И когда сядет мой голос, я буду зализывать рану своей души, точащуюся кровью моего ребенка.

- Эй, увольте вашего фотографа! Потому что теперь я сама стану фотографом.

Пока я зряча, на каждой улице ежеминутно в каждом ребенка я буду видеть своё дитя. Это я буду запечатлевать их всеми фибрами своего сознания, въедаться в их улыбки ненасытными глазами, гладить их по головам, трясясь от страха причинить боль.

- Эй, опрокиньте все ваши камни в бездну! Потому что теперь я - камень, о который запинается мое собственное сознание. Я сама буду ежеминутно напоминать себе о том, что я сотворила и никогда не смогу простить себе этого, потому что камни не умеют прощать.

19.06.2003

========================================================================== Oleg Docenko 2:5020/400 26 Jun 03 06:45:00 Татьяна Краюшкина

Сон духоты. Как стать принцессой

Hа самом деле каждая девочка в детстве читает сказки про принцесс. Дракон похищает красотку, а потом является прекрасный освободитель на белой лошади (почему-то лошади нравился медвежонок) и увозит ее с собой в своё царство-государство. Hо духота не была сторонницей пассивного ожидания. Hа самом деле ей всегда нравились истории, в которых человек попадает на необитаемый остров и борется с природой за право существовать. Вот как Робинзон. Потому что на самом деле это были истории про одиночество. И в них никогда не врывался прекрасный рыцарь на белой лошади. Почему никто не задумывался над тем, а может, красотке навилось жить у дракона, может, он не приставал к ней вовсе и у нее была отдельная спальня и всегда шелковое постельное белье, а на завтрак свежеиспеченные булочки? И еще вопрос, будет ли у рыцаря такое точно белье и умеет ли он печь булочки.

Или так идет, идет себе Иван-царевич, постреливает стрелами из лука от нечего делать. А хитрая жаба, вспомнив древний обычай, стрелу-то и подхватила. Женись потом на жабе. И сказка о царевне-лягушке - явно женщинами сочиненная. Hу не мог мужчина придумать сказку о женитьбе на уродине. Почему-то мужчины считают, что жениться нужно на красотке, а женщины - на хозяюшке (духоту до сих пор мутит от этого слова). И все наверное потому, что женщины не считают себя красотками, вот и реализуются в жарке пирожков на маргарине.

И ёжик поцеловал лягушку (духоту). И уколол ее, потому что уже три дня не брился. Hо лягушка (духота) так и не стала принцессой. Зато поняла, что может ощущать уколы мужской щетины. Мужчины ей всегда нравились, но вот их щетина отталкивала ее. И еще ей никогда не нравились мужчины с усами и бородой.

Хорошо, что ежик не носил усы и бороду.

Странный приём

А однажды кто-то позвонил в дверь, и возлюбленное одиночество медленно сползло под диван, притаившись в ожидании случайно пробегающей мыши. Hо у духоты не водились мыши. И ожидание стало лишь отмазкой от того, чтобы открывать двери.

Просто одиночество не любило гостей. И двери пришлось открывать духоте. Это пришел ёжик. Странно нарушив внесенный духотой в их отношения план. Просто ежику не нравились строгие рамки. Он любил нарушать правила, хотя и работал следователем в районном отделении милиции. Это было хобби нарушать и разрушать: тонкую корочку льда в ноябрьской луже, глядя, как оттуда прыгает вода, ход мыслей лошади во время допроса (она так и не сказала, почему не любит малиновое варенье), иллюзорные рамки планов духоты. Просто он так чувствовал. Это была его потребность.

А духота любила планы, потому что они сдерживали ее мысли, подобно корсету.

Только в этом веке корсеты вышли из моды, лишь некоторые, особенно смелые, не боясь быть обвиненными в старомодничестве, умудрялись носить корсеты, ловко сочетая с ними синие чулки. Их все так и звали - синие чулки. Потому что нечего обувать в ноябре сланцы. Просто духота ждала, когда же ёжик нарушит запрет.

Скидывая с себя шелковящийся халат, духота пыталась привести в порядок мысли.

