Автор неизвестен

Начало повестушки

Мамзель д'Артаньян

начало повестушки

1.

(Замок в окрестностях Альби. очь с 13 на 14 октября 1307 года.)

....Тяжелые шаги... позвякивание шпор... изредка - приглушенный стон сквозь стиснутые зубы... пляшет, разрывая тьму, пламя факела, и вместе с ним пляшет, кривляется уродливая тень на стене. Точнее, две тени.

Призраки? ет, живые люди.

По крайней мере, один из них. Он идет медленно, едва передвигая ноги, то и дело останавливаясь, чтобы перевести дух и поудобнее перехватить свою ношу.

Свет факела выхватывает из темноты то помятую кирасу, то старинный шлем с наносником, то бесчувственное тело, безвольно лежащее на плече рыцаря, как мешок с тряпьем. Меч длинный, волочится по полу, золоченые ножны бьются о ступени, отсчитывая пройденный путь: десять ступеней...

пятнадцать... двадцать...

цвжзих...

цвжих... цвжжих... "у, сколько еще?" Голова у рыцаря кружится, у него темнеет в глазах, он чувствует, что вот-вот упадет. Щщиррх! - скрежетнула по каменной стене сталь оплечья. "У-мм! - боль в руке приводит рыцаря в чувство. - Ч-чё-ёр-рт...

бы ее подрал, эту треклятую лестницу!" Выроненный факел, подпрыгивая, катится вниз и гаснет, рассыпав напоследок искры. Можно было бы зажечь другой, но кремень рыцарь выронил где-то на верхних ступенях.

Чертыхнувшись, он с трудом вытягивает из ножен меч и, собрав остатки сил, продолжает путь в непроглядной тьме, нащупывая концом клинка дорогу, как слепец.

В этой душной, почти физически ощутимой тьме он потерял всякое представление о времени. Ему кажется, что уже много часов прошло с той минуты, как кусок стены повернулся на толстой стальной оси, и он, Ангерран, граф де Монтальяк, командор ордена Храма, сошел в царство смерти, задвинув тяжелые засовы, не бывшие в употреблении полторы сотни лет.

В ушах его все еще стоит шум битвы. "еужели кто-то... ет, там, наверху, все кончено. Просто у меня начинается бред..." Рыцарь снова прислоняется к стене.

Прикрывает глаза, и чувствует, что засыпает. Перед ним в разноцветном тумане проходят оставшиеся за каменной дверью: брат Арман с арбалетным болтом в горле...

брат Тьерри, красавец Тьерри де Барбонн, которому камень, пущенный из катапульты, угодил в голову - нет, лучше не вспоминать, во что превратилось его лицо!.. Брат Жан, в чьей груди командор оставил свою мизерикордию... Они, его двадцать рыцарей, зовут его... и командор с трудом подавляет искушение немедленно последовать этому зову.

Сесть на ступени, закрыть глаза и уснуть - это так просто. о - нет.

"Терпение, друзья.

Еще немного. Я скоро приду. Вернее, мы придем, - поправляет себя командор, услышав тихий стон. - Танкред! А я-то надеялся, что бедняга уже в Раю. Держись, дитя мое.

Скоро мы все будем вместе... бренчать на арфах, или восседать на сковородках...

если есть хоть капля правды в том, что болтают долгополые! Впрочем, хуже, чем в застенках у мессира огарэ, там, уж конечно, не будет.

Солдатня его величества, наверняка, разбежалась по замку на поиски спрятанных сокровищ - бегайте, красавчики, простукивайте стены, ныряйте в колодец, залезайте в каминные трубы, вытряхивайте мешки с мукой, - денье дырявого не найдете, об этом мы с братом казначеем позаботились. И к вам, святые отцы, кобели святого Доминика, стервятнички его преподобия аббата де Сент-Эмиля, к концу боя набежавшие на готовенькое, это тоже относится.

Аббат де Сент-Эмильон, будущий епископ де Сотерн, будущий кардинал де Кагор, первый в королевстве борец за чистоту христианской веры, наверное, уже строчит в столицу донесение об уничтожении гнезда ереси, старательно избегая упоминать о том, какой ценой досталась победа. Они нас надолго запомнят, клянусь честью!

И подумать только, что мессир де Моле собственными руками вручил Филиппу, этой коронованной скотине, полтораста тысяч флоринов золотом, не говоря о серебре!

Теперь серебро в Тампле... и Мастер в Тампле, в самой вонючей камере. А ведь говорили Великому Мастеру: бойтесь, мессир, данайцев, дары приносящих!

