Тебя повсюду и всегда

Готова подстеречь беда.

Нам в бытие путей немного:

К нему одна ведет дорога;

Когда же к смерти нам идти,

Тогда бесчисленны пути.

Однако довольно с нас духовного Триллера, хотя он и далеко не кончил!

Но каким же образом из человеческого страха рождаются боги? Различным путем. Если, например, человек менее чувствителен к добру, чем к злу, если он слишком легкомыслен или безрассуден, чтобы обращать внимание на жизненное благо, то у него имеются лишь злые боги;

если представление о зле и ощущение его находятся в равновесии с представлением о добре и с его ощущением, то у человека одинаково имеются как добрые, так и злые боги; если же представление о добре и ощущение его преобладают над представлением и ощущением зла, то его бог - бог добрый, побеждающий власть злого. Или: страх есть либо положительное, либо отрицательное основание религии или божества; то есть религия происходит либо из раболепства, либо из оппозиции к страху. В первом случае создаются страшные, злые боги, во втором - добрые. Страх есть зло, и отношение к злу либо страдательное, либо активное; либо я предоставляю ему действовать, отдаюсь ему, хотя и против воли, либо сопротивляюсь, на него реагирую. Так из реакции против страха перед бесчисленным множеством возможных бед и смертельных опасностей, постоянно представляющихся неясно фантазии боязливого ума человека в качестве злых духов, возникает представление о бесконечно благом существе, о всемогущей любви, которая столь же много может сделать добра, как страх - сделать зла, которая может предохранить от всяких бед, и в воображении действительно предохраняет. Именно отсюда, из этого вездесущего страха, и проистекает то, что политеистическая вера или суеверие населяет всякое место, всякий угол, всякую точку в пространстве богами-охранителями или охранителями-духами. Так, например, Пруденций говорит, полемизируя против Симмаха: "Вы имеете обыкновение врата, дома, термы, конюшни наделять особыми гениями, вы присочиняете многие тысячи гениев ко всем площадям и частям города, чтобы каждый угол имел свое привидение". Если поэтому ученые господа, несмотря на бесчисленные алтари, воздвигнутые людьми в честь страха, все же не считают его божеством и притом первым божеством, то происходит это лишь потому, что они из-за деревьев не видят леса. Дело в том, что божественная любовь не простирается дальше, чем человеческий страх, ибо она может делать добро лишь в тех пределах, в каких страх творит зло; вечно небо любви, но вечен и ад страха; бесчисленны толпы ангелов, которых посылает в мир любовь, но бесчисленны также и толпы дьяволов, которых посылает страх; любовь доходит до самого начала мира, страх же - до самого конца его; любовь создала первый день мира, страх же его последний, судный день. Короче говоря, там, где творческое всемогущество человеческого страха прекращается, там прекращается и всемогущество божественной любви. Близкий нам пример происхождения религии из страха и реакции против него мы имели в происхождении протестантизма, а именно:

лютеранства, которое возникло из ужаса, из страха перед бесчеловечным, гневным, ревнивым богом, который в Ветхом завете сам называется ужасом или страхом Израиля, который, не считаясь с человеческой природой и не питая к ней какого-либо чувства, требует от человека, чтобы тот был подобен ему, то есть чтобы человек был не человеком, живым существом, а моральным привидением, воплощенным законом. Но Лютер был, несмотря на свое первоначальное монашеское и священническое звание, слишком практичной и чувственно крепкой натурой, чтобы он мог молитвами, постом, самоумерщвлением принести себя в жертву тому богу, чье одно уже имя - Шаддай - ведет свое происхождение от опустошения, истребления. Лютер хотел быть не ангелом, а человеком; он был в теологии теологом, борющимся против теологии; он желал действительного средства против злого существа теологии, которая, под предлогом примирения с богом, приводит человека в противоречие с его собственным существом, которая отравляет человеку кровь в сердце желчью божественной ревности, которая сжигает в голове его мозг адским огнем божественного гнева, которая уже за одно простое стремление человека быть человеком осуждает его на вечную смерть. Враждебное человеку злое существо христианской теологии с классической резкостью нашло свое выражение в особенности в Кальвине: "Все вожделения плоти, - как будто и вожделение вечной жизни не есть плотское вожделение, - являются грехами";

"всякий грех есть смертный грех"; "закон, - говорит Павел, - духовен; этим он указывает, что закон требует не только послушания души, духа, воли, но и ангельской чистоты, которая, будучи свободна от всякой плотской грязи, стремится лишь к духу". Какая дьявольская бессмыслица под маскою ангельской дуста! Но так как он средства против устрашающих образов религии или теологии искал в самой теологии или религии, то есть искал средства против злого существа, бесчеловечного бога в человечном боге, подобно тому, как человек, исповедующий естественную религию, в человеческой природе ищет средства против природы бесчеловечной, - тунгус, например, в религиозной человеческой эпидемии ищет целительного средства против природной нечеловеческой эпидемии, - то понятно само собой, что лечение не было и не могло быть радикальным. Это доказывают письма Лютера, представляющие большой психологический интерес, потому что они показывают нам различие между общественной личностью Лютера и его частной личностью, между силою веры на кафедре и силою или, вернее, бессилием ее у домашнего очага, - показывают, как мало он на собственной личности испытал влияния веры, внушаемой им другим, как приносящей блаженство, как постоянно его преследовали устрашающие образы его собственного религиозного воображения. К счастью, Лютер, несмотря на свои теологические предрассудки, находил еще рядом и вне религии или теологии целительные средства против силы греха, ада, дьявола, или, что то же, гнева божия. Так, в одном латинском письме к Л. Зенфелю он пишет, что и музыка дает человеку то, что, вообще говоря, дает человеку лишь теология, а именно: веселие и спокойствие, что дьявол, виновник всех забот и нарушений мира, почти так же бежит от голоса музыки, как и от слова теологии. И даже в одном письме к Г. Веллеру он пишет, что порой следует пить, играть, шутить и даже грешить, наперекор дьяволу и в насмешку над ним, чтобы не давать ему повода для упреков совести по поводу мелочей. Воистину, хотя и весьма антитеологическое, но именно поэтому в высокой степени испытанное антропологическое целительное средство!

К ЛЕКЦИИ ПЯТОЙ.

(2) (Стр. 528). Есть ли чувство зависимости или сознание зависимости, и то и другое неразделимо в человеке, "чего я не знаю, то оставляет меня холодным", - верное универсальное понятие или выражение для субъективного, то есть человеческого (и притом практического, а не теоретического) основания религии? Под этим номером я собрал ряд вопросов, которые составляют элементы или фрагменты самостоятельного сочинения, которое, однако, я при ненадежности всех предприятий в результате нашей ужасной, безотрадной политики тотчас же присоединил к этим лекциям, и поэтому прошу благосклонного читателя ознакомиться с ними лишь после окончания лекций. Хотя я привел уже достаточно доказательств для утвердительного ответа на этот вопрос, я все же хочу привести еще несколько, но уже из мира классических язычников, а не христиан, и не только потому, что у христиан зависимость "твари" от "независимой причины" сделалась даже техническим термином их теологии и метафизики, но также и потому, что древние классические народы в противоположность христианам не подавляли и не скрывали первоначальных естественных чувств и настроений человека, - ибо тезис Плиния: у греков природа обнажена, применим и здесь, - не жертвовали ими в угоду условному, догматическому понятию бога, и потому явили нам как в политике, таи и в религии поучительнейшие интереснейшие примеры того, как возникало понятие бога. "Все люди, - говорит Гомер в Одиссее, - имеют потребность в богах". Но что такое потребность, как не патологическое выражение зависимости? По этому случаю я должен заметить, что источник противоположности между человеческим и божественным как в "Сущности веры", так и в "Сущности христианства" и источник чувства зависимости в "Сущности религии" сводятся к одному с тою лишь разницею, что первая противоположность обязана своим существованием больше рефлексии, размышлению над чувством зависимости. Если люди нуждаются в богах, то это ведь необходимое следствие того, что боги имеют то, чего недостает людям, что, стало быть, отсутствие потребностей у божества составляет противоположность человеческой нужде, противоположность, которую позднейшая греческая мысль или философия и выразила определенным образом, хотя уже и у Гомера божественное существо, как эфирное, блаженное, бессмертное, всемогущее, противополагается обремененному, жалкому, смертному, немощному существу человека, но, разумеется, противополагается на чрезвычайно добродушный или поэтический лад, так что противоположность между бескровными богами и полнокровными людьми уничтожается в прозрачной влаге, текущей в жилах богов. Однако вернемся опять к Одиссее. "От бога, - говорит Гомер, - идет разное разным, добро и зло идет от Зевса, ибо он царит со всемогуществом" (дословно: ибо он все может). "Невозможно, чтобы смертные оставались постоянно без сна, ибо боги предписали людям мору и цель каждой вещи". Зависимость человека ото сна, необходимость сна есть, стало быть, мойра - божественный рок или судьба. И сам сон есть божественное существо, "властитель смертных людей и бессмертных богов". "Так меняется понимание смертных обитателей земли по мере того, как отец, который господствует, приносит иные дни". В счастливые дни он заносчив, в несчастные - малодушен, но эти дни зависят от отца богов и людей. "Там, на небесах, - говорится в Илиаде,- исход битвы находится в руках бессмертных богов". Когда Одиссей и Аякс состязались в беге и были уже близки к цели, то Афина-Паллада, по просьбе Одиссея, поставила препятствие на пути Аякса: он споткнулся о бычачий помет, и Одиссей выиграл первый приз. Таким образом, победит ли человек или окажется побежденным, достигнет ли он беспрепятственно цели или по дороге поскользнется, это зависит от богов. "Если, - говорит Гезиод, - корабль пустится в путь в надлежащее время, то корабль у тебя не будет изломан, и море не уничтожит людей, если только колебатель земли, Посейдон, или Зевс, царь бессмертных, не предрешили заранее гибели, ибо в их власти как добро, так и зло". "От тебя, досточтимая! - говорится в гомеровском гимне в честь праматери Земли, - от тебя исходит изобилие детей и изобилие плодов, от тебя зависит, дать жизнь или взять ее у смертных людей; счастлив тот, кого ты благосклонно чтишь в своем сердце, ибо у него все имеется в избытке". "Молись богам, - говорит Феогнид, - ибо велика их сила и ничто не случается без участия богов, ни доброе, ни злое". "Суетны наши мысли; мы, люди, ничего не знаем, всем руководят, согласно своему пониманию, боги". "Никто не виновник того вреда и той пользы, которые он получает: то и другое дают боги. И никто из людей не поступает, предвидя в своем уме, какой будет исход, хороший или дурной";