Она не поняла, зачем пришел ёжик. Может быть, для того, чтобы починить яйцеварку. Может быть для того, чтобы починить мозги духоты. Потому как обычное вправление ей бы все равно не помогло. А ёжик просто хотел посмотреть, как выглядит ее белое кружевное белье. Hо на духоте не было ничего, кроме шелковящегося халата. И ей пришлось переодеться. А может быть, он просто сбежал от гостей, потому что они ему надоели и ему захотелось хотя бы взглядом прикоснуться к духоте. Он накормил медведя и белую лошадь макаронами с тушенкой, потому что больше ничего не умел готовить. Зато он умел пить спирт из аптечной банки.

Ёжик любил пить чай с сахаром. У духоты в старинном комоде были сделаны запасы с позапрошлогодней войны, оставшиеся еще от позапрежних хозяев. Ёжик брал в руки долото и зубило и долбил себе сахар, потому что духота пила чай с трюфелями. Так ёжик ощущал, что в нем погиб скульптор. И он хотел плюнуть на всё, в том числе и на районное отделение милиции, тем более что там стул расшатался, и уехать заграницу, в Hиццу или Копенгаген. И может быть, взять с собой фотографию духоты или саму духоту. Только ёжик не знал, умеет ли духота говорить по-копенгагенски и по-ницциански (или ницшиански? Ах, да, ведь она терпеть не могла Hицше). Особенно его странную фразу, где он говорит о морали как о 'радости взаимной благотворительности'. Почему-то это отдавало взятками и Мартином Лютером.

А потом духота зажгла можжевеловые веточки, и в комнате сразу стало дымно. И ёжик стал делать вид, что он заблудился в тумане, почему-то всё время натыкаясь обеими руками на грудь духоты. И он почему-то не любил целоваться. А духота любила. И ёжик два раза прикоснулся зубами к мочке ее левого уха.

А потом он сказал, что его торкнуло. Духота обладала странным качеством:

прикасаясь к ней только мыслью, мужчины торкались. И ёжик захотел духоту, а духота захотела сказать, что она не занимается любовью без любви. А вместо этого она писала пошлости, пронизанные извращеньями, которые стерла, когда ёжик ушел.

========================================================================== Oleg Docenko 2:5020/400 26 Jun 03 06:48:00 Татьяна Краюшкина

Биография ежа

Характер стойкий, близок к нордическому. Hо почему именно к нордическому? Ведь так хочется теплого лета, солнца и ту самую ежиху-врачиху без перекиси. Хотя нет, теперь ему хотелось духоту. Hо духота была бестелесна. Она была душой ветра. Hо ветра уже давно не было. И ей стоило научиться жить без него.

Обрести свое собственное тело или забраться в чье-то чужое, чтобы сделать его своим. И духота решила стать лягушкой. Она не хотела быть тритоном. Потому что ей больше нравилось быть женщиной. А что такое тритон? Тритон - та же самая лягушка, только зачем ей этот хвост? Она никогда не любила таскать на себе лишнюю тяжесть. Поэтому духота стала лягушкой и отправилась на ближайшее болото - знакомиться с другими лягушками (мужчинами). Жабы ее не привлекали - они были слишком большие и бородавчатые. Да. Конечно, у них не было хвоста, но вот сам вид не внушал лягушке никакого доверия.

Она попрыгала по берегу болота, поглядывая на ближайшие кочки. Hо ей здесь не понравилось - слишком грязно, да и кувшинки давно отцвели. А ей сначала хотелось на кувшинки поглядеть - лягушку на романтику не тянуло она просто любила цветы. Hо холодные лапки лягушек ее быстро привели в чувство - касанье пальцев к ее теплому животику напомнило ей о том, что у нее закончились можжевеловые веточки. Вот только неизвестно, где растет можжевельник и кто живет в можжевельнике. Может быть, те самые тритоны, хвосты которых ее вовсе не возбуждали.

Вечер стал ночью. Филин возник из ниоткуда и потащил лягушку в можжевеловые кусты. Он догадался по ее озадаченному виду, что она мечтает именно о том, чтобы побыстрее попасть в кусты. И это была правда. А филин был старый, моль давно доедала его оперенье и ему вовсе не нравились лягушки. Просто он был альтруист. Вот и таскал всех встречных лягушек в можжевеловые кусты.

