- Оставим эту сторону жизни доктора Маркса вне рассмотрения, холодно прервал Энгельс.

- Хорошо, хорошо, - тотчас пошел на попятный Гейгер, хотя был весьма не прочь узнать кое-какие любопытные подробности о личной жизни шеф-редактора "Новой Рейнской газеты". - Так кто же вам мешает, господин Энгельс, кто вас преследует?

- По-вашему, следствие, начатое против нас, бесконечные вызовы в суд, обыски - это все не помеха? Вы дошли до того, что запретили доступ нашей газете даже в кёльнскую тюрьму!

Гейгер откинулся в кресле и засмеялся:

- Почему - даже?

- Да потому, что в тюрьме-то человек уж вовсе безопасен для вас, а вы все боитесь. Что же вы разрешаете там читать? "Кёльнскую газету"? Если так, то за каждый прочитанный арестантом номер вы должны сокращать ему срок заключения на месяц. Ведь там на каждой странице опасная для здоровья доза пошлости, глупости и скуки!

Гейгер продолжал тихо смеяться, глядя на Энгельса так, словно перед ним расшалившийся проказник.

- А что, господин исполняющий обязанности шеф-редактора, если разрешить доступ вашей газеты во все тюрьмы Пруссии, это еще более повысило бы ее тираж?

- Бесспорно! Ведь с каждым днем в тюрьмах все больше оказывается честных людей и настоящих революционеров, которые с удовольствием стали бы читать нашу газету.

- Так, так, так, - неопределенно промямлил Гейгер.

Они оба помолчали. Энгельс подумал: "Какого черта он тянет! Ведь я еще не все статьи сдал в завтрашний номер". Гейгер решил: "Ну что ж, пора приступать к главному".

- Господин Энгельс, - сказал он проникновенным тоном, - вы умный человек и вы прекрасно понимаете, что мятежи, беззакония, рост тиража вашей газеты, сатирические антиправительственные стихи - все это уходит в прошлое. Посудите сами, - он взял из пачки еще одну газету, то была вчерашняя, за третье сентября, "Газета кёльнского Рабочего союза", - даже среди ваших рядов начинают раздаваться трезвые и разумные голоса. На недавнем заседании Рабочего союза член Союза Левис заявил, - Гейгер нашел на странице нужное место и внятно прочитал: - "Многого можно достичь при современных отношениях без больших трудностей; если уделять особое внимание воспитанию, то можно устранить различия между сословиями"... Вы слышите, господин Энгельс, ваши единоверцы говорят уже не о ружьях и баррикадах, а о воспитании. Воспитание - вот локомотив прогресса, утверждают они!

- Я знаю об этом выступлении, - махнул рукой Энгельс. - Мне о нем рассказывал наш корректор Карл Шаппер.

- Корректор "Новой Рейнской" и одновременно заместитель председателя Рабочего союза? - не без лукавства спросил Гейгер.

- Да, и заместитель. - Это был факт, общеизвестный в Кёльне. Рассказывал и о том, какой отпор он дал воспитательной речи Левиса.

- Смею вас уверить, - Гейгер осторожно протянул по направлению к собеседнику руку, - это прежде всего потому, что сам Шаппер чрезвычайно невоспитанный человек. И вообще, господин Энгельс, вы никогда не задумывались, в какую компанию вы угодили в редакции "Новой Рейнской газеты"?

- Что вы хотите этим сказать, господин исполняющий обязанности? настороженно спросил Энгельс.

- Я хочу сказать, задумывались ли вы о том, что за люди окружают вас в редакции... Тот же Шаппер! Он дважды сидел в тюрьме. А Вильгельм Вольф, член вашего редакционного комитета! Тоже два раза сидел, причем первый раз его осудили на восемь лет, но помиловали через пять лет из-за болезни. И оба они не закончили курса в университетах. А Веерт даже не окончил гимназии. Неучи!

- В таком случае, к числу неучей отнесите и меня, - с насмешливой покорностью склонил голову Энгельс. - Ведь я, как Веерт, тоже не окончил даже гимназии.

- Как? - изумился Гейгер. - А ваша всем известная в Кёльне эрудиция, знание языков...

- Да, кое-что мне удалось приобрести, но все это - шутливо, вне наших прекрасных официальных очагов просвещения, как-то так, между делом. Энгельс покрутил пальцами перед глазами.