Но если все зависит от богов, хорошее и дурное, жизнь и смерть, здоровье и болезнь, счастье и несчастье, богатство и бедность, победа и поражение, то очевидно же, что чувство зависимости есть основа религии основа того, что человек превращает свою деятельность в страдание, свои желания, намерения - в молитвы, свои добродетели - в дары, свои недостатки в наказания, короче говоря - превращает свое благополучие из предмета своей самодеятельности в предмет религии. Но приведем еще более специальные доказательства. "Все люди нуждаются в богах, но не все нуждаются во всех богах", - говорит Плутарх. "В качестве крестьянина, например, я взываю, говорит Варрон в своем сочинении о сельском хозяйстве, - не как Гомер и Энний, к музам, а к двенадцати важнейшим богам, но не к городским, чьи позолоченные статуи находятся на форуме, а к тем двенадцати богам, которые являются главным образом вождями (или господами) крестьян, стало быть, прежде всего к Юпитеру и Земле, ибо небо и земля включают в себя все плоды земледелия, во-вторых, я взываю к солнцу и луне, с чьим движением приходится сообразоваться, когда что-нибудь сеешь и сажаешь в Землю; далее, к Церере и Вакху, потому что их плоды являются в числе необходимейших для поддержания жизни, ибо от них идут ведь еда и питье, затем к палящему зною и флоре, потому что если они благоприятны, то не гибнут от жара хлеб и деревья и зацветают в надлежащее время; далее, я почитаю также Минерву и Венеру, ибо в ведении одной находится оливковое дерево, а в ведении другой - сады. Наконец, молюсь я и воде и удаче, ибо без воды обработка земли суха и жалка, без успеха же и хорошего исхода лишь даром затрачиваются усилия. Как пастух или скотовод я обращаюсь в особенности к божеству Палее и прошу его, как это значится в овидиевых Фастах, чтобы оно прогнало болезни, сохранило здоровыми людей, стада и собак, не допускало бы голод, дало бы зелень и овощи, воду для питья и купанья, молоко и сыр, и ягнят, и шерсть; как купец же я обращаюсь к Меркурию и прошу его о прибыли в торговле". Таким образом, люди нуждаются в богах, но лишь в тех, от которых именно зависит их существование, - все равно, в естественном или гражданском мире, и именно эта нужда, эта зависимость их существования, их судьбы от богов есть основа религии, основание, почему они рассматриваются и почитаются как боги. Поэтому первое, из практики, из жизни почерпнутое определение бога состоит в том, что бог есть то, в чем человек нуждается для своего существования и притом для своего физического существования, ибо это физическое существование есть ведь основа его существования духовного, что, стало быть, бог есть существо физическое; или, если субъективно выразиться, первый бог человека есть потребность и притом физическая потребность, ибо лишь от силы и власти, которые проявляет надо мною какая-либо потребность, зависит ведь то, что я почитаю как бога предмет, удовлетворяющий эту потребность. "Мы имеем, - говорит святой Августин в своем "Граде божьем", - образ божественной троицы в нас самих; мы существуем и знаем, что существуем, и любим это наше бытие и знание; отсюда и разделение науки философами на естествознание, логику и этику, или мораль. Святой дух есть доброта, любовь или источник ее;

второе лицо есть слово, разум или источник мудрости;

первое лицо, бог-отец, есть бытие или творец бытия". То есть старейший первый бог - бог, предшествующий моральному и духовному богу, есть физический бог: ибо как святой дух есть не что иное, как обожествленное существо морали, а бог-сын не что иное, как обожествленное существо логики, так и бог-отец не что иное, как обожествленная сущность физики, природы, и из нее одной человек вывел абстрактное понятие и выражение бытия. "В силу известной естественной необходимости, - говорит по этому случаю Августин, бытие уже как таковое (или голое бытие) приятно, так что из-за него одного несчастные не хотят погибнуть; ибо почему бы иначе им бояться смерти и предпочитать даже бедственную жизнь смерти, как не потому, что природа боится небытия? Отсюда проистекает и то, что и неразумные животные хотят быть и всеми возможными способами избегают гибели, что даже и бесчувственные растения и даже и совсем безжизненные тела стремятся сохранить и утвердить свое бытие". Таким образом, мы видим, что отвлеченное понятие бытия имеет лишь в природе плоть и кровь, истинность и действительность, что, следовательно, подобно тому, как бытие есть предпосылка мудрости и доброты, так же точно и физический бог предшествует духовному и моральному; мы видим в то же время, что связь любви, при помощи которой человек прикреплен к себе самому и к жизни, есть цепь, на которой держались все боги, что лишь потому Юпитер есть наивысший и самый могущественный бог, что потребность бытия, жизни есть наивысшая и самая могучая потребность человека, удовлетворение же этой потребности, то есть жизнь, в последнем счете зависит лишь от Юпитера; что, стало быть, то почтение, которое Юпитер внушает своим громовым шумом, есть лишь результат человеческой любви к жизни и боязни смерти. Таким образом, лишь из "гневного огня", из тьмы человеческих вожделений, из хаоса человеческих потребностей могли возникнуть греческие и христианские боги. И как мог бы, в самом деле, человек провозглашать хлеб священным, как мог бы он прославить Цереру, как божественную благодетельницу, если бы он не испытывал голода как "ужасного тирана"? Нет, где нет дьявола, там нет и бога, где нет голода, нет и Цереры, где нет жажды, нет и Вакха. Нет поэтому ничего более забавного, чем когда ученые господа, - в силу того, что для них религия именно древних народов представляет еще только теоретический или эстетический интерес, - выводят и самую религию лишь из теоретических или идеальных мотивов, когда они из-за мифологических фигур и завитков, которыми воображение разукрасило геркулесовский щит религии, забывают, что ведь, несмотря на это художественное снаряжение и на роскошь, над которыми они и до сих пор ломают себе головы, щит преследует не иную какую-либо цель, как охрану жизни человека.

Так как все зависит от богов, боги же являются субъективными, то есть личными, эгоистическими существами, - существами, которые так же мыслят и чувствуют, как и человек:- "Я ревнивый бог", говорит Иегова в Ветхом завете; "боги, - говорит Венера у Еврипида, - находят удовольствие в том, что их почитают люди"; "мы, - говорят боги в овидиевых Фастах, - народ честолюбивый";

так как, стало быть, все зависит от милости или немилости, любви или гнева богов, то естественно, что они почитаются не только по мотивам человеческого, но также и божественного эгоизма; почитаются не только потому, что они делают человеку добро, но и потому, что они хотят быть почитаемы, короче говоря, они почитаются не только ради человека, но и ради самих себя. Субъективное или личное существо можно лишь тем почтить, что ему делают то, что отвечает его пониманию, что соответствует его существу, стало быть, устраняют все, что ему не нравится. В честь знатного гостя устраняют домашний сор и грязь, скорбь и печаль, ссоры и перекоры, убирают с глаз долой все то, что могло бы на него произвести неэстетическое, неприятное впечатление. Точно так же поступает человек и в праздничные дни, посвященные почитанию богов; он воздерживается от всяких занятий, поступков и удовольствий, противоречащих существу богов; он забывает собственные радости и горести, чтобы испытать радости и горести богов, как, например, в праздник Деметры. Но как раз это почитание богов в их духе и соответственно их интересам есть в то же время и почитание в духе человека и соответственно его интересам; ибо лишь этим целомудренным, бескорыстным почитанием приобретаю я их благоволение; но раз я имею их благоволение, я имею все, что мне желательно, я нахожусь у источника всех благ. Точно так же обстоит дело с укрощением гнева, с примирением богов с людьми. Безразлично поэтому, беру ли я их как средство или как цель, потому что раз устранен гнев бога, то устранено и всякое зло, раз уничтожена причина, то вместе с ней отпадает и следствие. "Моя величайшая вина заключается в том, - говорит Овидий в своих элегиях из Том, куда его сослал гнев земного Юпитера, императора Августа, что я его, императора Августа, оскорбил". "Если бы даже, помимо гнева императора, меня и не удручало никакое зло, то не является ли гнев императора сам по себе достаточным злом?" "Ведь немилость императора несет с собой всяческое зло". То же самое относится и к небесным богам. Утишить их гнев значит уничтожить источник всякого зла.

Так как боги распоряжаются жизнью и смертью, счастьем и несчастьем, то с ними и с их почитанием связана мораль, теоретическое, и практическое различение между добром и злом, правдой и неправдой. Я говорю:

связана, потому что сами по себе и первоначально религия и мораль, - по крайней мере, в том смысле, в каком мы теперь эту мораль понимаем, - не имеют между собой ничего общего, и притом по той простой и очевидной причине, что в морали человек устанавливает отношение к себе и к своим ближним, в религии же - к другому, отличному от человека существу. "Все священное писание, - говорит Боден в своей "Демономании", - полно свидетельств, что бог питает величайшее отвращение к колдунам (то есть к тем, которые отказываются от бога и соединяются с дьяволом), ибо они гораздо более заслуживают проклятия, чем отцеубийцы, кровосмесители и содомиты". "Если бы волшебник, - говорит он далее,- и не причинил никакого вреда, не сделал ничего злого людям и скоту, то все же он заслуживал бы того, чтобы быть заживо сожженным, уже потому, что он отказался от бога, соединился с дьяволом и, следовательно, оскорбил величество бога". "Намерение убить, говорит Лютер, - не такой большой грех, как неверие, ибо причинение смерти есть грех против пятой заповеди, неверие же - грех против первой и величайшей заповеди". "Известно, - говорит Кальвин, - что в законе и пророках вера и то, что относится к богослужению, занимают первое место, любовь же поставлена ниже веры". Католическая церковь совершенно определенно отвергла, как еретическое, положение, гласящее, что тот не христианин, кто имеет веру без любви, и, стало быть, санкционировала то положение, что можно исповедывать христианство, иметь веру, религию - без любви, то есть без морали. А благочестивый русский, эта последняя надежда наших отъявленных религиозных и политических абсолютистов, так строго блюдет свой пост, что скорее простит себе совершение кражи или убийства, чем нарушение поста (Штейдлин, Сборник по истории религий). "Армянские священники также скорее отпускают грех совершения убийства и какого-либо другого грубого преступления, чем нарушение поста. Самые дурные люди из числа греков-христиан соблюдают посты не менее строго, чем и самые добродетельные" (Мейнерс, цитируемое сочинение). Криминалист Карпцов был так набожен, был таким библейским человеком, таким христианином, что каждый месяц ходил к святому причастию и не меньше 53 раз - подумайте:

пятидесяти трех - прочел Библию и тем не менее, или, быть может, именно поэтому, этот благочестивый человек приговорил к смерти не меньше 20.000 подумайте:

двадцати тысяч - злоумышленников, то есть бедных грешников (Штейн, История уголовного права). "Коннетабль Анн де Монморанси... быть может, единственный глава католической партии, любивший религию ради нее самой... Если верить Брантому, он отдавал распоряжения пытать, убивать, поджигать, читая свой молитвенник и нисколько не обрывая своих молитв, до такой степени он был благочестив" (Всеобщий словарь Ролине, ст. Лига). О том противоречии между моральным достоинством и духовным, между гуманностью и религиозностью, между нравственностью и церковностью, которое являют собою в жизни наши протестантские и католические духовные лица, умалчиваю потому, что считаю ненужным и недостойным писать о вещах, поражающих даже притупленное внимание наших крестьян. Что же общего у веры с любовью, у религии с моралью? Ничего или так же мало, как мало общего друг с другом у бога, к которому имеет отношение вера, и у человека, к которому имеет отношение любовь; ибо, согласно вере, человек и бог самым резким образом противопоставлены один другому: бог есть нечувственное, человек - чувственное существо; бог существо совершенное, человек - существо несчастное, жалкое, ничего не стоящее. Как же, таким образом, может из веры вытекать любовь? Так же мало может вытекать, как из совершенства - жалкое состояние, из изобилия недостаток. Больше того! Мораль и религия, вера и любовь прямо противоречат друг другу. Тот, кто любит бога, не может более любить человека, он потерял понимание человеческого; но и наоборот: если кто любит человека, поистине от всего сердца любит, тот не может более любить бога, тот не может дать понапрасну испаряться горячей человеческой крови в пустом пространстве бесконечной беспредметности и недействительности. Религия, говорят, предохраняет от грехов своим представлением о всеведущем существе;

однако уже древние говорили, что нужно так молиться богу, как если бы молитву слушали люди, и что "тот, кто не боится людей, тот и бога самого обманывает"; религия, говорят, наказывает грешников; но у нее также достаточно способов - при помощи ли заслуг Христа, разрешительных грамот, коровьего навоза или воды для умывания - освободить человека от греха или, по крайней мере, - так как против самого греха вера совсем или почти бессильна, как в том признавались сами верующие, которые были честны, и как это доказывали их характер и жизнь, - извинить грешника, домыть даже мавра до бела. Уже языческий поэт Овидий, правда, принадлежащий эпохе просвещения, а поэтому также и безверия, не может в своих Фастах, которые, впрочем, сами обязаны своим происхождением лишь антикварному вдохновению, удержаться от удивления тому, что его благочестивые предки могли верить, будто все проступки, даже такое ужасное преступление, как смертоубийство, могут быть погашены водою реки. Но как ни противоречат друг Другу вера и любовь, религия и мораль, все же мораль не только имеет связь с религией, как я вначале уже указывал, но и действительно на нее опирается, по совсем, однако, другим основаниям, чем это обычно принимается. Религия всемогуща: она повелевает небом и землей, движением и остановкой солнца, громом и молнией, дождем и солнечным светом, - словом, всем, что человек любит и чего он боится, счастьем и несчастьем, жизнью и смертью; она делает поэтому заповеди любви и морали предметами человеческого себялюбия, стремления к счастью, награждая исполнение этих заповедей возможными благами, невыполнение их наказывая самыми страшными бедами. "Если ты не будешь повиноваться, - говорит Иегова, - голосу господа, твоего бога, и исполнять его заповеди и законы, которые я тебе ныне предписываю, то все эти проклятия падут на твою голову. Проклят будешь ты в городе, проклят и на поле и так далее Господь пошлет тебе неудачи, беды и несчастья во всем, за что ты только ни возьмешься, до тех пор, пока ты не будешь уничтожен. Господь поразит тебя опухолью, лихорадкою, жарой, пожаром, засухой, ядовитым воздухом и желтухой и будет преследовать тебя, доколе тебя не погубит. Господь поразит тебя египетскими желваками, наростами, паршами и чесоткой так, чтобы тебе не оправиться. Господь поразит тебя слепотой, безумием и бешенством сердца, и ты будешь ходить ощупью в полдень, как ходит ощупью слепец, и на своем пути не найдешь счастья" и так далее "Видишь, я только что показал тебе жизнь и добро, смерть и зло, дабы ты господа бога твоего любил и шел его путями, и соблюдал его заповеди, законы и веления, и мог жить, и был приумножен.

Господь бог твой даст тебе счастье во всех делах твоих рук, в плодах твоего тела, в приплоде твоего скота, в урожае страны твоей, чтобы все это шло тебе на пользу". Мы из этого классического места видим, каким образом религия делает любовь к добродетели любовью к долгой и счастливой жизни, страх перед нарушением велений морали * - страхом перед египетскими желваками, наростами, паршой и чесоткой, короче говоря, перед всевозможными бедами и несчастиями, мы видим утверждение, что мораль опирается или должна опираться на религию - не имеет другого смысла, как тот, что мораль должна опираться на эгоизм, на любовь к себе, на стремление к счастью, иначе она не имеет основы. Различие между иудейством и христианством заключается лишь в том, что в иудействе мораль опирается на любовь к временной и земной жизни, в христианстве же - к вечной, небесной. Причина, почему не сознают того, что тайна веры в отличие от любви, тайна религии в отличие от морали заключается лишь в эгоизме, лежит только в том, что религиозный эгоизм не имеет видимости эгоизма, что человек в религии в форме самоотрицания утверждает себя, что он выявляет свое "Я" не в виде первого лица, свою волю не в повелительной форме, а в просящей, не в активной, а в страдательной, что он не сам себя любит, а смиренно предоставляет себя любить. Так содержание лютеровской веры в отличие от любви или морали не что иное, как содержание себялюбия в страдательной форме, содержание, гласящее: бог любит меня или я любим богом; но так как я любим богом - такова связь веры с моралью, - то я люблю людей; так как мой эгоизм удовлетворяется в религии, то мне не нужно удовлетворять его в морали; то, что я трачу и теряю в морали, то я получаю обратно или уже сторицей имею в вере, в уверенности, что меня любит всемогущее существо, в распоряжении которого находятся все сокровища и блага. Однако вернемся к нашей цитате из Ветхого завета! Что принадлежит религии, что морали,