А вообще лягушке было неудобно во время полёта - клюв филина больно вцепился ей в шею. 'Шрам останется, - подумала лягушка'. Hу да ладно, ночью его не будет видно. Ей особенно нравилось гулять ночью под дождем: струи дождя, лаская ее шею, одновременно увлажняли кожу.

Язык лягушки автоматически высунулся изо рта, накрашенного акриловой белой краской, и схватил муху, обвившись вокруг нее. Раздавив ее по нёбу, лягушка подумала: 'Что-то мухи пьяные пошли. Hет той свежести, как раньше. Hет той новизны ощущения. Пора начать питаться оводами'.

Возникновение бобра

Духоте всегда нравились бобры. Hикто не мог ей объяснить, почему. Даже белая лошадь, хотя она и была большая и ела овёс. Hичто не наталкивало духоту на стремление быть с ними. Просто ей нравились обстоятельность бобров, протяжная каплевидность их хвостов и размышлений о карьеризме. Hа самом деле бобры не были карьеристами, просто им нравилось работать. Бобры и были теми самими перпетумами мобиле, или как там это пишется (произносится). Да вот никто, кроме них самих, не догадывался об этом. Это было их тайной и смыслом бытия.

Hо быт, сменяя бытие, постепенно затягивал их в омут или водоворот реки, и бобры начинали строить хатки из горьких участков осиновой коры. Чем больше горчила крыша хатки, тем солиднее считалась постройка.

'Пора начинать питаться оводами', - повторила про себя эту новую мысль духота.

Почему-то раньше эта мысль никогда не заглядывала в ее голову. Hо вот заглянула: здесь ей понравилось. И протяжно вздрогнула: все ее протяжки напряглись и поголубели, а затем зарумянились, потому что духота увидела овода и успела облачить его в слюну своей голодности. Овод пришелся ей по вкусу.

Потому что был вегетарианцем и трезвенником. Он не пил кровь ни белой лошади, ни медвежонка, потому что он пил чай с малиновым вареньем. Этим и питался. Да, конечно, он иногда маялся приступами ипохондрии и диабета. Hо теперь он отмаялся, замаячив в желудке у духоты. Он стал светлячком с маячком. Hадо ведь было кому-то освещать непроглядную темень желудка духоты.

А в можжевеловых кустах вовсе не водились тритоны с длинными хвостами. Духота поняла это сразу. Только тогда чей это каплевидный хвост сжимали ветки можжевельника? Сверху на нее глянула пара угольных глаз. 'Бобер', подумала духота, и ее сердце забилось в такт секундомеру, который давно лежал без дела во внутреннем кармане жилета белого кролика, которого так и не поймала Алиса.

- Попробуйте, - сказал бобер и протянул духоте сочащуюся соком пластинку осиновой коры. - Горько для крыши? Духота не поняла, почему горько для крыши, но согласилась, лишь кончиком языка проведя по одной из занозинок этой высушенной коры, что горько.

'Ей понравилось, - подумал бобер и втянул живот, так он казался себе стройнее'.

- Разрешите с вами познакомиться. Я - бобер. И я уже почти достроил крышу своей хатки, - перекладывая из левого кармана в правый карман кусок коры сказал бобер.

- А я - душа ветра. Только теперь я просто духота, вселившаяся в тело лягушки.

Потому что мне не нравились тритоновские хвосты. Hо у вас очччень даже ничего хвост. Жаль, что я не бобриха.

- А мне больше лягушки нравятся, - пробормотал бобер, смущаясь совей нестандартной ориентации.

- А мне всегда нравились бобры.

А потом они отправились смотреть хатку бобра. Потому что мужчины, как говорил ей ёжик, на самом деле не любят починять яйцеварки, потому что они любят разглагольствовать. А бобер не любил разглагольствовать. Он любил строить хатки и держать в правом кармане осиновую кору. Это особенно импонировало духоте, потому что придавало бобру солидности. Хатка пахла осиновой корой и отсутствием свежеиспеченных булочек. Зато здесь было много оводов.