- Ах, ну, конечно же, не в этом суть, - подавив изумление, как пи в чем не бывало продолжал Гейгер. - Вы не кончали университетского курса, но вам, талантливому, трудолюбивому человеку, это не помещало стать и образованным, и воспитанным.

"Ну и ну! - подумал Энгельс. - Вот я у него уже и воспитанным стал. Иптересно, куда он клонит?"

- А Дронке! - явно щеголяя своей осведомленностью, продолжал Гейгер. - Хотя он и получил в Боннском университете звание доктора юридических наук, но это же разбойник разбойником! За оскорбление в своей книге "Берлин" его величества короля Пруссии он был приговорен к двум годам заключения. Вы знаете все это?

- Первый раз слышу! - воскликнул Энгельс с таким видом, что трудно было понять, смеется он или говорит правду. Гейгер решил, что ему выгоднее принять его слова за чистую монету.

- Вы не знаете и о том, что в ваш редакционный комитет он угодил прямо из крепости Везель, откуда бежал вскоре после известных февральских событий в Париже, - у Гейгера не поворачивался язык произнести слово "революция", - и незадолго до столь же известных событий в Берлине?

- Что вы говорите! Кто бы мог подумать! На вид такой скромный парень, и ведь очень молодой. К тому же пишет стихи и прекрасно знает латынь. Если б вы слышали, как он произносит речь "О величии римлян"!

Теперь было совершенно ясно, что Энгельс насмешничает, он устал от Гейгера, и ему захотелось немного развлечься. Гейгер решил, что такое нарушение благопристойности он уже не может оставить незамеченным, и потому довольно строго сказал:

- Латынь и величие римлян здесь ни при чем, господин Энгельс.

- Пожалуй, - легко согласился тот, - но как бы то ни было, а лишь только Маркс вернется, я тотчас доложу ему, что под видом доктора юридических наук у нас в редакции скрывается беглый каторжник.

- А я на вашем месте, - уже с прежней доброжелательностью в голосе сказал Гейгер, - еще до возвращения Маркса внимательно посмотрел бы вокруг себя в редакции. Одни из ваших редакционных сотоварищей были изгнаны из университетов, другие сидели в тюрьмах и бежали, третьи - тот же Дронке, Шаппер и сам шеф-редактор, - по сути дела, являются иностранцами...

- Карл Маркс - иностранец! - засмеялся Энгельс.

- Да, иностранец, - твердо повторил Гейгер. - Все названные мною лица не имеют прусского подданства.

- Разве слово "подданство" не было сдано в архив революцией? И разве первый, уже утвержденный параграф германских основных прав не гласит, что всякий немец имеет общегерманское право гражданства?

- К таким вопросам мы подходим чрезвычайно серьезно. - На подвижном лице Гейгера боролись волны притворной доброты и подлинной суровости.

- Да, я знаю. Настолько серьезно, что вот уже несколько месяцев известный всей Германии и Европе общественный деятель не может добиться восстановления своего прусского гражданства; настолько серьезно, что, если бы не протест рабочих, вы еще две недели тому назад выслали бы из Кёльна и из Пруссии Карла Шаппера с женой и тремя детьми. Как видно, упомянутый первый параграф в вашем толковании означает, что всякий немец может быть выслан из всех тридцати шести немецких государств. Видно, наряду с законодательством Национального собрания существует и ваше личное законодательство, господин Гейгер.

- Я это уже слышал со страниц "Новой Рейнской газеты".

- Извините, что повторился, но в таком случае хотелось бы узнать, уж не располагаете ли вы сведениями о том, что Национальное собрание, это хилое, но все же законное дитя революции, скоро будет задушено?

- Я не пророк, - уклонился Гейгер.

- Тогда, чтобы покончить с этим вопросом, позвольте мне высказать одно пророчество. - Энгельс не сводил глаз с лица Гейгера, на котором суровость наконец победила доброту, но, в свою очередь, уже теснилась настороженностью. - Я вам скажу то, что хорошо следовало бы знать прусскому правительству и его чиновникам.

Гейгер сложил руки на груди, внутренне напрягся, ожидая очередной дерзости.

- Германия, - продолжал Энгельс, - со временем будет гордиться тем, что Карл Маркс ее сын. А у вас, господин Гейгер, имеется лучезарная перспектива остаться в истории человеком, который всячески препятствовал Марксу получить права прусского гражданства.

- Ах, как мы далеко ушли от темы нашего разговора! - воскликнул Гейгер почти радостно, так как ожидал гораздо большей неприятности. История... Будущее... Вернемся к нынешнему дню. - Его лицо опять залила доброта.