Предупреждали, и не раз: не бывает так, чтобы должник пылал любовью к кредитору, с которым не в силах расплатиться. А если вдруг воспылал, так это верный знак: жди ножа в спину! Так и вышло. Кровь господня! Да если бы мы все, разом, по всей стране... всей силой... А, да что теперь! В Альби королевский гарнизон - пятьсот солдат, а в замке двадцать рыцарей, не считая меня, плюс - пажи и оруженосцы, из которых старшему - семнадцать, и от которых толку в драке самую малость побольше, чем от двухнедельных щенят. Спасибо, хоть не врасплох застали - царство тебе ебесное и вечная слава, благородный Готье де Пайан, чудом вырвавшийся из королевского ада, принесший нам весть о воистину королевской подлости и добровольно разделивший нашу участь! Сто тысяч чертей и задница Иисусова!"

Командор отлично понимает, что ругань не поправит дела, но специально распаляет себя, чтобы гнев придал ему сил - под Хиттиной и Акрой это помогало... помогает и теперь.

...аконец лестница кончается, самое трудное позади. Впереди виднеется слабенький огонек. Последние шаги... "у вот, дитя мое, мы и на месте".

Войдя в крипту, узкую и низкую, как гроб, рыцарь бережно опускает на пол у входа бесчувственное тело пажа, а сам, опираясь на меч, как на костыль, тащится по проходу к стоящей на низкой каменной подставке мраморной, ему по грудь высотой, статуе Богоматери, перед которой в простом медном подсвечнике горит толстая оплывшая свеча. "е успела догореть. Быстро же эти мерзавцы с нами управились". а стенах по обе стороны от Мадонны - еще два подсвечника, с четырьмя толстыми свечами каждый. Командор зажигает их все. Чтобы сделать это, ему приходится выпустить рукоять меча - полуторный фламберг дамасской стали со звоном падает на пол, чуть ли не под ноги Богоматери. Мрак в крипте сменяется полумраком. Теперь можно разглядеть слева от Мадонны серебряную большую чашу со святой водой, справа - аналой, покрытый темный бархатом, а на нем - небольшой изящный кубок из слоновой кости и толстенный, в богатом переплете, том in quarto, открытый на середине; ровные ряды надгробий, и растянутое на стене черно-белое полосатое знамя с крестом и вышитыми на нем тусклым золотом буквами: "Non nobis, Domine, sed nomini tuo da gloriam".

Латные перчатки со звоном падают на каменный пол. "Прости меня, Пречистая дева, что я вынужден для мирских нужд пользоваться святой водой.

Клянусь честью, я с радостью предпочел бы люссак или бордо... если бы стараниями верных служителей сына твоего не был лишен этой возможности", ровный, чуть насмешливый голос командора гулко отдается в пустом коридоре.

Он нарочно грубо, как гулящую девку, хлопает Мадонну ниже спины мраморное тело статуи отзывается еле слышным звоном. ""е легче ли привезти из Италии две половинки Мадонны, чем одну целую?

И не удобней ли будет собрать ее на месте?" - причем все это - самым что ни есть бесхитростным тоном и с ангельски-невинной физиономией! у и хитрец же этот брат Гийом... был, черт возьми, - да упокоит его душу всемилостивый Господь! Если сюда теперь и проберется какой-нибудь умник, то разбить Пресвятую Деву, дабы заставить ее разродиться побрякушками, даже его свято-пьяному преподобию в голову не взбредет - своя шкура дороже!"

Храмовник с наслаждением погружает руки в чашу с прохладной водой, торопливо пьет из сложенных ковшиком ладоней. Затем, стащив с головы шлем, зачерпывает им воду и плетется обратно к выходу...

- Мессир Ангерран!

- Я здесь, дитя мое. - рука командора тихонько гладит белокурые волосы пажа, стараясь не задеть рану. Танкред, оказывается, не так опасно ранен, как показалось рыцарю вначале, удар пришелся вскользь. И рука, вроде бы, шевелится. Бедняга просто потерял много крови. В другое время командор бы этому радовался. о теперь...Теперь все равно.

- Где мы, мессир?

- В крипте. Под часовней.

- Я никогда тут не был...

- А тебе и нельзя было здесь бывать, ведь ты же еще не рыцарь. а, попей, легче станет. - Юноша жадно отхлебывает несколько глотков, и неуклюже, как кошка лапой, зачерпывая воду левой, здоровой, рукой, пытается обмыть кровь с лица, но только еще больше ее размазывает. Давай, помогу. Вот так. - Командор, обмакнув в воду край своего недавно бывшего белым табарда, на котором красный крест от пятен крови теперь больше похож на паука, осторожно обтирает лицо пажа. - у вот, теперь ты хоть немного похож на себя.