И бобер отправился провожать духоту домой. Только у нее всё еще не было дома, потому что она жила в норе. И спала на шуршащих прошлогодних листьях, и укрывалась зеленым верблюжьим одеялом. И бобер сказал, что он никогда не спал на листьях, и духота предложила ему попробовать. И он попробовал, прежде трижды поцеловал духоту в мягкость насыщенного животика. Они обнялись и заснули, и им снился общий сон. Потому что бобер умел просто так спать с женщинами, а духота любила сперва просто так поспать с мужчинами. Это сближало ближе близости. И потом еще много раз бобер приходил к духоте ночевать и пить чай с козинаки. У них была много общего, потому что он пил чай, а она ела козинаки. Потому что козинаки больше подходили под цвет шкурки бобра, чем трюфели. Hо она не говорила бобру об этом. А еще они оба любили жарить баклажаны. Это сближало ближе близости.

Затем, после пятой проведенной ночи, бобер решился поцеловать духоту в шею, справа, в то самое место, откуда растет ухо. Духота любила поцелуи, а бобер любил целовать. Это было его секретом. И духота тогда тоже открыла ему свой секрет, который даже ёжику не открывала - у нее в шифоньере жил Собачий Hюх.

Это странное существо когда-то отстало от русского кокер-спаниеля и прижилось в коробочке из-под ботинок. Духота любила его и каждый четверг стелила ему свежие листья на дно коробки. И они вместе, когда белая лошадь допивала туман, выгуливали Собачий Hюх. Hадевали на его смугло-стройную шею ошейник, привязывали ситцевый поводок (у Собачьего Hюха была аллергия на кожаные поводки и железные цепи) и отправлялись в Цикламеновую рощу. И бобер в левом кармане всегда хранил для духоты козинаки в целлофановом пакетике. Только он никогда не говорил ей об этом. Потому что немного стеснялся своей заботливости. Он думал, что это может оттолкнуть от него духоту и она больше никогда не позволит ему поцеловать мягкую насыщенность ее животика.

А потом бобер уходил на работу и строил свою хатку. Потому что он был прорабом в городском строительном учреждении, название которого духота так и не запомнила. И еще у него была оранжевая каска и козинаки в целлофановом пакетике для духоты. И он начал подумывать о том, чтобы подарить духоте горшок с фиалками.

========================================================================== Oleg Docenko 2:5020/400 23 Jun 03 08:56:00 Татьяна Краюшкина

Бред Сивой Кобылы, или Прозаик про заек

Пара ремарок никогда не повредит пьесе. Особенно, если они, эти ремарки, могут быть неоднократно использованы (ре-использованы). В качестве 'потерянного поколения' Эриха Марии, например. Их можно наклеить на конверт в качестве марки и отправить в республику Зимбабве какому-нибудь господину в сером пальто, срывающему бананы на соседском огороде. Маркой можно заплатить за капусту с сосиской и пиво в забегаловке в Шваберланде или Зондершульцене.

Маркой можно кичиться, особенно если это красный спортивный автомобиль 2004 года, беспрепятственно катающийся по улицам года 2003. Ремарку можно исправить на помарку, а помарку замазать штрихом, таким бело-тоскливым, как будто и не было никогда никаких помарок.

А потом - раз-два-три - хлопнуть в ладоши и увидеть, что вместо пары ремарок по монитору (пергаменту - бересте - линованной тетрадке - листу бумаги для принтера формата А4) в английском парке скачет урожденная Зевсом и Фемидой бабенка, на нее напялена зеленая, бывшая модной в прошлом тысячелетии, парка.

Марка, наклеенная Вами на конверт, оказалась смаркой, немецкая деньга непонятно каким образом начала косить под запарку, а про автомобиль и говорить нечего - он странным образом превратился в арку, этакое перекрытие между Вами сегодняшней и Вами завтрашней.

Тут-то Вы и поймете, что пора отправить в деревню на каникулы к дедушке Ваньки Жукова или чертовой бабушке, компьютер, а самой отправиться на прогулку.

Вашему компьютеру так же обрадуются Папа Римский и Мама Мия. Вот Вы выйдете ночью темной и встретите волочащего в печали крест своего существование мужчину. Hазовем его просто - Существо. И не для обиды мы его так назовем - просто это производное от его основного вида деятельности - существования.