* В этом месте идет речь не только о моральных велениях, но и о религиозных заповедях. Но так как здесь дело идет именно о различии между моралью и религией, то мы должны, разумеется, подчеркивать лишь первую, что богу, что человеку? К человеку относится запрещение убийства, запрещение нарушения брачного союза, запрещение воровства, запрещение лжесвидетельства, запрещение желать жену, дом, поля и так далее ближнего, - потому что хотя запрещение воровства, например, представляется вору бесчеловечным и находится в величайшем противоречии с его эгоизмом, но зато оно находится в величайшем созвучии с эгоизмом собственника. Мораль и право покоятся вообще на совершенно простом положении: "чего ты не хочешь, чтобы люди тебе делали, того не делай и ты им". Но ни один человек не пожелает, чтобы у него отняли его жизнь, его жену, его поле, его доброе имя; поэтому весьма естественно, что это воля каждого, - ибо даже вор не хочет, чтобы украденное было у него, в свою очередь, украдено, и убийца не хочет, чтобы у него была взята жизнь, - эта воля делается определенно всеобщим законом и что противящийся этому наказуется. Что же принадлежит богу или религии? С одной, стороны, египетские желваки, парши, чесотка, опухоли желез и другие беды, которые религия предназначает злым, с другой стороны - долгая жизнь, многодетность человека, плодовитость скота, урожай поля, которые она сулит добрым, ибо как эти блага, так и эти беды не находятся во власти человека. Хотя боги являются моральными силами постольку, поскольку они наказывают неправду, грех, награждают правоту, добродетель, - тем не менее то, что является им свойственным, что составляет их существо, есть не мораль, а только лишь сила, дающая им возможность наказывать и награждать. "Бог требует от вас не только христианской веры, он требует также, чтобы вы буди добры, благожелательны к людям, исполнены любви к своему ближнему". Это-неправда: бог требует от вас лишь веры, человек же требует, чтобы вы были добры, благожелательны к людям и исполнены к ним любви, ибо бог заинтересован только в вере, в морали же заинтересован человек. Чему ты веришь, это мне совершенно безразлично, но не безразлично, что ты собой представляешь, что ты делаешь. Для Я рубашка веры, разумеется, ближе, чем пиджак морали, по для Ты пиджак ближе, чем рубашка; для Ты существует даже только мой пиджак, но не моя рубашка. Но и те, и другие являются предметом стремления к счастью, одни - утверждая, другие - отрицая, одни - как предметы любви, желания, другие - как предметы страха, отвращения. Что же является специфически, характерно присущим религии? Только стремление к счастью, только эгоизм, и притом тот эгоизм, удовлетворение которого не находится во власти человека. Себе, своей жене, своему полю, своему скоту я желаю всяких благ, какие только можно измыслить; тому же, кто нападает на мою жену, на мой скот, на мою жизнь и наносит им ущерб, на голову тому я с проклятиями накликаю всевозможные беды, и тогда именно, когда он не находится в моей власти, - а он не всегда находится в ней; но оба желания - как благословение, так и проклятие - осуществляет или может осуществить лишь всемогущество божие или всемогущество веры. Таким образом, религия - благодаря тому, что она повелевает жизнью и смертью, небом и адом, что она превращает законы в заповеди всемогущего существа, то есть того понятия, которое включает в себя все человеческие желания и страхи, - имеет своей основой эгоизм, благодаря чему она проявляет страшную власть над человеком, особенно первобытным,власть, перед которой сходит на нет власть морали, в особенности абстрактной, философской, и потеря ее представляется поэтому невознаградимой. Однако не следует упускать из виду, что религия проявляет эту власть только при помощи силы воображения или что ее власть заключается лишь в силе воображения; потому что, если бы ее власть была больше, чем воображаемая, если бы религия была и в самом деле положительной основой и опорой права и морали, то религиозных посулов и наказаний должно было бы быть достаточно для основания и сохранения государств, и людям не пришло бы в голову применять столь многочисленные, столь изощренные, столь жестокие наказания для предупреждения преступлений. Или так: можно принять положение, что религия есть основа государств, но при этом надо прибавить: лишь в воображении, в вере, в суждении, потому что в действительности государства, даже христианские, опираются не на силу религии,-хотя они ее (или, вернее, веру, слабую сторону человека) и употребляют как средство для своих целей, а на силу штыков и других орудий пыток. В действительности люди вообще действуют по совсем другим мотивам, чем они это себе представляют в своем религиозном воображении. Благочестивый Ф. де-Коммин в своей хронике короля Людовика одиннадцатого говорит: "Все злое или все проступки происходят от недостатка веры; если бы люди твердо верили в то, что бог и церковь говорят нам о вечных и страшных наказаниях ада, то они не делали бы того, что они делают". Но откуда же происходит эта слабость веры? Она происходит оттого, что сила веры есть не что иное, как сила воображения, и как ни сильна власть силы воображения, все же власть действительности есть власть бесконечно более значительная и прямо противоречащая существу воображения. Вера, как и сила воображения, гиперболична, она живет лишь крайностями, преувеличениями; она знает лишь о небе и аде, ангелах и дьяволах; она хочет сделать из человека нечто большее, чем он должен быть, и именно поэтому делает из него нечто меньшее, чем он мог бы быть; она хочет сделать его ангелом, и делает его за то при благоприятных обстоятельствах настоящим дьяволом. Так гиперболическое и фантастическое существо веры, под влиянием противодействия прозаической действительности, превращается в свою собственную противоположность! Поэтому плохо обстояло бы дело с человеческой жизнью, если бы право и мораль не имели других оснований, кроме религиозной веры, столь легко превращающейся в свою противоположность, ибо она, как в том признавались величайшие герои веры, является прямой насмешкой над свидетельством чувств, над естественным чувством и врожденным человеку влечением к неверию. Но как может явиться надежным и прочным основанием нечто вынужденное, построенное на насильственном подавлении вполне обоснованного влечения, в каждый данный момент подверженное сомнениям разума и противоречиям опыта? Вера в то, что государство, - я, разумеется, имею в виду государство вообще, а не наше искусственное, сверхнатуральное государственное здание, - что это государство не может существовать без религии, подобна вере в то, что натуральные ноги недостаточны, чтобы стоять и ходить, что человек может стоять и ходить только на ходулях. Но натуральные ноги, на которых базируются мораль и право, это - любовь к жизни, интерес, эгоизм. Нет поэтому ничего более неосновательного, чем представление о том и страх перед тем, что вместе с богами уничтожается и различие между правдой и неправдой, между добром и злом. Это различие существует и будет существовать до тех пор, пока будет существовать различие между Я и Ты, ибо лишь это различие есть источник морали и права. Если мой эгоизм и позволяет мне воровство, то эгоизм другого человека ему самым решительным образом воспротивится; если я сам по себе ничего не знаю и знать не хочу о бескорыстии, своекорыстие других мне обязательно внушит добродетель бескорыстия; если мой мужской эгоизм имеет тенденцию к полигамии, то женский эгоизм всегда воспротивится этой тенденции и будет отстаивать моногамию; если я и не вижу и не чувствую бревна в моем глазу, то ведь каждая пылинка в нем будет как бельмо в глазах тех, кто жаждет меня осуждать; короче говоря, если мне и безразлично, хорош ли я или дурен, то это никогда не будет безразлично для эгоизма других. Ведь кто был до сих пор правителем государств? Бог? Ах! боги управляют лишь на небесах фантазии, но не на грешной земле действительности. Кто же, стало быть? Только эгоизм, но, разумеется, не простодушный эгоизм, а эгоизм дуалистический, который для себя изобрел небо, для Других ад, для себя материализм, для других идеализм, для себя свободу, для других рабство, для себя наслаждения, для других отказ от них, тот эгоизм, который в лице правительств наказывает своих подданных за преступления, ими же, правительствами, совершенные, в лице отцов наказывает их же собственные, ими же взращенные грехи детей, в лице мужей их же собственные, в которых они же, мужья, повинны, слабости жен; эгоизм, который вообще все прощает себе и дает проявиться своему "Я" по всем направлениям, но который от других требует, чтобы они не имели своего "Я", чтобы они жили одним лишь воздухом, чтобы они были совершенны и нематериальны как ангелы; я повторяю, не тот ограниченный эгоизм, к которому одному обыкновенно прилагают это имя, но который является лишь одною, хотя и самой вульгарной его разновидностью, но тот эгоизм, который включает в себя столько же видов и родов, сколько вообще существует видов и родов человеческого существа, ибо имеется не только одиночный или индивидуальный эгоизм, но также и эгоизм социальный, эгоизм семейный, корпоративный, общинный, патриотический. Конечно, эгоизм есть причина всех зол, но также и причина всех благ, ибо кто иной, как не эгоизм, вызвал к жизни земледелие, торговлю, искусства и науки? Конечно, он - причина всех пороков, но также и причина всех добродетелей, ибо кто создал добродетель честности? эгоизм запрещением воровства; кто создал добродетель целомудрия? эгоизм запрещением прелюбодеяния, эгоизм, который не желает делиться предметом своей любви с другими; кто создал добродетель правдивости? эгоизм запрещением лжи, эгоизм, не желающий быть оболганным и обманутым. Таким образом, эгоизм есть первый законодатель и виновник добродетелей, хотя бы только из вражды к пороку, только из эгоизма, только потому, что для него является злом то, что для меня является пороком, как и наоборот: что для меня есть отрицание моего эгоизма, то для другого есть утверждение, что для меня есть добродетель, то для него есть благодеяние. Впрочем, для сохранения государств, по крайней мере наших проклятых государств, враждебных природе и человеку, пороки так же, если даже еще не более, нужны, как людские добродетели. Если бы, например, - я привожу пример из близкой мне области, ибо я пишу на баварской почве, хотя, разумеется, не в баварском и уже, разумеется, не в прусском или австрийском духе, - если бы христианство было у пас чем-то большим, чем простая церковная фраза, если бы дух христианского аскетизма и отрицания чувственности охватил баварский народ и этот народ отказался от употребления пива, хотя бы в неумеренных размерах, то что стало бы с баварским государством? Русское государство имеет ведь, даже несмотря на свое "субстанциальное правоверие", свой главный финансовый источник жизни в таком яде, как водка. Таким образом, без пива нот Баварии, без водки нет России - и нет даже Боруссии (Пруссии). И перед лицом этих и бесчисленных других столь же распространенных фактов осмеливаются втирать народу очки, что религия есть связующее звено наших государств, скрепленных лишь каторжными цепями преступления против природы человека! Оставим, однако, ужасы политики! Мораль, говорят нам, должна основываться на религии, на божественном, а не на человеческом существе, иначе потеряет она всякий авторитет и всякую прочность.