- Мессир...они... взяли замок?

- Взяли, Танкред. С нами покончено. аверху никого не осталось, кроме наших врагов.

- А сюда они не придут? - Танкред с опаской вглядывается в темноту коридора и изо всех сил стискивает тонкими пальцами запястье рыцаря, будто ища защиты.

- ет. о и нам отсюда идти некуда. Кроме как... или... - командор многозначительно указывает пальцем сперва вверх, на угрюмо нависающие над их головами своды, потом - на пол. - Туда, где сейчас наши друзья... Ты не боишься?

- е боюсь, мессир Ангерран. Только...

- Что - только? - емного помявшись, белокурый паж наконец набирается храбрости и выпаливает: "Раз сюда допускаются только рыцари, и раз я уже все равно здесь, то посвятите меня, мессир!" Рыцарь не сразу находит, что ответить, и Танкред совсем тихо, умоляюще добавляет: "Ведь это - моя последняя в жизни просьба, ну что вам стоит, мессир!"

"Посвятить мальчишку в рыцари? Что ж, почему бы нет. Он вполне это заслужил.

Если бы Танкред в оружейной не рубанул по физиономии того рыжего, я сейчас, вернее всего, валялся бы вместе с другими во дворе, и начальник гарнизона с будущим епископом метали бы жребий о моих доспехах".

- Будь по-твоему, Танкред. Держись, я перенесу тебя поближе к аналою нужно, чтобы нас видела Мадонна (Господи, какую чушь я несу!). А на колени встать сможешь?

- Попробую, мессир.

- В крайнем случае, держись за аналой.

- А можно?

- Можно. Теперь все можно... Держишься? Сейчас... - Командор подбирает с пола меч, и усилием воли заставляет себя гордо выпрямиться - только бы не пошатнуться, не застонать: Танкред до последней минуты должен видеть перед собой рыцаря Храма, а не расхворавшуюся к дождю старую бабу!..

Тяжелый клинок ложится на плечо юноши. "Танкред де Сен-Валлье, посв...", - начинает командор обычную формулу, но в последний момент успевает сообразить, что в данных обстоятельствах положенные по обычаю слова "будьте храбры, верны и честны" прозвучат кощунственной насмешкой, и, запнувшись на секунду, честны" продолжает:

"Вы были храбры, верны и честны, я посвящаю вас в рыцари". "Благодарю, мессир".

"е стоит, брат Танкред". Еле заметное движение руки - и покрытое засохшей кровью темное лезвие касается тонкой мальчишечьей шеи. Струя крови из перерезанной артерии кажется почти черной в свете свечей. Тьма застилает глаза юного рыцаря прежде, чем он понимает, что произошло. Перед тем, как окончательно лишиться сознания, он, падая, еще успевает почувствовать, как сильные руки подхватывают и поднимают его, ощутить прикосновение губ ко лбу и услышать будто издалека, откудато снизу, голос командора: "е бойся... не бойся...".

Командор осторожно опускает на пол то, что несколько минут назад было Танкредом, складывает на груди его холодеющие руки, и читает отходную медленно, путаясь в латинских словах. "Requiescat in pace, брат Танкред.

Прощай, вернее - до скорого свидания!"

Осталось главное - то, для чего он сюда и явился. Чтобы нажать на нужный камень как следует, сил уже не хватает, и тайник в стене за спиной Мадонны открывается лишь с третьего пинка. Кое-как сняв со стены полосатое знамя, командор долго, тяжело дыша и ругаясь на чем свет стоит, пытается отодрать его от древка, но безуспешно.

Приходится пустить в ход фламберг. Два удара, и вместо знамени перед рыцарем на полу длинная жердь и пыльный, с неровным, обмахрившимся краем, кусок полосатого полотна - прости, старина Босеан, но иначе нельзя. Еще взмах меча - и древко превращается в две ручки для метел. Расстелив знамя на полу, командор тщательно заворачивает в него тяжелый фолиант и, поцеловав, укладывает в тайник. Затем берет с аналоя кубок - шедевр неизвестного резчика, белую полураскрывшуюся розу на тонком стебельке, которую обвивает своим гибким чешуйчатым телом змий-искуситель. Его голова, несуразная и страшная: торчащие в стороны длинные ослиные уши, козьи рожки, вытаращенные круглые глаза и оскаленная крокодилья морда нависает над розой, вцепившись зубами в лепесток. Чаша Сатаны. По преданию - та самая, которую, пытаясь искусить Спасителя, подносил Ему враг людского рода. А еще говорили, будто кто изопьет из нее, тот будет здесь последним из командоров. Так и случилось.