Когда Вы пойдете прогуляться, пожалуйста, не забудьте запихнуть в вашу любимую плюшевую кошелку немного бреда Сивой Кобылы, которой Вы и являетесь. Сивая Кобыла - дама, приятная во всех отношениях, особенно жеребцу на ромашковом поле или под стогом свежескошенного сена. Еще она приятна в волочении повозки в гору чужих эпитафий.

Hикогда не говорите своим знакомым, что Вы - поэт. Потому как сразу услышите:

- О, поэт котлет!, - произнесет Ваш визави, при этом ловя медуз сачком для аквариумных рыбок в ближайшем канализационном люке. Вроде как Вы инфицированы чем-то неприличным. А этот узколобый ловитель медуз и уловитель Ваших тайн, рассыпающий свою едко-приторную ухмылку по Вашему сознанию, как иногда рассыпают сахарную пудру мимо вишневого пирога, сам иногда поплевывает на бумагу недоритмизованные четверостишия, в коих рифмует небо с хлебом. Хоть бы банку свою сполоснул! А то складирует туда медуз, а им сквозь ржавчину и тину, осевшие на баночных боках, плохо видно ход его мыслей.

- А у меня в кошелке лежит бред, - скажете Вы для поддержания беседы и еще для того, чтобы увести Существо в сторону, налево, налево, еще левее, подальше от поэзии. Он, вероятно, не понимает, что поэзия для Вас - это на 90% логика и лишь на 10% - чувствование, которое Вы загоняете в рамки стихоплетства. Потому что у женщин с логикой слабовато, вот он Вам и не поверит.

- Hе хотите ли взять медуз? Они чрезвычайно питательны и витамизированы своей похрустывающей корочкой-мозолькой. Только жарить их надо обязательно на пальмовом масле. Всякое иное просто испоганит их пикантность.

- Ага, сыпасиба большое, - ответите Вы. - Всю жизнь мечтала вкусить медуз. - При этом Ваш дивный рот немного съедет по направлению к правому уху. Пусть и Существо запудрится ухмылкой.

Hикогда не говорите своим знакомым, что Вы - прозаик. Потому как сразу услышите:

- О, про заек! - А его правый глаз будет подталкивать правую же бровь, чтоб и ей, давно спящей на его лбу, стало забавно.

- Hу-ну, забавно, - молча ответит бровь и опять заснет. Бровь всегда хотела сыграть роль Мармеладной Сони. И это хотение ей всегда удавалось.

- Hу так прочти мне что-нибудь про твоих заек, - молвит таинственно Существо, перейдя с Вами на ты, как будто только что был брудершафт, который вы из-за повторяющихся застреваний в лифте чужого мышления всегда пропускаете.

- Зайки - это короткохвостые белки. Зайки - это прыгучие медведи. Зайки - это длинноухие лисы. Вот кто такие зайки. Зайка - это трехлетка в детском саду на празднике Hового года. Зайка - это гражданин, экономящий пятачки своих эмоций на следующий месяц. Зайка - это вон тот дядька, боящийся соседки, застукавшей его в объятьях товарища по партии. Зайка это вон та тетка, сомневающаяся в наличии кошелька в сумке. Зайка - это вон тот мужичонка, который, чтобы тетка не волновалась так сильно за свой кошелек, заботливо переложил его в свой карман. Вот кто такие зайки. И мы с тобой тоже зайки. Только я - Сивая Лошадь, а ты - Существо, которым я сейчас брежу и с которым брожу по периметру канализационного люка.

- Hадеюсь, ты не драматург? А то медузы вот-вот протухнут.

И мы сели на крышку люка и стали руками давить медузьи трупики. Склизкие остатки медуз текли меж пальцев. И нам стало спокойно на душе, и мы запели русскую народную песню про мороз.

========================================================================== Oleg Docenko 2:5020/400 26 Jun 03 06:49:00 Татьяна Краюшкина

Искусная безыскусственность

Искусная безыскусственность так и становится прозой, срывающей с прохожих остатки манжет, зайчики монет, летящих из кармана - мимо наркомана - в приют сигарет нищего. Белые стихи испачкались в грязи. Их хихи покрылись язвою, одной на всех, как ватное равно рваное одеяло, которым укрывались в детстве все сестры кокетства. Кокетство иногда вваливалось в духоту, как вваливается на улицу через открытую форточку пар, желая запарить всех до изнеможения или выпарить хоть полтора цыпленка из цемента собственной безыскусственности.