Что может быть более относительного, изменчивого, ненадежного, чем существо человека? Как же может опираться на него моральный закон? Но не значит ли это попадать из огня да в полымя - от человеческого существа искать прибежища в существе бога? Не есть ли существо человека, при всем бесконечном разнообразии его основных влечений, нечто себе равное, надежное, даже чувственно достоверное? Не говорится ли даже в пословице: "весь свет имеет одно лишь желание, - чтобы ему было хорошо". Но существует ли что-нибудь более неизвестное, сомнительное, противоречивое, колеблющееся, неопределенное, относительное, чем существо бога? Не является ли оно по крайней мере столь же переменчивым и различным, как переменчивы и различны времена и люди? Не есть ли причина того, почему бог в известное время дает людям те, а не иные законы, те, а не иные откровения, не есть ли причина этого существо этих людей, которым соответствуют только данные законы и откровения? Но не есть ли, - в том случае, если законодатель дает мне закон, соответствующий моему существу (а только такой закон есть истинный и действительный),-не есть ли мое существо закон закона, то, что является его предпосылкой? Каково, стало быть, различие между человеческим и божественным существом как основой морали? Это есть различие между простою правдой и религиозной иллюзией или фантазией, которая превращает в личное существо второе Я человека в отвлечении от его воли и разума. "Что-либо злое, говорит, например, ортодоксальный полигистор восемнадцатого века (Гундлинг), - бог не может приказать, ибо он в высшей степени добр и мудр: следовательно, он приказывает доброе. Добро творится под знаком равенства, заповедь идет вслед; таким образом, он повелевает человеку то, что для него является благом, и запрещает то, что ему вредно. Finis Dei noster quoque finis sit oportet, -божья цель должна быть и нашей целью", разумеется; ибо наша цель есть и божья цель; чего мы не хотим, противоречащего нашей природе, злого, вредного, того не хочет и бог. Но хотя в действительности закон и существо божества имеют своей предпосылкой и основой человеческое существо, религиозная фантазия все это переворачивает вверх дном. Тот же теист по этому поводу замечает, что хотя атеист "и может понимать моральные истины, имеющие связь с человеческой природой", но "для их практического осуществления, так как эти истины противоречат нашим вожделениям и аффектам", только теизм может дать надлежащие средства. "С противоположной точки зрения, - говорит он же в согласии со всеми теистами, - не остается ничего другого, как полезность, которая и должна меня удержать от воровства, от убийства, от оскорбления другого". "Но предположим, - продолжает он, - ты встретишь своего заклятого врага в уединенном месте, как Саул Давида в пещере, и сможешь не опасаться, что будет раскрыт твой акт мести и что ты не будешь наказан. Бога ты не боишься... Ты - атеист. Что же должно удержать тебя от умерщвления твоего врага?" То же самое, что и тебя, хвастливый теист! Потому что в таких казуистических случаях решает лишь то, что ты собой представляешь, а не то, во что ты веришь или что ты думаешь; если ты злой, жаждущий мщения человек, то ты совершишь свое постыдное дело, несмотря на твою веру в бога и на твой страх перед богом, ибо благоприятствующий этому момент и страсть увлекут тебя; но если ты являешься противоположностью этому, если ты не подлая, а благородная натура, если ты и в самом деле человек, а не зверь, то ты и без страха перед богом и людьми найдешь в себе достаточно мотивов, которые удержат тебя от постыдного дела. Я назову прежде всего чувство чести, чувство, которое избегает делать тайным то, что стыдно делать при других, - чувство, которого, к сожалению, однако, христианство совершенно не культивировало из-за своей веры в бога, - чувство, которое не хочет обманывать других и согласно которому человек хочет также и быть тем, чем он представляется другим, применительно же к указанному индивидуальному случаю это - то чувство, которое делает человека, если он не совсем зверь, как раз в тот момент, когда он может поступить как угодно с объектом своих вожделений, - победителем над своими страстями, - чувство, являющееся торжеством наибольшей власти над жизнью и смертью, но именно поэтому не унижающее себя до презренного ремесла палача. Поэтому как в физике, так и в этике, или морали, лишь по невежеству обратились к помощи теологии, но именно по этой же причине не позаботились культивированием заложенных в самом человеке основ и элементов добродетели и оставили народ и по сей день пребывающим в состоянии величайшей нравственной грубости. Что касается вышеприведенного положения, гласящего, что при атеизме нравственность зависит исключительно от пользы или вреда, - положение, которое и до настоящего дня, хотя и другими словами и в других выражениях, отстаивается теологами и их последователями, умозрительными лакеями теологии, - то следует заметить, что это противоположение ложно даже с точки зрения теизма. В этом противоположении речь идет не о вреде и не вреде, пользе и не пользе, - в этом обе стороны сходятся, - а об известном и неизвестном вреде, известной и неизвестной пользе. Вред атеиста неизвестен, вред теиста, предмет его страха, - гнев, наказание божие, - известны; но и, обратно, польза атеиста неизвестна, польза же теиста - любовь, награда божия известна. Или лучше: противоположность между теизмом и атеизмом есть противоположность между бесконечным и конечным эгоизмом. В страхе перед богом исчезает, правда, из поля зрения эгоизм, ибо страх есть трепетание Я перед силой, уничтожающей или могущей уничтожить Я, но в известной и бесконечной награде божией явственным образом выступает бесконечный эгоизм. Атеист поэтому имеет, правда, ту моральную невыгоду по сравнению с теистом, что у него нет страха перед богом, но у него есть и то преимущество перед ним, что он не имеет в виду никакой божьей награды. Впрочем, я этими словами не хочу защищать ограниченный, поверхностный атеизм прежнего времени, в частности французский атеизм. Как истинная республика далека от республики французов, так далек и истинный атеизм от атеизма французов. В основе веры в божественное правосудие лежит, как я это показал уже в другом месте, и вера в Немезиду, в гибель зла и в победу добра, вера, составляющая основу всех исторических действий. Но эта вера есть вера, независимая от теизма, от веры в бога, ибо добро заложено в человеческой природе, заложено даже в человеческом эгоизме; добро есть не что иное, как то, что отвечает эгоизму всех людей, зло - не что иное, как то, что отвечает и что выгодно эгоизму отдельных человеческих классов и что, стало быть, идет за счет других, но эгоизм всех или даже только большинства всегда сильнее, чем эгоизм меньшинства. Достаточно, в самом деле, для этого бросить взгляд на историю! Когда начинается в истории новая эпоха? Всюду тогда, когда против исключительного эгоизма нации или касты заявляет свой вполне законный эгоизм угнетенная масса или большинство, когда классы или целые нации, одержав победу над высокомерными претензиями господствующего меньшинства, выходят из жалкого и угнетенного состояния пролетариата на свет исторической и славной деятельности. Так и эгоизм ныне угнетенного большинства человечества должен осуществить и осуществит свое право и начнет новую эпоху истории. Упразднению подлежит не аристократия образования, духа-нет! Но недопустимо, чтобы немногие были благородны, а прочие - чернью; все должны, - по крайне мере должны, - быть образованы. Не должна быть отменена собственность вообще - нет! Но недопустимо, чтобы немногие имели собственность, а другие - ничего не имели; собственность должна быть у всех.

Первоначальный предмет религии есть нечто, от человека отличное и независимое, от чего, однако, он сам зависит. Это есть не что иное, как природа. Весьма поучительны относительно этого пункта классики. Вот несколько примеров. "Пусть боги, - говорит Овидий Германику в своих письмах с Понта, - дадут тебе только годы, то есть долгую жизнь, остальное возьмешь ты уже у самого себя". "Молодой Цезон Квинкций, - говорит Ливий, - был благородного происхождения, крупного и крепкого телосложения. К этим дарам богов он присоединил еще сам блестящие доказательства храбрости на войне и красноречия на форуме". Сейчас же вслед за тем Ливий называет его юношей, наделенным или вооруженным всеми дарами или благами природы и счастья. Перед сражением с Ганнибалом, после перехода его через Альпы, Корнелий Сципион говорит - согласно Ливию - солдатам, между прочим, следующее: "Я ничего больше не боюсь, как того, чтобы могло показаться, что не вы, а Альпы победили Ганнибала, хотя и вполне в порядке вещей, чтобы боги сами без человеческой помощи сражались с предводителем войска, ворвавшегося в страну, и победили его". "Год, оскверненный столькими (человеческими) зверствами (каким был 66 год при Нероне), и сами боги отметили бурями и болезнями", говорит Тацит в своей летописи. Лукулл в биографии Плутарха отгоняет Митридата от моря при содействии богов тем, что буря уничтожает флот Митридата; у Флора же это поражение Митридата вызывают лишь волны и бури, как бы находящиеся с Лукуллом в союзе. Но ведь безразлично, сказать ли: природа или боги, потому что боги сами лишь поэтические существа природы. "Все люди, - говорит Котта в цицероновском сочинении "О сущности богов", полагают, что все внешние приятные вещи, - виноградники, поля, оливковые сады, изобилие плодов полевых и древесных, словом, все, что относится к приятной и счастливой жизни, - что все это они имеют от богов. Разве когда-нибудь кто благодарил богов за то, что он добродетельный муж? Нет! Он благодарил богов лишь за то, что он богат, что он почитаем, что он здоров". Короче говоря, мнение всех людей - что счастье надлежит выпросить у богов, но что мудрость надо взять у самого себя. "Пусть Юпитер, - говорит Гораций в своих письмах, - даст мне только жизнь, только имущество;

веселый дух, то есть спокойное душевное расположение, я себе сам добуду", а цензор Метелл Нумидик говорит у Геллия: "Боги должны награждать добродетель, но не наделять ею людей". Так, и персидский поэт Саади говорит: "богатство и власть мы приобретаем не при помощи нашего искусства, - только всемогущество божие уделяет их нам". "Кто может в том сомневаться, - говорит Сенека в своих письмах, - что то, что мы живем, есть дар бессмертных богов, но то, что мы живем хорошо (праведно, морально), есть дар философии". Как отчетливо, как ясно высказано здесь, что божество или боги не означают чего-либо другого, как именно природу! Что вне власти человека, что не является действием человеческой самодеятельности, как, например, жизнь, то есть действие бога, то есть в действительности природы.

Природа есть бог человека; но природа находится в постоянном движении и изменении, и эти изменения природы или явления в ней обрекают на неудачу или благоприятствуют, препятствуют или поощряют человеческие желания и намерения; они-то поэтому главным образом и возбуждают религиозное чувство и делают природу предметом религии. Подымается попутный ветер я приносит меня к желанной стране: я прибыл туда "с помощью божьей"; бурный ветер вздымает моим врагам пыль в лицо: бог поразил их слепотой; дождь освежает меня внезапно во время великой засухи: послали его боги; появляется повальная болезнь среди людей или скота: болезнь есть "рука божия", или его власть. Но что данные явления природы как раз соответствуют или противоречат тем или другим человеческим желаниям, что они благоприятны или неблагоприятны для людей, это - в большинстве случаев простая случайность. Случайность- порой счастливая - есть поэтому главный предмет религии. Кажется противоречием, что то, что, по выражению Плиния Старшего, как раз заставляет людей сомневаться в существовании бога, само принимается за бога. Однако случайность имеет в себе существенный и первоначальный отличительный признак божества, а именно: то, что она является чем-то непреднамеренным и непроизвольным, чем-то независимым от человеческого знания и воли, но в то же время таким, от чего зависит судьба человека. То, что язычники приписывали фортуне или фатуму, судьбе, то христиане приписывают богу, и, тем не менее, они так же обожествляют случайность, как и язычники, с той лишь разницей, что они не представляют ее себе в виде особого божества. Общее слово бог есть мешок, в который можно поместить все, что угодно; но существо, заключенное в мешок, от этого не перестает быть тем, чем оно является и вне мешка; только для меня оно утрачивает свои видимые свойства. Поэтому по существу, для содержания, совершенно безразлично, скажу ли я, что бог этого хотел или что этого хотел случай; безразлично, скажу ли я, что мне на долю выпал богатый урожай или что бог дал мне его; точно так же нет по смыслу никакой разницы между выражениями: "если бог захочет, то зацветет метла" и "кому везет, у того и бык отелится", между выражениями:

"бог печется о глупцах" и "счастье благоприятствует дуракам"; между выражениями: "бог даст" и "не всегда дует тот же самый ветер"; между выражениями: "все идет, как угодно богу" и "все идет, как угодно судьбе"; между "бог обо всем заботится" и "позаботились о том, чтобы деревья не дорастали до неба"; между "кого бог промочил, того он и высушит" и "за дождем идет солнышко". Бог есть "оно", превращенное в личное "он". "Он" уютнее, утешительнее, чем безличное "оно" счастья или несчастья, но в этом и единственное различие. Несчастный случай остается тем же, лишил ли меня зрения упавший ласточкин помет или умышленный удар кулаком; сваливает ли меня с крыши случайное "оно", или же капризный "он", мой всемилостивейший государь, подстреливает меня для собственного удовольствия. Поэтому нет ничего удивительного, что уже у греков слово "theos" (бог) имеет значение счастья, случая tyche и что даже благочестивое простодушие наших христианских предков отгадало и раскрыло ту тождественность естественного и божественного случая, которая, будучи отмечена в "Сущности христианства", так возмутила современных христиан. Вместо нашего "с богом" греки начинали свои официальные документы и решения словами: "с удачей". И римляне говорят то бог вместо счастья или случая, то случай вместо бога. "Разве только поможет бог или какой-либо случай", - пишет, например, Цицерон Тирону. Фортуна имела в Риме не менее 26 храмов. - Как у нас "оно" и "бог" эквивалентны друг другу, так и у римлян одинаково употребляется: "пусть бог обратит это во благо" или "пусть это кончится хорошо для меня и для вас!". Так, наивно благочестивый Авентин говорит: "Бог, природа и счастье решили иначе, тогда как нам показалось, что они уже выиграли битву". И по другому поводу, когда "венгерцы были обращены ветром и непогодой в бегство", он пишет: "и тогда, быть может, по милости божией или по чему другому, солнце померкло" и так далее

Предметом религии является самостоятельное, от человека отличное и независимое, существо, которое есть не только внешняя природа, но и внутренняя природа человека как нечто независимое и отличное от его воли и разума. Вместе с этим положением мы подошли к самому важному пункту - к происхождению религии, к тому подлинному месту, которое она занимает. Тайна религии есть, в конце концов, лишь тайна сочетания сознания с бессознательным, воли с непроизвольным в одном и том же существе. Человек имеет волю, и все же он имеет волю помимо своей воли - как часто завидует он безвольным существам! - он сознателен и, однако, он бессознательно пришел к сознанию, - как часто губит он сам свое сознание! и как охотно в конце рабочего дня погружается он в бессознательное состояние!-он живет и, однако, не имеет в своей власти ни начала, ни конца своей жизни;

он сформировался и, однако, когда он закончил свое формирование, ему кажется, что он произошел через какое-то первичное зарождение, что он появился на свет внезапно, как за ночь появляется гриб; у него есть тело, он его ощущает своим при каждом наслаждении, при каждой боли, и все же он чужак в своем собственном доме; всякая радость приносит ему награду, которой он не заслужил, но зато и всякое страдание составляет для него наказание, которого он тоже не заслужил; в счастливые минуты он ощущает жизнь как подарок, которого он не просил, а в несчастливые - как бремя, которое взвалено на него против его воли; он испытывает муку потребностей, и все же он удовлетворяет их, не зная, делает ли он это по собственному своему побуждению или по чьему-либо чужому, удовлетворяет ли он тем самым себя или чужое существо. Человек со своим Я или сознанием стоит на краю бездонной пропасти, являющейся, однако, не чем иным, как его собственным бессознательным существом, представляющимся ему чужим. Чувство, охватывающее человека перед лицом этой пропасти и изливающееся в словах изумления: что я такое? откуда? зачем? есть религиозное чувство, чувство того, что Я ничто без некоего Не-я, правда, от меня отличного, но, тем не менее, самым интимным образом со мною связанного, иного и, однако, составляющего мое собственное существо. Но что же во мне есть Я и что Не-я? Пусть Не-я есть голод как таковой или причина голода, но мучительное ощущение или сознание голода, которое меня побуждает направлять все мои орудия движения по направлению к предмету, который бы эту муку утишил, это есть Я. Элементами Я, или человека, человека в собственном смысле этого слова, являются, таким образом, сознание, ощущение, произвольное движение - произвольное, потому что непроизвольное движение находится уже по ту сторону Я, в сфере божественного Не-я - потому-то в болезнях, как, например, в эпилепсии, и в состоянии экстаза, безумия, сумасшествия и усматривали откровения бога или божественные явления. То, что мы только что показали на примере голода, относится и к высшим, духовным влечениям. Я испытываю, например, влечение только к поэтическому творчеству и удовлетворению его своей произвольной деятельностью, но самое влечение, склоняющее меня к этому удовлетворению, есть Не-я; хотя, - что, впрочем, сюда не относится, - Я и Не-я так переплелись между собою, что одно может быть поставлено на место другого, при чем Не-я так же мало существует без Я, как и Я без Не-я, и это единство Я и Не-я и составляет тайну, существо индивидуальности. Каково Не-я, таково и Я. Так, например, где влечение к еде является преобладающим Не-я, там и Я, или индивидуальность, характеризуется преобладающим развитием орудий еды. Данному Не-я соответствует лишь данное Я и наоборот. Если бы дело обстояло иначе, если само Не-я не было уже индивидуализировано, то явление или существование Я было бы столь же необъяснимо, чудесно и чудовищно, как и воплощение бога или соединение человека и бога в теологии. То, что является основой индивидуальности, является и основой религии: соединение или единство Я и Не-я. Если бы человек был одним только Я, то у него не было бы религии, ибо он сам был бы богом; но ее не было бы и в том случае, если бы он был Не-я или Я, не отличающееся от своего Не-я, ибо он был бы тогда растением или животным. Человек, однако, именно благодаря тому есть человек, что его Не-я, как и внешняя природа, является предметом его сознания, предметом даже его удивления, предметом чувства зависимости, предметом религии. Что я такое без наличности чувств, без воображения, без разума? В чем преимущество внешнего счастливого случая перед счастливой выдумкой, спасающей меня из нужды? Может ли помочь мне солнце на небе, если глаз не бдит над моими шагами? И что такое блеск солнца по сравнению с волшебным светом фантазии? Что такое чудо внешней природы вообще по сравнению с чудом внутренней природы, духа? Есть ли, однако, глаз продукт моих рук, фантазия продукт моей воли, разум - изобретение, мною сделанное? Разве я сам "дал" себе все эти чудесные силы и таланты, которые составляют основу моего существа и от которых зависит мое существование? Таким образом, является ли моей заслугой, моим делом, что я - человек? Нет! я смиренно признаю, - в этом я совершенно одного мнения с религией, - что я сам не создал ни глаза, ни другого нашего органа или таланта; но все человеческие способности не получены мною готовыми, как утверждает религия, нет! - здесь уже я прихожу в столкновение с религией - они развились, и притом одновременно со мной, из недр природы. То, что не является продуктом человеческого произвола, религия делает продуктом божественного произвола; то, что не является заслугой, делом рук человека, она делает заслугой, даром, делом рук бога. Религия не знает другой созидающей деятельности, кроме произвольной деятельности человеческой руки, она вообще не знает другого существа, кроме человеческого (субъективного); человеческое существо для нее - и притом более, чем все боги - есть абсолютное, единственное существо, которое имеет бытие; тем не менее, однако, к своему величайшему изумлению, она наталкивается в самом человеке на Не-я; она делает поэтому нечеловеческое существо в человеке, в свою очередь, человеческим, Не-я превращает в Я, которое так же имеет руки (вообще орудия или силы для произвольной деятельности), как и человек, с тою лишь разницей, что божественные руки делают то, чего человеческие руки делать не могут. Нам следует, таким образом, отметить две черты в религии. Одна, это - то смирение, с которым человек признает, что все, чем он является и что он имеет, он имеет не от себя; даже свою собственную жизнь и свое тело он имеет в аренде, но не в собственности и поэтому в любой момент может быть их лишен, - кто поручится, что я не потеряю свой рассудок? - что, стало быть, он не имеет ни малейшего основания для чванства и высокомерия. Понятие Я, то есть того вообще, что человек себе приписывает, весьма неопределенно и относительно, и в той мере, в какой он расширяет это понятие или его суживает, суживается или расширяется и понятие или представление о божественной деятельности. Человек может, - правда, часто из простой религиозной галантности и лести по отношению к богам, - зайти даже так далеко, что он станет во всем себе отказывать; потому что то обстоятельство, что я ощущаю, что я сознателен, что я есмь Я, это, ведь, в конце концов, тоже результат предпосылок, находящихся вне Я, дело природы или бога. В самом деле: чем больше человек уходит в себя, тем больше видит он, как исчезает различие между природой и человеком, или Я, тем более познает он, что он есть сознательное бессознательное или одно из сознательных бессознательных, что он есть Не-я, являющееся как Я, или одно из них. Поэтому человек есть самое глубокое и самое глубокомысленное существо. Но человек не понимает и не выносит своей собственной глубины и раскалывает поэтому спое существо на Я без Не-я, которое он называет богом, и Не-я без Я, которое он называет природой.

"Муж, - говорит Софокл в Аяксе-биченосце, - даже если он и имеет могучее тело, должен постоянно думать о том и бояться того, что он и от малейшего несчастного случая может погибнуть". "Мы, люди, не что иное, говорит он там же, - как легкие тени, лишенные существа. Если ты об этом подумаешь, то никогда не произнесешь дерзкого слова против богов и никогда не будешь кичиться тем, что сильнее или богаче других, ибо один единственный день может отнять у тебя все, что ты имеешь". Когда Аякс покинул отчий дом, то отец сказал ему: "Мой сын, стремись к победе, но пусть победой бог тебя дарит". Аякс, однако, дал на это глупый и дерзкий ответ: "Отец! при помощи богов и слабый врага осилит: я же и без них стяжать надеюсь доблести венец". Эта речь храброго Аякса была, без сомнения, не только не религиозна, но и необдуманна, потому что и у самого храброго, и у самого сильного мужа может за ночь парализовать руку простой ревматический припадок или вообще какой-нибудь несчастный случай. Таким образом, если Аякс и не хотел иметь никакого дела с богами, то все же ему бы следовало включить в свою речь скромное "если" и сказать: "если со мной не случится какого-нибудь несчастья, я одержу победу". Религиозность есть поэтому не что иное, как добродетель скромности, добродетель умеренности, в смысле греческого благоразумия; бог любит, говорит Софокл, благоразумных, то есть ту добродетель, благодаря которой человек не переступает границ своей природы, не превосходит в своих мыслях и требованиях меру и возможности человеческого существа, не притязает на то, что несвойственно человеку, ту добродетель, благодаря которой он отказывается от гордого звания творца, а произведения, созидаемые им, даже произведения кузнечного и ткацкого ремесел, не зачисляет себе в заслугу, потому что способности к данному искусству и приемы его он имеет от природы, а не от себя. Будь религиозен! значит:

подумай, что ты такое: - человек, смертный! Не так называемое сознание бога, а сознание человека есть первоначально или само по себе сущность религии (в ее неизменном, положительном смысле) - сознание или чувство, что я человек, но не причина человека, что я живу, но не являюсь причиною жизни, что я вижу, но не являюсь причиною зрения. Хотеть упразднить религию в этом смысле было бы так же бессмысленно, как бессмысленно было бы хотеть сделаться художником, не имея таланта, а обладая только волей и старанием. Начинать какую-нибудь работу без таланта и, стало быть, без призвания значит начинать ее без бога; начинать же ее, имея талант, значит начинать с успехом, значит начинать ее с богом. "В нас, - говорит Овидий в своих Фастах, - живет некий бог, мы воспламеняемся, когда он нас возбуждает". Но что такое этот бог поэта? Олицетворенное поэтическое искусство, поэтический талант, опредмеченный в виде божественного существа. "Все попытки, превосходно говорит Гете, - ввести какое-нибудь иностранное новшество, потребность в котором не коренится в глубинах самой нации, неразумны, и все такого рода надуманные революции не имеют успеха, ибо они не имеют бога, который воздерживается от подобного рода негодных поступков. Но если существует в народе действительная потребность в большой реформе, то народ имеет бога на своей стороне, и реформа удается". Это значит: что творится без надобности, а стало быть, без права, ибо право нужды есть первичное право, то творится без бога. Где нет необходимости в революции, там не достает у революции и настоящего побуждения, таланта, головы, и она по необходимости должна потерпеть крушение. Предприятие без бога, или, что то же, без успеха, есть предприятие безголовое и бесполезное. Другая черта религии, которую следует отметить и которую мы уже отметили, есть то высокомерие, с которым человек, преисполненный лишь сознания собственного значения, все превращает в себе подобное, очеловечивает и таким образом делает также отличную от человека сущность его личным существом, следовательно, существом, которое является предметом молитв, благодарений и почитания. Религия благодаря тому, что она делает произвольное чем-то непроизвольным, силы и произведения природы - дарами и благодеяниями, обязывающими человека благодарностью и почитанием по отношению к их творцам-богам, - религия поэтому имеет за собой видимость глубокой гуманности и культуры, между тем как противоположная точка зрения, рассматривающая и принимающая блага жизни как непроизвольные произведения природы, имеет против себя видимость бесчувственности и грубости. Уже Сенека говорит в своем сочинении о благодеяниях: "Ты говоришь: все эти блага идут от природы. Но разве ты не сознаешь, говоря это, что ты употребляешь другое название для бога? Ибо что другое природа, как не бог? Стало быть, ты ничего не говоришь, неблагодарнейший из смертных, когда говоришь, что ничем не обязан богу, а лишь природе, ибо нет ни природы без бога, ни бога без природы, но оба они - одно и то же". Однако мы не должны дать себя ослеплять этим религиозным ореолом святости, но признать, что влечение человека выводить все действия природы из одной личной причины, добрые - из доброй воли или доброго существа, злые - из злой воли или злого существа, имеет свое основание в грубейшем эгоизме, что лишь из этого влечения произошли религиозные человеческие жертвоприношения и другие ужасы человеческой истории; ибо то же влечение, которое для блага, им получаемого, нуждается в личном существе для благодарности и любви, нуждается и для зла, с ним приключающегося, для того, чтобы ненавидеть и уничтожать, также в личном существе, будь то еврей или еретик, волшебник или ведьма. Один и тот же огонь вздымался к небу в знак благодарности за блага природы и сжигал в виде наказания за зло природы еретиков, волшебников и ведьм. Если поэтому признаком образования и гуманности является благодарение господа бога за благодетельный дождь, то таким же признаком образования и гуманности является и навязывание в качестве вины дьяволу и его товарищам вредоносного града. Там, где все доброе исходит от божественной доброты, там по необходимости все злое исходит от дьявольской злобы. Одно не отделимо от другого. Но совершенно ведь очевидно, что приписывание человеком злой воли действиям природы, противоречащим его эгоизму, свидетельствует о величайшей неразвитости. Нам не нужно для того, чтобы в этом убедиться, восходить до Ксеркса, который, согласно Геродоту, наказал 300 ударами кнутом Геллеспонт, в досаде на то, что через море нет моста; не нужно переселяться на остров Мадагаскар, где умерщвляют детей, которые во время беременности и родов причиняют своим матерям тягость и боли, будто бы из-за того, что они злы, мы ведь и сами видим, как наши некультурные, невежественные правительства приписывают все им неприятные, исторически необходимые явления в развитии человечества злой воле отдельных лиц, как некультурный человек лишь потому дурно обращается со своим скотом, со своими детьми, со своими больными, что он рассматривает ошибки или особенности природы, как действия преднамеренной закоснелости, как и вообще чернь со злорадством приписывает воле человека то, что от него не зависит, что он имеет от природы. Стало быть, таким же признаком некультурности, грубости, эгоизма, предубежденности является то, что человек противоположные, благодетельные явления природы приписывает доброй или божественной воле. Различение: "я - не ты, ты - не я" - есть основное условие, основной принцип всякого образования, всякой гуманности. Тот же, кто приписывает действия природы воле, тот не различает между собой и природой, между своим и ее существом, тот поэтому и не относится к ней так, как должен относиться. Истинное отношение к предмету должно соответствовать его отличию от меня, от моего существа; это отношение, правда, не есть религиозное, но и не up религиозное, как это представляет себе обыкновенная и ученая толпа, которая знает лишь противоположность между верой и неверием, религией и нерелигиозностью, но не знает третьего, высшего над ними обоими. Будь так добра, милая земля, - говорит религиозный человек, - и дай мне хорошую жатву. "Хочет земля или не хочет, она должна мне принести плоды", - говорит нерелигиозный человек, Полифем; земля мне принесет, - говорит настоящий, чуждый как религиозности, так и нерелигиозности, человек, - если я ей дам то, что подобает ее существу; она ни не хочет дать, ни не должна дать - дать вынужденно, против своей воли она просто только даст, если я с своей стороны исполню все условия, при которых она может что-либо дать или, вернее, произвести; ибо природа не дает мне ничего, я должен все, - что, по крайней мере, не имеет непосредственно ко мне отношения, - сам себе присвоить, и притом самым насильственным образом. Мы между собою, в силу разумных и эгоистических соображений, запрещаем убийство и воровство, но по отношению к другим существам, по отношению к природе, мы все убийцы и воры. Кто дает мне право на зайца? Лиса и коршун имеют такой же голод и такое же право существовать, как и я. Кто дает мне право на грушу? Она столько же принадлежит муравью, гусенице, птице, четвероногому. Итак, кому же она собственно принадлежит? Тому, кто ее берет. И за то, что я живу лишь убийством и кражей, я должен еще благодарить богов? Как глупо! Я обязан по отношению к богам благодарностью лишь в том случае, если они мне докажут, что я им и в самом деле обязан своей жизнью, и это они мне докажут лишь тогда, когда жареные голуби прямо с неба прилетят мне в рот. Я говорю:

жареные? О! Это слишком мало, я должен сказать: разжеванные и переваренные, ибо для богов и их даров не приличествуют длительные и неэстетичные операции разжевывания и переваривания. Как может бог, который создает мир в один миг из ничего, тратить так много времени и стараний на то, чтобы образовать немного пищевой кашицы! И при этом мы опять убеждаемся в том, что божество состоит, так сказать, из двух составных частей, из которых одна принадлежит фантазии человека, другая- природе. Молись! говорит одна часть, то есть бог, отличный от природы; работай! - говорит другая часть, то есть бог, не отличающийся от природы, а лишь выражающий ее существо; ибо природа - рабочая пчела, боги же - трутни. Как же могу я от трутней заимствовать пример и заповедь трудолюбия? Кто выводит природу и мир из бога, тот утверждает, что голод происходит от сытости, нужда - от избытка, богатство мыслей - от их легковесности, работа - от ничегонеделания, тот хочет из амброзии спечь себе черный хлеб, из нектара богов сварить себе пиво.

Природа есть первичный бог, первичный предмет религии; но она для религии является предметом не как природа, а как человеческое существо, как существо, порожденное душевными настроениями, фантазией, мыслью. Тайна религии есть тождественность субъективного и объективного", то есть единство человеческого и природного существа, но при этом отличающегося от действительного существа природы и человечества. Разнообразны те способы, которыми человек очеловечивает существо природы и, наоборот, - так как оба явления неотделимы друг от друга, - опредмечивает, отчуждает свое существо; мы, однако, ограничиваемся лишь двумя - метафизической и практически-поэтической - формами монотеизма. Последняя особенно отличает Ветхий завет и Коран. Бог Корана есть также, как и бог Ветхого завета природа или мир, действительное живое существо, в противоположность искусственному, мертвому, деланному существу идола, не кусок мира, кусок природы, как, например, камень, которому поклонялись арабы до Магомета, но вся нераздельная великая природа. Магомет, - рассказывает Джелаледдин, послал одного ревностного магометанина обратить в ислам одного неверующего. "Каков твой бог? - спросил его неверующий. - Он из золота, серебра или меди?" Молния поразила безбожника, и он упал мертвым. Это - весьма грубый, но убедительный урок, как различаются живой и искусственный боги. "Скажи, говорится, например, в Коране, в 10-й суре, - кто снабжает вас небесной и земной едой? Или кто имеет власть над слухом и зрением? Кто производит жизнь из смерти или смерть из жизни? Кто господин всех вещей? Конечно, вы ответите: бог. Так скажите, разве вы не хотите его бояться?" "Бог дает прорасти, - говорится в 6-й суре, - семени и финиковой косточке...

