- Пойдемте, пойдемте, Алексей Степанович, - заторопился низенький, учтиво поддерживая Ганшина под локоть. - Вас ждут.

8

Внутри хибара была разделена на две комнатушки, не считая оборудованной у печки кухоньки, и дверь дальней была плотно притворена, а у ближайшей двери не было вообще. На столе посреди ее чадила тусклая керосиновая лампа. По потолку с облупившейся штукатуркой бегали лохматые тени. Висел тяжелый, тревожный запах. Запах беды.

Низенький подтолкнул Ганшина в спину. Ганшин невольно шагнул в комнатушку и заморгал, стараясь привыкнуть к желтому полумраку.

- Проходите, Алексей Степанович. Садитесь, - раздался из-за лампы густой, хриплый бас.

Только теперь Ганшин разглядел сидящего по другую сторону стола, у окна, занавешанного черной шторой, человека, да и то не в подробностях. Осталось впечатление, что человек очень худ и высок и лицо у него покрыто крупными прыщами. Ганшин огляделся в поисках места, куда можно сесть. Справа от стола была неряшливая, незастеленная кровать со скомканным одеялом. Ганшин плюнул на все приличия и сел на нее, бросив рядом сумку.

- А ты знаешь, Иван, что Алексей Степанович сказанул, пока мы ехали... - затараторил от дверей низенький.

- Цыц! - кратко и весомо бросил худой.

И низенький испарился, даже дверь не хлопнула.

Потянулась долгая тишина. Ганшин пытался подробнее разглядеть худого, но между ними стояла лампа, огонь на ее фитиле то удлинялся, пуская в потолок струйку копоти, то съеживался и моргал, грозясь потухнуть, так что Ганшин видел лишь отблески на удлиненном голом черепе и блестящие узкие глаза. Худой молчал, глядя на Ганшина. И Ганшин не выдержал первым.

- У вас тут курят? - почему-то полушепотом спросил он, вытягивая из кармана измятую пачку "Беломора".

Худой двинул к нему по столу консервную банку.

- Курите, Алексей Степанович. Разговор, судя по всему, будет долгий.

Выжидающее молчание кончилось, и Ганшин почувствовал себя несколько уютнее. Он сунул в рот папиросу. Протянутая рука щелкнула зажигалкой. Ганшин успел разглядеть узловатые пальцы, покрытые редкими черными волосками.

- Может, мы как-нибудь... э-э... - протянул он, затягиваясь. - А то, я вижу, вы меня знаете...

- Прошу прощения, - пробасил худой. - Иванов Иван Иванович, к вашим услугам.

- Очень приятно, - кивнул Ганшин, хотя приятного было мало. И сидеть неудобно на продавленной кровати, скрипящей при каждом движении.

Иванов молчал, так что ход предстояло делать Ганшину. В машине Ганшин был слишком ошеломлен, чтобы о чем-то думать, но теперь пришел в себя и в голове зароились самые разные предположения. На милицию не похоже - не тот стиль. Чернодородова бы просто не выпустила его. Тем более, не безопасность... Кто же тогда? И вообще Ганшина сбивало с толку жуткое несоответствие между окружающей обстановкой и обращением. Какие-нибудь вшивые мафиози, со злостью подумал он, зная уже, что ошибается. Мафиози нынче не ютятся по халупам, не тот век. Если бы это были мафиози, он бы сидел сейчас в роскошном офисе какой-нибудь "фирмы" или в не менее роскошной частной квартире. Со всеми мыслимыми и немыслимыми удобствами...

Молчание затянулось до неприличия и надо было что-то говорить.

- Значит, вы пригласили меня сюда... - стряхивая пепел в банку, неопределенно начал Ганшин.

- Не я, - пробасил из-за лампы Иванов. - Я всего лишь референт. Хотя уполномочен начать переговоры.

- Ну, тогда начинайте, - раздраженно сказал Ганшин. Мне будет любопытно узнать, о чем пойдут наши с вами переговоры.

- Разумеется, о книге. - Ганшин точно не видел, но ему показалось, что Иванов усмехнулся. - Вы же писатель.

- А вы, значит, издатели? - затягиваясь, спросил Ганшин.

- Издатели. - Лысая голова склонилась, на миг ослепив Ганшина бликами. - И заказчики.