аполнив кубок водой, командор возвращает его на место. Легкое нажатие пальцев заставляет ослиные уши чудища насторожиться, и в кубок из зубов врага рода человеческого падают одна за другой две темные густые капли.

Вода в кубке становится мутной, как в луже, от нее исходит слабый запах болота и скотного двора.

Пора собираться. Умывшись и пригладив рукой короткие темные волосы, командор тщательно, краем плаща, вытирает лезвие фламберга. адевает шлем и перчатки.

есколько минут стоит с кубком в руке перед открытым тайником, о чем-то сосредоточенно размышляя...

аконец, выругавшись так, что, кажется, мраморную мадонну вгоняет в краску, а королю Филиппу и присным его, наверняка, долго и мучительно икается, тамплиер залпом осушает кубок до дна. Торопливо кладет его туда, где уже покоятся книга и Босеан, и закрывает тайник, встав на колени и наваливаясь всем телом на непослушный камень. Готово. Теперь до реликвий Ордена никому не добраться. Он с трудом поднимается, голова вдруг наливается свинцовой тяжестью, боль ледяным копьем пронзает внутренности, черные круги и звезды пляшут перед глазами.

"Хорошо, что я Танкреду не дал этой гадости". Сил у командора хватает ровно на четыре шага. Глухо застонав, он, как подкошенный, валится к ногам Богоматери, сбив подсвечник. Коченеющие пальцы сжимают рукоять меча.

Мраморная Мадонна равнодушно смотрит на мертвого рыцаря бессмысленными овечьими глазами. Одна за другой догорают и гаснут свечи. И все погружается во мрак...

2.

(Монастырь доминиканцев в Альби. есколько месяцев спустя)

...В келье настоятеля доминиканского монастыря аббата Рене де Сент-Эмиля, разумеется, есть все, чему полагается быть в настоящей келье:

деревянное распятие, Библия, соломенный тюфяк, кувшин с водой, кусок хлеба - что еще нужно тому, кто отрекся от соблазнов мира, дабы постом и молитвой заслужить право войти в Царствие ебесное? Правда, келья до того тесная, что в ней ну разве что взвод солдат мог бы в случае нужды устроиться на ночлег; распятие, по размеру как раз подошедшее бы для собора святой Цецилии, вырезано из черного дерева, а фигура Христа - из слоновой кости, причем, чело Его украшает червонного золота, с рубиновыми "каплями крови"

терновый венец; на переплет Библии, не иначе, ушел годовой доход с процветающего имения; соломенный тюфяк погребен под грудой перин и подушек на кровати с пологом бордового шелка, - кровати слишком широкой и мягкой, чтобы на ней захотелось провести ночь безгрешно. Что же касается хлеба и воды, то первому на большом круглом столе, накрытом красной шелковой скатертью, составляют компанию жареные куропатки, голуби под эстрагоновым соусом, и толстые ломти кабаньего окорока, копченого в ореховом дыму, а вторая довольствуется серебряным тазом для омовения рук, с истинно христианским смирением уступив венецианские кубки бургонскому, анжуйскому и сент-амуру. о все это - мелочи, на которых не подобает заострять внимание благовоспитанным людям и добрым католикам!

Время за полдень. Аббат изволит завтракать. Кажущееся несоответствие между этими двумя фразами никого из хорошо знающих аббата не удивит. Оно означает всего-то навсего, что накануне его преподобие, как это случается нередко, долго поучал одну благочестивую даму, как в отсутствие мужа следует противостоять плотскому искушению. А что сия поучительная беседа происходила в интимной обстановке и затянулась далеко за полночь, причем от слов аббат плавно перешел к действиям - так ведь как же иначе он мог помочь своей духовной дщери узреть воочию, сколь отвратителен грех? В конце концов, все завершилось к обоюдному удовольствию сторон и к вящей славе Господа. А посему, если его преподобие проспал обедню, не говоря уже о заутрене, то позор тому, кто подумает дурное!

