни, благополучной в телесном и духовном отношении, и хочет естественной, безболезненной смерти. Следовательно, чтобы отказаться от веры в бессмертие, нет необходимости прибегать к несвойственному человеку настроению отрешенности стоиков. Все сводится к тому, чтобы убедиться, что христианский символ веры основывается только на сверхъестественных, фантастических желаниях, и вернуться к простой, действительной человеческой природе. Божественное, то есть возможное, существо они не превращали в прообраз, цель и мерило существа действительного, но действительное существо делали мерилом существа возможного. Даже когда они очистили и одухотворили своих богов посредством философии, их желания остались на почве действительности, на почве человеческой природы. Боги - реализованные желания, но высшее желание, высшее счастье философа, мыслителя, как такового, сводится к непрерывности мышления. Боги греческих философов - по крайней мере греческого философа по преимуществу, философского Зевса, Аристотеля - непрерывно мыслят; блаженство, божественность сводится к ничем не прерываемой деятельности мышления. Но эта деятельность, это блаженство само ведь протекает в пределах этого мира, в границах человеческой природы, правда, в здешних условиях - с перерывами. Это есть действительное, определенное, особенное блаженство, поэтому с христианской точки зрения оно представляется ограниченным, жалким, противоречащим самой сущности блаженства: ибо бог христиан не ограниченный, а беспредельный, возвышающийся над всякой естественной необходимостью, сверхчеловеческий, внемировой, трансцендентный, а это значит: христиане во власти неограниченных, трансцендентных, выходящих за пределы мира, природы, человеческого существа, то есть абсолютно фантастических, желаний. Христиане хотят быть бесконечно счастливее, чем боги Олимпа; их желание - небо, где исчезают все границы, вся природная необходимость, где исполняются все желания; на этом небе нет ни потребностей, ни страданий, ни ран, нет борьбы, нет страстей, нет препятствий, нет смены дня и ночи, света и тени, радости и горя, как все это есть на небе греков. Лютер, например, говорит: "Где бог (именно на небе), там должны иметься все блага, каких только можно пожелать". То же самое говорится об обитателях рая в Коране по переводу Савари:

"Все их желания будут исполнены", но только их желания другого рода. Словом, предмет их веры не есть ограниченный, определенный бог, бог с известным именем - Зевса, Посейдона или Гефеста, но абсолютный, безыменный бог, потому что предметом их желаний оказывается не какое-нибудь известное, конечное, земное счастье, не определенное наслаждение-любовью или прекрасной музыкой, моральной свободой или мышлением, - но наслаждение, охватывающее все возможные наслаждения, поэтому наслаждение исключительное, превосходящее всякое представление, всякое понятие, наслаждение бесконечным, безмерным, невыразимым, неописуемым блаженством. Блаженство и божество - то же самое. Блаженство в качестве объекта веры, представления, вообще в качестве теоретического объекта, есть божество; божество как объект сердца, воли, желания, вообще как практический объект, есть блаженство. Впрочем, воля, как она понимается моралистами, не составляет специфической особенности религии, ибо я не нуждаюсь в богах, когда я могу чего-либо достигнуть собственной волей. Превратить мораль в существенную сторону религии - значит сохранить название религии, отказавшись от ее сущности. Моральным можно быть и без бога, но нельзя быть без бога блаженным, блаженным в сверхъестественном, христианском смысле, ибо блаженство в этом смысле находится за пределами природы и человечества, не подчиняясь их власти, поэтому для своего осуществления это блаженство предполагает сверхъестественное существо, существо, которое может быть тем, что не под силу природе и человечеству, что выше всего человеческого. Поэтому, если Кант сделал из морали сущность религии, то он находился в таком же или приблизительно таком же отношении к христианской религии, в каком Аристотель стоял к греческой, поскольку последний теоретическую деятельность считал сущностью богов. Как бог, представляющий собой лишь спекулятивную сущность, лишь ум, еще не есть бог, так и моральное существо или "олицетворенный моральный закон" еще не есть бог. Конечно, и Зевс - философ, когда он с улыбкой взирает с Олимпа на борьбу богов, но сверх того он есть нечто бесконечно большее; конечно, христианский бог есть и моральное существо, но сверх того нечто бесконечно большее; нравственность есть лишь условие блаженства. Истинная мысль, определяющая христианское блаженство, а именно в противоположность философскому язычеству, есть как раз та мысль, что только в удовлетворении всего человеческого существа можно обрести истинное блаженство, поэтому христианство позволяет быть причастным божеству, или, что то же, блаженству, - телом, плотью. Впрочем, развитие этой мысли относится не к данной работе, а к "Сущности христианства". Или, вернее, божество есть представление, истина и реальность которого сводятся к блаженству. Насколько простирается желание блаженства, настолько, не дальше, простирается представление о божестве. У кого больше нет сверхъестественных желаний, для того больше нет сверхъестественных существ.