- Интересно, интересно, - сказал Ганшин, чувствуя нарастающее возбуждение. - Что же вы сидите в такой... гм... Он запнулся, не решаясь обидеть собеседника.

- Пусть вас не смущает обстановка, Алексей Степанович. Завтра мы переезжаем. Конечно, мы могли бы пригласить вас завтра в более приличное место, но время... Время не ждет.

- Что, такая уж срочная работа? - подпустил насмешку Ганшин.

- Очень срочная, - серьезно пробасил Иванов.

- Видите ли, - задумчиво протянул Ганшин, - я никогда не писал на заказ...

- Знаю, Алексей Степанович, - снова кивнул Иванов. - Мы многое про вас знаем. Ведь не думаете же вы, что мы стали бы приглашать кого ни попадя.

Обычная лесть, с усмешкой подумал Ганшин, после чего он врежет.

- Но это будет не совсем заказ. Собственно, мы собираемся заказать лишь тему. А уж что вы там напишите...

- И что я должен написать? - очень вежливо осведомился Ганшин.

- Правду, Алексей Степанович. Правду, как вы ее видите и будете видеть. Ничто другое нас не интересует.

Вот и подбираемся к сути, подумал Ганшин. Шутки кончились. Осталось выяснить, кто это они и какая правда им требуется.

Папироса догорела, и Ганшин с сожалением задавил ее в банке.

- И кто же все-таки вы? - чуть охрипшим голосом спросил он. - Вернее, кого вы представляете?

- Совершено уместный вопрос, Алексей Степанович, - кивнул, рассыпая по комнате блики, Иванов. - И я отвечу на него. Договор тоже готов, осталось лишь подписать. но сначала мне бы хотелось сделать маленькое вступление. Ну, рассказать предысторию нынешнего дела. Скажем так.

Внезапно Ганшину показалось, что из-под кровати потянуло по ногам сыростью. Пронесся мимолетный запах болотной тины и прокисшей воды. Из соседней комнаты раздались звуки тяжелой поступи, словно там задумчиво расхаживал кто-то большой и грузный. Но едва Ганшин стал прислушиваться, все стихло.

- Когда-то давным-давно, - продолжал Иванов, - в истории человечества случилось одно уникальное Событие. Сведения о нем дошли до нашего времени. Мало того, они изменили весь ход мировой истории. И произошло это лишь потому, что даже в те далекие времена, на заре цивилизации, нашлись пять человек, которые написали о Событии правду, как она им представлялась. Конечно, это не была Абсолютная Правда. Малограмотные, невежественные, полудикие, они многого не поняли из того, что видели и слышали, они многое исказили в свете своих представлений о происходящем, но даже эта искаженная - я предпочитаю пользоваться термином "субъективная" - правда изменила историю и привела мир к тому состоянию, в котором он пребывает сейчас.

- Постойте! - воскликнул Ганшин, чувствуя бегущий по спине холодок. - Но ведь вы говорите о... Хотя их было четверо.

- Пятеро, Алексей Степанович. Только в пятом субъективная правда наиболее приближалась к Абсолютной Истине и позднее была отвергнута набирающей силу Церковью, хотя сочинение это не утрачено и не забыто окончательно. Существует еще Евангелие от Фомы.

Направление, в котором пошел разговор, отчего-то пробудило в Ганшине страх. Он злился на этот страх, пытался подавить его, но ничего не мог поделать. Ему стало казаться, что стены комнатушки пытаются сдвинуться и раздавить сидящих в ней, и лишь колеблющийся огонек лампы на столе сдерживает их на время. Но если лампа погаснет...

- Я все же не понимаю, к чему вы ведете, - устало пробормотал он, с силой потерев лицо ладонями.

- Слушайте дальше и все поймете.

Стараясь обрести утраченное равновесие, Ганшин закурил папиросу, а Иванов продолжал:

- А теперь представьте себе, Алексей Степанович, что бы случилось, если бы не было этих пятерых? Само Событие ничуть бы не изменилось. Но оказало бы оно такое влияние на двухтысячелетнюю историю человечества?

- Существуют еще устные пересказы, - промямлил Ганшин. - Фольклор...