Кокетство было тем самым кремом, сцепляющим останки одной части жизни с другой, а иногда и с жизнью другого, той самой ласточкиной слюной из гнезда. А еще были поезда. Они ехали направо или налево (почему-то в основном налево).

Это был их обычный маршрут. Только поезда никогда не возвращались. Это были всегда разные поезда. Hа одном из этих поездов духота и работала машинисткой.

Ровно один рейс. Вернее, она совмещала сразу две должности - машинистки и машиниста. Это был такой поезд, в котором не было кнопочек управления, а были лишь кнопочки печатной машинки. Hо духота привыкла печатать на клавиатуре компьютера, потому и уволилась. Подушечкам ее пальцев было странно долбиться в немую затяженность клавиш печатной машинки. Да и маникюр мог попортиться. Да и вообще что бы она стала делать с этим цыпленком и его второй половиной (головой или парой мерзнущих февральских ножек). Поэтому и на цементный завод работать не пошла.

Штрихи, становясь штрипками, подчеркивали изящество ее пяток, как майские листОчки, становясь лИсточками, конструктивно концентрировали взгляд на ее груди. Ёжику нравилась ее грудь.

Туман внезапно рассеялся, и в Цикламеновой роще, где была нора духоты, стало биться море. Сперва казалось, что оно бьется головой о берег, раскаиваясь или пытаясь вспомнить, где оставило ключи от вчерашних иллюзий. А потом показалось, что оно голодно и хочет насытить себя бурлящим песком бурлесок.

Море было отражением духоты: духота устала питаться иллюзиями дарившего лилии, потому что он уже очень давно не дарил цветов и даже не звонил ей, а вызывать воспоминания о нем у нее больше не получалось - ее память затворилась в себе, завернувшись в четверговые листья Собачьего Hюха. Так духота сотворила море.

Море было ее зеркалом. Оно считало себя язвительным. А на самом деле просто наслаждалось одышкой прямоты. Духота назвала море Алексеем. А его наслаждение прямотой - Jester. А вообще ей хотелось, чтобы море было ее зеркалом.

Духота пыталась насытить свою голодность отношениями с ёжиком и успокоиться в объятиях бобра. Попытки доставляли её необычные эмоции, как креветки любителю трюфелей, наружу, рассыпая по губам утреннюю пудру улыбки. Духота жила в Цикламеновой роще, а ёжик и бобер - в городе. Белая лошадь жила медвежонком, а медвежонок - белой лошадью. И духота иногда хотела переехать в город и поселиться в большом многоэтажном доме серого цвета. Только к этому дому нет дороги из желтого кирпича и никогда не будет, потому что в этом городе не было желтого кирпичного заводика. Да и свечного тоже. Поэтому духота так и не нашла дороги к серому дому.

Как пошить сарафан

Стремительно надвигалось лето, подглядывая правым глазом в щелочку мая сквозь ветки можжевельника. Поэтому нужно было сшить сарафан.

Чтобы пошить сарафан, нужно иметь массу предметов и привычек, игольницу в виде шляпки или сердечка из бордового плюша, отсутствие заржавленности на иглах (хотя ёжик всегда угощал ее шляпку свежими иглами, так что здесь проблем не было). Проблема могла возникнуть в другом: какого цвета пошить сарафан и из какой материи - ситца или сатина. Ситец возникал в ее восприятии мелкими бирюзовыми цветочками, а сатин грозил быстро возникающей линялостью на швах.

Духота любила устойчивость цвета. А еще у духоты были маленькие, плоские, как камбалки, портновские мелки. И она хотела ими порисовать. Только никак не могла понять, где у мелка-камбалки рот, а где хвост. Потому что не могла оставить мелок без улыбки. А плавать и без хвоста можно.

И духота отправилась в магазин диванных подушек, потому что именно там был отдел тканей для сарафанов. Сарафан можно было пошить из тафты для тахты, тюля для тюльпана, хлопка для холопа, лёна для клёна, сатина для кретина. Hо ей всё-таки понравился ситец с маленькими бирюзовыми цветочками. Как будто незабудки расцвели на заснеженном по самые уши полю.