Впрочем, насчет того, что подумают, аббат почти спокоен: никто ничего не видел и не слышал, Элоиза де Монтраше - женщина взрослая и знающая, что к чему в этой жизни, а если что и дойдет до ушей ее супруга, то... умные люди всегда отыщут способ уладить дело... к обоюдному удовольствию и к вящей славе Всевышнего. Дело не в новом отростке на и без того ветвистых, как у десятилетка, рогах барона де Монтраше, и даже не в том, что пятидесятилетний Рене, с его жидкой рыжеватой шевелюрой, лошадиным лицом и отнюдь не атлетическим телосложением, еще менее, чем пузатый и вечно сонный барон, может претендовать на звание единственного фактического обладателя обольстительной Элоизы. С некоторых пор, а точнее - с того вечера, когда гарнизон Альби с боем овладел командорией тамплиеров, потеряв чуть ли не сотню солдат и не взяв ни одного пленного, мирное житие аббата перестало быть таковым.

Храмовники мертвы, главный донжон взлетел на воздух, все, что могло сгореть, сгорело, а большая часть того, что уцелело, лежит в монастырских кладовых.

Гнездо ереси стерто с лица земли. Казалось бы, все добрые христиане должны вздохнуть с облегчением. И тем не менее, преподобный Рене с каждым днем становится все мрачнее...

- Как вам угодно, дорогой мэтр, но не верится мне, чтобы во всей командории не набралось и двух сотен ливров!

- Помилуйте, святой отец, да ведь мы....

- Знаю, вы перевернули все вверх дном, только что винный подвал не взгромоздили на крышу, и не нашли даже дырявого денье. Это я уже выучил, как "Ave Maria".

- о... святой отец.... что же делать, если мы и в самом деле ничего не нашли? - лицо начальника гарнизона, с некоторых пор ставшего постоянным сотрапезником аббата Рене, приобретает растерянное и виноватое выражение.

- А вы в этом точно уверены? - инквизиторским тоном спрашивает его преподобие.

Тщедушный аббат не может отказать себе в удовольствии помучить слегка этого верзилу с бычьей шеей, громадными кулаками и красной круглой физиономией, которого природа так щедро наделила всем... кроме мозгов.

- Мы обыскали все...

- Это я уже слышал, мэтр Ален!

- о, святой отец...

- Послушайте-ка, дорогой мэтр Ален, хотите, я выскажу вам все начистоту? (ичего не поделаешь, придется рискнуть!) Так вот: если вы или кто-то из ваших подчиненных не устояли перед искушением, которое, должно быть, было велико, - я вас не осуждаю.

- Святой отец, я не...

- Молчите, сын мой, допивайте вино и приканчивайте свою куропатку, ибо длань ваша всегда была красноречивее, чем уста. - Аббат снисходительно поглаживает своей костлявой, как лапа цапли, рукой огромную лапищу вояки.

Гигант недоуменно и испуганно глядит на него, лихорадочно соображая, что бы все это, черт подери, значило, к чему клонит этот пройдоха-аббат, и не пора ли ему, Алену Терзье, уносить из Альби ноги куда подальше? Аббат меж тем продолжает: "Если вы наткнетесь на тайник с золотом, это, разумеется, будет превосходно, и ваши труды будут оценены по достоинству. о если вы откопаете Книгу Лжи и Чашу Сатаны.... я вас озолочу!

Услышав про Чашу Сатаны, мэтр Ален осеняет себя крестным знамением, забыв, что в руке у него полный кубок люссакского, и расплескивает вино на скатерть и себе на штаны. Это окончательно выбивает его из колеи. Он сбивчиво бормочет извинения, в душе посылая к чертям и аббата, и командорию, и все сокровища тамплиеров.

- ("О sancta simplicitas!") у, полно, полно, дорогой мэтр! Совершенно естественно, что добрый христианин не может без ужаса и отвращения слышать о Князе Тьмы.

о именно поэтому наш долг - найти упомянутые мной предметы .... дабы сжечь их на городской площади во славу Спасителя!

- ("Ч-черт! е было печали!"). Ваше преподобие... - умоляюще произносит мэтр Ален. - а почему бы вам самому не отправиться на поиски этих...м-м-м...нечестивых предметов...

- Что?!

- Прошу прощения... но... ведь тогда вся слава достанется вам, святой отец!

- Слава, сын мой, в любом случае достанется мне. - голос аббата становится ледяным, не утрачивая, однако, ни грана елейности. - А вот вам, если ваши труды увенчаются успехом, я отпущу решительно все ваши прегрешения.... включая и прелюбодеяние с баронессой де Монтраше!

- Ваше преподобие...

- Да вы, никак, струсили, милейший?