- Нет, Алексей Степанович, устные предания заглохли бы в течение одного-двух веков. И даже в самом лучшем случае, до нас бы они дошли настолько искаженными и перевранными, что коренным образом отличались бы от Истины. Мир просто избрал бы другое направление развития и сейчас все было бы по-другому. Я не имею в виду, лучше или хуже, а просто по-другому. Такова сила письменного свидетельства очевидцев.

- Но... - начал было Ганшин, однако, Иванов тут же прервал его.

- Теперь представьте себе, Алексей Степанович, представьте чисто умозрительно, что сейчас, через две тысячи лет, происходит еще одно Событие. Совершенно иного плана, но схожее с первым в одном - в своей уникальности.

- Понятно, - медленно протянул Ганшин. - Не знаю, что вы имеете в виду под этим словом, но логика ваша такова: происходит Событие, и вам нужны очевидцы, которые будут описывать его.

- Совершенно верно, Алексей Степанович, за одним уточнением. Нам не нужны очевидцы. Нам хватит и одного, но зато профессионала, привыкшего и любящего писать правду. Разумеется, я говорю о субъективной правде.

- И вы хотите возложить это на меня. А вам не кажется, что такое должно происходить спонтанно, по велению, так сказать, сердца?

- Ну, Алексей Степанович, - в басе Иванова явно послышалось разочарование, - а с чего вы взяли, что у тех пятерых не было своего Заказчика? Почему вы считаете, что они произвольно взялись за совершенно несвойственное им дело - писать? Кроме того, - Иванов поднял худую руку, останавливая возможные возражения Ганшина, - мир изменился. Многое сейчас происходит скрытно, не лежит на поверхности, о многом люди узнают десятилетия спустя. Жизнь стала гораздо более многоплановой, отдельный человек уже не в состоянии сам по себе быть в курсе События, без посторонней помощи.

- И вы...

- Мы окажем вам эту помощь. Мы снабдим вас всеми необходимыми материалами. Мы будем постоянно помогать вам и при этом не оказывать на вас ни малейшего давления. Вы будете писать то, что захотите, и так, как сочтете нужным. Мы даже не будем интересоваться, что вы там пишите, разве что так, любопытства ради. Это ведь нужно не нам. Это нужно будущему.

- Звучит заманчиво, - протянул Ганшин. Мысли разбегались и он никак не мог собрать их, тем более, что этому мешали снова раздавшиеся за стенкой тяжелые шаги. - Иными словами, вы заказываете лишь тему и даете мне карт-бланш на то, что и как я буду писать в рамках данной темы. Очень заманчивое предложение. Однако...

- Мы прекрасно понимаем, Алексей Степанович, - снова прервал его Иванов, - что поручаем вам сложную и ответственную работу, которая потребует много времени и всех ваших сил. В современном мире - как, впрочем, и в старину - ничего не делается за так. Поговорим о компенсации. - Голос Иванова стал деловитым и, перечисляя, он принялся загибать длинные худые пальцы. - Во-первых, слава... Не морщитесь, Алексей Степанович, кто же в душе не мечтает о славе? Слава, начавшаяся при жизни, и которая останется в веках и тысячелетиях. Помните тех пятерых? Ну, о гонораре не стоит и упоминать. Денег мы будем вам давать столько, сколько вы будете тратить, Алексей Степанович. До конца жизни. Ну, и, разумеется, условия работы. Мы обязуемся создать вам самые лучшие. Квартирой вы довольны?.. Значит, переезжать не будем. Компьютер мы вам предоставим. Не думаете же вы, что писать придется гусиным пером? Ну, и прочие мелочи... Я ничего не забыл? Ах, да, помощники. Помощники у вас тоже будут, а если они не подойдут вам, мы найдем других. Мы ведь теперь будем держать с вами, Алексей Степанович, самую тесную связь.

- Постойте, постойте, - пробормотал Ганшин, ошеломленно уставившись на смутно видимое в дымном полумраке лицо и блестящую лысину. - Вы что же, это серьезно?

- Абсолютно серьезно, Алексей Степанович, - веско пробасил Иванов. - У меня и договор готов. В нем все перечислено.

Он нагнулся и защелкал замками стоящего на полу "дипломата". Ганшин машинально взял хрустящие листы мелованной бумаги, даже не пытаясь прочитать, что там написано.