- Ну, вернемся. - Энгельс и сам не хотел больше говорить об этом, ведь завтра в газете должна быть напечатана статья "Маркс и прусское подданство". Там все будет названо своими именами. Статья состоит из нескольких фраз от редакции и довольно большого письма Маркса министру внутренних дел Пруссии Кюльветтеру. Письмо это - резкий и возмущенный протест ни ответ Гейгера, полученный Марксом в связи с его просьбой о предоставлении ему прав прусского гражданства. Ответ включен в письмо, и завтра его будут знать в Кёльне все. Лишь бы вовремя вручить наборщикам!..

- Интересно, господин Энгельс, - с отличной профессиональной выучкой продолжая держаться доброжелательного тона, сказал Гейгер, - не чувствуете ли вы себя в редакции... как бы это выразиться?.. Ну, белой вороной, что ли?

- Не могу даже предположить, - пожал плечами Энгельс, - с какой стороны в вашу голову залетела такая мысль.

- Эта мысль родилась из естественного сопоставления фактов. - Гейгер опустил скрещенные на груди руки и широко развел их вдоль стола, как бы показывая, что намерен сейчас вывалить на стол все упомянутые факты. - О том, что представляют собой ваши коллеги по редакции в настоящее время, я уже говорил. А кто они по происхождению? У двух отцы бедные сельские священники, у третьего отец учитель гимназии в маленьком городке, у четвертого - крепостной крестьянин!..

- Ну и что? - нетерпеливо перебил Энгельс.

- Как - что? А вы-то сын едва ли не самого богатого человека Вупперталя...

- Самого богатого.

- Вы наследник крупнейшего дела. У вашего отца есть предприятия даже за границей, в Англии. Вы богаты! А кроме того, вы молоды, вы чуть ли не моложе всех остальных в редакции, во всяком случае, Шаппер и Вильгельм Вольф лет на десять старше вас, Маркс тоже старше...

- Зато я на год старше Веерта и почти на два старше Дронке, усмехнулся Энгельс.

- Пусть! Но у Веерта, как и у Вольфа, нет здоровья, Дронке - смешной коротышка, у вас же здоровье хоть куда, а ваша внешность - это внешность настоящего немца: высокий и стройный, голубоглазый и русый... Зигфрид, и только!

Энгельс встал, хотел что-то сказать, но, как иногда с ним случалось в минуты волнения, он начал заикаться и не мог сразу выговорить то, что вертелось на языке.

- Что же касается вашего паспорта, господин Энгельс, - Гейгер торопился говорить, опасаясь, что будет сейчас перебит, - то он в полном порядке, и ваше прусское подданство ни у кого не вызывает сомнений. К тому же далеко не пустяк и то, что вы ниоткуда не высылались и не сидели в тюрьмах, подобно большинству ваших коллег.

- Во-первых, - справился наконец с заиканием Энгельс, - относительно высылок, ссылок и тюрем Зигфрид сохраняет прекрасные перспективы.

- Ах, не шутите так, господин Энгельс! - Гейгер даже прижал руки к груди.

- А во-вторых, что вам, в конце концов, от меня надо, господин исполняющий обязанности?

Гейгер тоже встал, подошел к Энгельсу и ласково взял его за пуговицу.

- Я хочу только одного. Я хочу, чтобы вы поняли, что вы совершенно случайный человек в этой компании. У вас великолепное будущее, а у них ни у одного! - нет никакого завтра.

Гейгер вернулся к креслу, взял со стола небольшой листок бумаги и хотел было вслух прочитать, что на нем написано, но почему-то не решился, а протянул листок Энгельсу. Это опять были стихи Веерта. Конечно, произнести их вслух Гейгер никак не мог, язык не повернулся бы. А Энгельс с удовольствием продекламировал:

Почтенный король-бездельник,

Узнай о нашей беде:

Ели мало мы в понедельник,

Во вторник - конец был еде.

Мы в среду жестоко постились,

Четверг был еще страшней,

Мы в пятницу чуть не простились

От голода с жизнью своей...

- Достаточно, достаточно, - поморщился Гейгер, ему и слушать-то такие стихи было истинным наказанием.

- Нет уж, давайте дойдем до конца недели, - возразил Энгельс.

Окончилось наше терпенье!

Дать хлеб нам в субботу изволь,

Не то сожрем в воскресенье

Мы тебя самого, король!