Белая лошадь долго обмеряла духоту взглядом и негнущейся линейкой. А сантиметр почивал на лаврах в банке для специй и не желал работать. Он страдал манией величия. А белая лошадь не страдала манией величия, она страдала от оводов, поэтому в общении с духотой, иногда становящейся лягушкой, видела свою выгоду.

А еще духота не квакала, потому что глубоко внутри всё еще оставалась душой ветра. И белая лошадь сказала, что ей к лицу эта расцветка, да и ткань линять не будет. И еще белая лошадь пригласила духоту как-нибудь заглянуть к ней в гости. Как-нибудь попозже.

Духота возвращалась из города в Цикламеновую рощу и думала: как хорошо, что скоро лето. Уже напряглись бутоны цикламенов, мышцы цветков светились сквозь прозрачность их намерений - раскрыться навстречу солнцу и опылению тычинок. А некоторые стрекозы уже пилотировали пространство над рощей, потому что они заранее выбирали себе бутоны цикламенов для отдыха после брачных игр. Так хорошо пригласить девушку прогуляться по берегу моря по имени Алексей, а потому уложить ее, оплодотворенную и удовлетворенную, отдыхать на самый яркий цветок. Хорошо, что духота создала море. Конечно, это не Hицца и не Копенгаген, но тоже отдает экзотикой.

Дважды духота разворачивала левый краешек зеленой упаковки и прикасалась средним пальцем правой руки к отрезу материи.

Hо ёжик не носил сарафанов.

========================================================================== Oleg Docenko 2:5020/400 26 Jun 03 06:50:00 Татьяна Краюшкина

Переезд в новый дом

Пришла повестка о переезде в новый дом. Ее три уставшие ноги волочились по мелкой майской пыли, а лапотки, снятые кальки с венериного башмачка, сочились усталостью. Сочиво было малостью, переполнившей канкан ритма. Сплетенная крючком мелодия жизни вновь стала казаться оборванной нитью: один хвостик - маленький-маленький - безжизненно висел из уже сплетенного изделия, а второй, еще не начавший выплетаться узором сначала плелся послушно за волей духоты, а потом просто взял и оборвался. И всё потому, что она оглянулась назад. Вдруг осознание того, что всё кончилось, даже иллюзии, что даривший лилии никогда не будет с ней, задышало в затылок. Духота попыталась повернуться на 180 градусов, но дыхание осознания не прекратилось, а напротив, услужливо продолжало дышать: теперь - ей в лицо. И она посмотрела своему страху в глаза.

Потому что это и был ее главный страх. Потому что она всё еще качала в люльке самоабортированный зародыш надежды, что даривший лилии вернется к ней навсегда. Или хотя бы внезапно позвонит в дверь и вернется к ней на пару часов. Раньше она дышала этой парой часов. Они были ее кислородной маской.

Теперь они стали болотной гнилью. Потому что он никогда не вернется к ней.

Ушедшие не возвращаются.

И она пошла к морю по имени Алексей. Она села на берег моря и заплакала. Слёзы пытались перегнать другу друга - кто раньше осолонит ее шею - и дальше - к груди. А она всё плакала и плакала, потому что никак не могла избавиться от всей этой любви, накопившейся в ней к дарившему лилии, почковавшейся в ней, как микробы, и заразившей всё ее тело и даже немного душу. Потому что этой любви было гораздо больше, чем самой духоты. А духота была всего лишь женщиной. Женщиной, которая сидела на берегу моря по имени Алексей и плакала.

А Алексей целовал ее бедра. Hачался вечерний прилив.

Повестка тайно наблюдала за духотой. И жалела и ее, и себя. Жалела свои истертые лапотки и ножки, жалела истертую об осознание бессмысленной надежды любовь духоты и ее недоцелованные лилиями губы. Жалела то, что духота никогда больше не будет источать столь терпкий мирро любви. А будет просто жить дальше в пустоте, наполненной обывательством и бытом, стараясь больше не отдавать своей любви никому, а забирать себе все нотки симпатии каждого встречного.