- Я должен подумать, - тихо сказал он.

- Подумайте, Алексей Степанович, подумайте. Но времени у вас лишь до полуночи. Завтра мы будем слишком заняты, так что решать вам нужно сегодня.

Ганшин машинально взглянул на часы. Светящийся циферблат был отчетливо виден в полумраке, и Ганшина поразило, что стрелки показывали всего лишь пять минут десятого. Ему казалось, что они разговаривали здесь несколько часов.

- Ничего, Алексей Степанович, - пробасил Иванов, - мы все успеем. Сейчас мы доставим вас домой, и у вас еще будет время подумать. А договорчик с собой захватите. Почитаете дома...

Грохот шагов в соседней комнате вдруг настолько усилился, что Ганшин почти не расслышал последних слов. Медленно и тягуче заскрипела дверь. Ганшина поразило, что Иванов, вальяжно развалившийся на стуле, внезапно вскочил, мелкими, ненужными движениями рук оправляя пиджак, и как-то подобострастно согнулся, живо напомнив собой вопросительный знак. Лампа мигнула и вспыхнула так, что озарила всю комнату.

Повернувшись к двери, Ганшин поднял глаза и замер, уже не в силах оторвать взгляд от вошедшего.

- Ну и как? - раздался Голос.

Ни тогда, ни впоследствии Ганшин не смог бы дать ему характеристику. Он был не высокий и не низкий, вообще никакой. Он просто заполнил собой комнату, вытеснив из нее все прочие звуки.

Все дальнейшее Ганшин воспринимал как в тумане.

- Он согласен, конечно же, он согласен, - откуда-то издалека донесся торопливый голос Иванова, сразу ставший тоньше и почему-то жалобней.

- Я должен подумать, - чувствуя слабость во всем теле, покрывшись холодным потом, еле слышно пробормотал Ганшин.

9

Часы на кухне мелодично звякнули, отмечая половину десятого. Ганшин, много лет не замечавший этого звука - часы остались от бабушки и Ганшин прожил с ними всю жизнь, вздрогнул. Потом поежился. Его знобило, хотя ветерок, влетавший в комнату из открытого окна, был теплый, как и положено простому летнему ветерку.

По улице шествовали сумерки, накрывая город серым плащом. Серый воздух висел над домами, беспорядочно спускающимися к закованной парапетами, запряженной в турбины ГЭС реке. Кое-где окна уже горели, но редко. В нынешнее трудное время люди предпочитали экономить на мелочах, хотя телевизоры работали чуть ли не круглосуточно в каждой квартире и тысячи глаз пялились в одни и те же рекламные ролики, словно хотели разгадать их смысл.

Под окном снова застучали сапоги. Ганшин лег животом на подоконник. По улице в два ряда, четко отбивая шаг, шли парни в серых рубахах навыпуск, подпоясанных кусками веревки. Все были коротко подстрижены и напряженно глядели вперед. Серые рубахи сливались в сумерках в одно длинное серое пятно. Павловцы, серая гвардия нынешнего Президента, начинавшиеся, как любители каратэ и восточных единоборств, а теперь вылившиеся в мощное военное подразделение.

Серость, торжествующая серость, подумал Ганшин с печальной усмешкой. Когда торжествует серость, к власти в итоге приходят черные...

Он опять поежился и, отпрянув в комнату, с треском захлопнул окно.

Трус проклятый, обругал себя Ганшин. Ведь ты же просто боишься. Боишься даже подумать о том, что случилось в покосившейся хибаре. А думать надо. Времени осталось всего ничего. Они ведь придут. Не думаешь же ты, что это был кошмарный сон? В конце концов, доказательство лежит на столе - несколько листов мелованной бумаги с четко отпечатанным компьютерным шрифтом. Договор. Ты ведь даже не прочитал его. Впрочем, читать и не нужно, все и так ясно. Вопрос не в том, что там написано, а в том, стоит ли соглашаться. Можно ли пойти на эту сделку и остаться при этом самим собой?..