- Вот, сударь, кто работает у вас в газете, вот что вы печатаете и еще жалуетесь, что вас притесняют! - укоризненно покачал головой Гейгер. Но сейчас я хочу сказать не об этом. Веерт писал искренне. Во всяком случае, с большой долей вероятности можно предположить, что в основе этих стихов лежат личные переживания. Очевидно, Веерту и в многодетной необеспеченной семье отца-священника, и здесь, в Кёльне, где он работал жалким бухгалтером, и позже не раз приходилось переживать голодные недели. Но ведь вы, господин Энгельс, никогда не знали ничего подобного! Вам известен не голод, а аппетит - его вы обычно испытывали после урока фехтования или после верховой езды... Так что же вас объединяет с этими людьми? Неужели вам интересно работать с ними в красной газете?

- Этих людей, - жестко сказал Энгельс, - моих боевых товарищей, я ни на кого не променяю. Что же касается работы в газете, господин Гейгер, то в революционное время это одно наслаждение.

Каждое слово было произнесено с таким азартом и убежденностью, что Гейгер понял: с этого бока к нему не подступиться, и вся игра в доброжелательность и любезность тут ничего не даст. Но все-таки он решил предпринять еще одну прямую и открытую попытку.

- Скажите, - спросил Гейгер, словно и не слышал только что произнесенных страстных слов, - кто-нибудь в редакции знает, что вы сейчас здесь?

- Какое это имеет значение? - удивился Энгельс.

- Но все-таки?

- Кажется, нет. Я торопился и никому не успел сказать, куда иду.

- Ну и прекрасно! - Гейгер снова сел в свое кресло, жестом пригласил сесть Энгельса и спокойно, медленно, как нечто весьма естественное и обыденное, произнес: - Значит, если вы сейчас сообщите мне, кто автор статьи "Аресты", го никто из ваших коллег даже не заподозрит вас.

- Если бы я не знал, - сразу ответил Энгельс, - что ваша должность включает в себя профессиональный расчет на человеческую подлость и предательство, я сейчас вызвал бы вас на дуэль.

- Лихо, лихо! - едко усмехнулся Гейгер. - К барьеру выходят полицей-директор и обвиняемый...

- Вы не полицей-директор, а я не обвиняемый! - резко перебил Энгельс.

- Да, милостивый государь! - впервые за все время Гейгер повысил голос, и по его лицу метнулась тень бешенства. - Я еще не полицей-директор, но вы уже обвиняемый, а не свидетель, как в прошлый свой визит сюда. Вы привлекаетесь к этому делу как соответчик вместе с Марксом и Корфом.

- Ах вот оно что! - почти весело воскликнул Энгельс. - С этого и надо бы начинать.

- Я рассчитывал на ваш здравый смысл, на ваше чувство реальности. Голос у Гейгера, когда он перестал притворяться, оказался вовсе не мягким. - Вот вы тут распространялись насчет наслаждения работать в революционной газете. Это напомнило мне стихи Фрейлиграта о наборщиках, которые переливают свинцовые шрифты на пули...

- Чтобы драться за свободу печати.

- Да, чтобы драться... Но вы знаете, где сейчас ваш друг Фрейлиграт?

- Конечно. Вот уже шестой день как он арестован и сидит в дюссельдорфской тюрьме.

- И вас это не пугает?

- Ничуть. Фрейлиграта, как только его освободят, мы пригласим в редакционный комитет нашей газеты.

- Только его у вас и недоставало!.. А что, если не освободят?

- Будет же суд.

- Конечно, суд будет! Но разве вам не известно, как сейчас работают суды?.. Вы всё читаете в своей собственной газете? - Гейгер схватил вчерашний номер "Новой Рейнской" и бросил его на стол перед Энгельсом. На первой странице, подчеркнутый красным карандашом, ярко выделялся заголовок: "Смертные приговоры в Антверпене". - Надеюсь, вам знакомо это произведение?

Еще бы незнакомо! Ведь его автором был он сам, о чем Гейгер не мог знать, так как статья опубликована в качестве редакционной, без подписи.

Гейгер снова схватил газету и, порыскав по ней глазами, торопливо прочитал:

- "...Обвиняемые предстали перед антверпенскими присяжными, перед избранной частью тех фламандских пивных душ, которым одинаково чужды как пафос французского политического самопожертвования, так и спокойная уверенность величавого английского материализма, предстали перед торговцами треской, которые всю свою жизнь прозябают в самом мелочном мещанском утилитаризме, в самой мелкотравчатой, ужасающей погоне за барышом".