С другой стороны, думал Ганшин, вцепившись в подоконник и уперевшись лбом в холодное стекло, а что в этом плохого? Если я могу писать то, что посчитаю нужным - а я уж постараюсь, - то это выходит даже полезное дело. Все материалы мне обещаны, а уж какие я сделаю из них выводы - это на моей совести. В конце концов, те пять апостолов тоже не могли быть уверены, полезным ли делом занимаются, и все же написали...

Погоди, оборвал он себя. Ты что же, поверил во всю эту чушь, в эту антинаучную ахинею? Неужели тебя так легко обвести вокруг пальца? Какая-то очередная политическая группировка, какие-нибудь сатанисты-мазохисты, рвущиеся к власти, и ты им понадобился для каких-то их темных делишек. Только подпиши, а после начнут закручивать гайки, найдут в договоре те-то и те-то пунктики и окажешься ты в кабале. И будешь писать не то, что захочешь, а то, что продиктуют. А может, и вообще не писать, а только подписывать... Все просто и понятно, так всегда у нас делалось. И нечего накручивать всякую мистику. Но Ганшин знал, что не все так просто и совсем даже не понятно. Потому что стоило только подумать о... Вспомнить о том, как... Даже мимоходом представить себе...

Трус, еще раз обругал себя Ганшин. Ты даже подумать боишься о том... кто вошел в комнату в конце разговора с референтом Ивановым... Впрочем, не только боишься, а просто не можешь. Как можно представить себе человека, которого видишь одновременно как обычного человека, как некое... н-ну, скажем существо и как суть, сгусток, квинтэссенцию чего-то темного и невообразимо тебе чуждого?

Тяжело дыша, Ганшин дрожащей рукой смахнул со лба пот. Пальцы были холодные, как ледышки. Он слишком близко подобрался к запретному, к тому, о чем нельзя даже думать. А думать лучше надо о лысом референте Иванове и его многообещающем... да что там, просто немыслимо сказочном предложении! И подписать договор нужно до полуночи.

Ганшин перестал дрожать, думая о блистающих перспективах, открывающихся перед ним в результате этой работы. Все сомнения отползли прочь, не исчезли, а просто забились в дальний уголок души, скорчились там, слабо поскуливая. Ганшин решил не обращать на них внимания. Решено. Будь что будет, но упустить такой шанс он не может, просто не имеет права. В конце концов, писатель ответственен если не перед нынешним сбродом, то хотя бы перед будущими читателями. Они имеют право знать, что и как у нас происходило. А если поверить словам тощего Иванова, то сейчас ему, Ганшину, малоизвестному писателю захолустного городка, предлагают возможности, каких нет ни у кого в стране... да что там в стране во всем мире! Если же окажется, что Иванов в чем-то солгал, что ж, любой договор можно расторгнуть, нужно только внимательно прочитать перед тем, как подписывать...

Вот этим и следует сейчас заниматься, жестко одернул себя Ганшин, а не разводить сентиментальные тары-бары.

Он оторвался наконец от подоконника и, уже совершено спокойный, ровно дышащий, направился в кабинет. Но пройти успел лишь полкомнаты.

Часы на кухне пробили десять и тут же им вторили мелодичный двухнотовый дверной звонок - и-ди, от-крой, - и раздражающее дребезжание телефона. Как всегда, все сразу.

Чертыхнувшись сквозь зубы, Ганшин бросился в коридор, схватил трубку.

- Салют, старик! - раздался в трубке жизнерадостный голос Светозара. - К тебе можно заглянуть через полчасика? Не поздно?

- Видишь ли, - упавшим голосом промямлил Ганшин, - я тут...

- Ничего-ничего, я тоже по делу. И не надолго. Загвоздка в том...

Дверной звонок вторично, более настойчиво пропел свою песню.

- Тут в дверь звонят, - торопливо выпалил Ганшин.

- Ясно. Ну так жди. Пока.

Ганшин бросил трубку и метнулся к двери. На ярко освещенной двухсотваттовой лампочкой площадке - не иначе соседка ввернула - стояли трое улыбающихся парней. За ними высились картонные коробки. Большие. И много.

- Доставка заказов на дом, - привычно отчеканил один из парней.

- Но я не... - растерянно начал Ганшин.

- Все, все в порядке, - вывернул из-за спин парней низенький живчик. - Заносите, ребята. Алексей Степанович, покажите им, куда ставить.