Он вызывает утреннюю зарю и дает ночь для отдыха, и солнце и луну - для исчисления времени. Это устройство идет от всемогущего и всемудрого. Это он посылает воду с неба, благодаря ей мы имеем семена всех предметов и всю зелень, и хлеб, растущий рядами, и пальмовые деревья, с ветвей которых свешиваются финики, и сады с виноградом, оливками и гранатами всех родов. Посмотрите на их плоды, когда они подрастут и созреют. Воистину, здесь много знамений для верующих людей". "Это бог, - говорится в 13-й суре, - поднял небеса на высоту, без того, чтобы подпирать их видимыми столбами... Это он же раздвинул землю на большое пространство и установил на ней неизменные горы и создал реки и каждый вид плода разделил на два пола. Он делает так, что ночь покрывает день... И он же вам показывает молнию, которую вы созерцаете в страхе и надежде, и напитывает тучи дождем. Гром возвещает ему хвалу, и ангелы превозносят его с трепетом. Он посылает свои молнии и уничтожает, кого хочет, и все-таки люди спорят о нем, о всемогущем". Отличительные признаки или проявления истинного бога, бога-подлинника, в противоположность богу-копии, то есть идолу, суть проявления природы. Изображение идола не может произвести ни живых существ, ни вкусных плодов, ни плодоносящего дождя, ни устрашающей грозы. Это может лишь бог, который является богом от природы, а не сделан богом лишь людьми, и который поэтому имеет не только видимость, но и сущность живого, действительного существа. Бог же, чьи проявления и отличительные признаки суть проявления природы, есть не что иное, как природа, однако, как уже говорилось, не кусок природы, который имеется здесь, но не имеется там, который существует сегодня, но не существует завтра и именно поэтому представляется и увековечивается в виде изображения, а совокупность природы. "Когда темнота ночи, - говорится в 6-й суре,- его (Авраама) прикрыла своей тенью, он увидел звезду и сказал: это мой господин. Но когда она закатилась, то он сказал: я не люблю заходящих. И когда он увидел восходящим месяц, то он сказал: воистину, это мой господин. Но когда и месяц зашел, то сказал он: если мой господин мной не руководит, то я таков же, как и этот блуждающий народ. Но когда он увидел солнце восходящим, то он сказал: вот это мой бог, ибо это величайшее существо. Когда же и солнце закатилось, то сказал он: о, народ мой, я больше не участвую в вашем идолослужении, я обращаю лицо свое к тому, кто создал небо и землю". Быть всегда и везде, быть вездесущим, - вот отличительный признак истинного бога, но ведь и природа существует везде. Где нет природы, там нет и меня, а там, где я, там есть и природа. "Куда уйти мне" от тебя, природа? И "куда бежать" от твоего существа? "Взойду ли на небо, и там природа. Лягу ли в преисподнюю, - глядь, и там природа". Где жизнь, там и природа, и, где нет жизни, там тоже природа; все полно природой; как же хочешь ты бежать от нее? Но бог в Коране, как и в Ветхом завете, есть природа и в то же время не природа, отрицание ее, а потому субъективное, то есть личное, - как человек, знающее и мыслящее, как человек, желающее и действующее, - существо. Проявления природы, составляющие предмет религии, являются одновременно и проявлениями человеческого невежества и воображения; сущность или причина этих проявлений природы является одновременно и сущностью человеческого невежества или воображения. Человек отделен от природы пропастью невежества; он не знает, как растет трава, как формируется ребенок в чреве матери, каково происхождение дождя, молнии или грома. "Обозрел ли ты, - говорится в книге Иова, - широту земли? Скажи, если знаешь все это. Видел ли ты, откуда берется град? Кто отец дождя? Знаешь ли ты законы неба?" Действия природы поэтому в качестве явлений, - ни причины, ни материи, ни естественных условий которых человек не знает, - являются для него действиями силы, не имеющей вообще границ и не обусловленной, для которой нет ничего невозможного, которая произвела даже мир из ничего, потому что она и по сей час еще производит действия природы из ничего - этой бездны человеческого невежества. Бездонно человеческое невежество, и безгранична человеческая сила воображения; сила природы, лишенная, по невежеству, своего основания и благодаря фантазии - своих границ, есть божественное всемогущество. Действия природы как творения божественного всемогущества не отличаются уже более от сверхъестественных действий; от чудес, от предметов веры; это та же сила, которая производит естественную смерть и сверхъестественное воскресение из мертвых, составляющее лишь предмет веры, та же сила, которая естественным путем производит на свет человека и которая, если захочет, создаст его из камней или из ничего. "Подобно тому, как мы, - говорится, например, в 50-й суре Корана, - благодаря ему (дождю) вновь возвращаем к жизни мертвую местность, так же точно произойдет когда-нибудь и воскресение... Разве мы утомились от первого творения (разве создание вселенной - значится во французском переводе Савари - стоило нам хотя бы малейших усилии)? И все же они сомневаются в возможности нового творения, то есть воскресения". "После зимы, - говорит Лютер в своем кратком комментарии 147 псалма, - он дает наступить лету, ибо иначе была бы сплошь зима, и мы все погибли бы от холода. Но как или каким образом дает он нам лето?" "Он говорит, и все растаивает". "Он творит все своим словом, ему не нужно ничего больше, как слово; это значит-быть господом". Иными словами: божественное всемогущество есть отождествленная с человеческим воображением и слитая с нею воедино сила природы - сила природы, которая, взятая обособленно от самой природы, выражает вместе с тем только существо человеческого воображения. Но подобно тому, как человек очеловечивает природу во всемогущее существо, поскольку она вообще производит на него впечатление импонирующей силы, точно так же очеловечивает он природу и во всеблагое существо, поскольку она удовлетворяет его бесчисленным потребностям, поскольку она вообще, как совокупность всех жизненных благ, производит на него впечатление высшего блага; он очеловечивает природу и в существо в высшей степени мудрое или всезнающее, поскольку она все вышеуказанное производит, вызывая в человеческом уме величайшее изумление. Одним словом, объективная сущность, как субъективная, сущность природы, как отличная от природы, как человеческая сущность - вот что такое божественное существо, что такое существо религии, что такое тайна мистики и спекуляции, что такое великое thauma, чудо из всех чудес, по поводу которого человек погружается в величайшее изумление и восхищение. Это слияние воедино природного и человеческого существа, которое именно потому носит название высшего, что оно является высшей ступенью силы воображения, непроизвольно, как это само собой разумеется. Непроизвольности этого слияния обязан и "инстинкт религии или божества" своим основанием и именем. Бог имеет волю, как и человек, но что такое воля человека по сравнению с волею бога! по сравнению с той волей, которая является причиной великих проявлений природы, которая вызывает землетрясения, которая нагромождает горы, которая движет солнцем, которая повелевает бушующему морю: досюда и не дальше! Что невозможно для этой воли? "Бог творит, что захочет", - говорится в Коране и в Псалмах. У бога речь, как и у человека, но что такое слово человека в сравнении со словом бога! "Хочет он, - говорится в Коране (по Савари), - чтобы что-нибудь было? - он говорит: да будет! и оно есть". "Если он хочет дать бытие существам, он говорит: будьте! и они существуют". Бог имеет ум, как и человек, но что такое знание человека по сравнению со знанием бога! Оно охватывает все, охватывает бесконечную вселенную. "Он знает, - говорится в Коране, - что есть на земле и что на дне моря. Ни один листик не упадет без его ведома. В земле нет ни одного зернышка, которое бы не было отмечено в книге очевидности". Божественное существо есть человеческое существо, но такое человеческое существо, которое своей фантазией охватывает вселенную и имеет своим содержанием природу; то же существо есть совершенно другое, столь же от нас удаленное, как солнце от глаза, как небо от земли, столь же от нас отличное, как природа, совсем другое и в то же время то же самое существо отсюда захватывающее мистическое впечатление этого существа, отсюда возвышенность Корана и Псалмов. Различие между магометанским и иудейским монотеизмом, с одной стороны, и христианским - с другой, заключается лишь в том, что в первом случае религиозная сила воображения или фантазия смотрит вовне, имеет глаза открытыми, непосредственно примыкает к чувственному воззрению на природу, тогда как в христианстве она закрывает глаза, совершенно отделяет очеловеченное существо природы, от почвы чувственного воззрения и таким образом делает из первоначально чувственного или духовно чувственного существа - существо абстрактное, метафизическое. Бог в Коране и в Ветхом завете еще полон естественных сил, еще влажен от океана вселенной, из которого он произошел, но бог христианского монотеизма есть насквозь засохший бог, бог, из которого вытравлены все следы его происхождения из природы; он стоит перед нами, как создание из ничего; он запрещает, даже под угрозою розог, неотвратимый вопрос: что делал бог, прежде чем он создал мир? или вернее: чем он был до возникновения природы? то есть он утаивает, он скрывает свое физическое происхождение за отвлеченной сущностью метафизики. Если природный бог происходит из смешения женской силы мысли и воображения с мужской силой материального чувства, то метафизический бог, наоборот, происходит лишь из соединения силы мысли, силы абстракции с силою воображения. Человек отделяет в мышлении прилагательное от существительного, свойство от существа, форму от материи, как выражались древние; ибо самый субъект, материю, существо он не может воспринять; он их оставляет вовне, на свободе. И метафизический бог есть не что иное, как краткий перечень или совокупность наиболее общих свойств, извлеченных из природы, - совокупность, которую, однако, человек, отделенную к тому же от чувственного существа, от материи природы, превращает при помощи силы воображения опять в самостоятельного субъекта или существо. Но самые общие свойства всех вещей суть те, что каждая вещь есть и что есть что-то или нечто. Бытие как таковое, бытие в отличие от того, что имеет бытие, но само опять-таки в качестве чего-то, имеющего бытие, существо как таковое, в отличие от существа природы, но само опять-таки представленное или олицетворенное в виде существа, - вот первая и вторая части божественной метафизики или учения о сущности. Но человек имеет не только сущность и бытие, общие со всеми другими вещами и существами природы; он имеет и отличающееся существо; он имеет разум, дух. К двум первым частям божественной метафизики присоединяется, таким образом, еще и третья: логика, то есть в голове человека с сущностью, вообще отвлеченной от природы, соединяется еще и сущность, в частности отвлеченная от человека. Бог поэтому имеет столько же существования или реальности, сколько и бытие, сущность, дух вообще, следовательно, имеет существование субъективное, логическое, метафизическое; но как неразумно желать превратить метафизическое существование в физическое, субъективное существование в объективное, логическое или абстрактное существование опять в существование нелогичное, действительное! Но, конечно, как удобно, как привлекательно мыслимую, отвлеченную сущность, с которой постоянно мысленно носишься и с которой можно делать, что угодно, считать за истинное существо и, таким образом, иметь возможность взирать даже с презрением на действительное существо, которое недоступно и непослушно! Разумеется, "мыслимое существует", но только как мыслимое; мыслимое есть мыслимое и остается мыслимым, сущее - сущим: ты не можешь одно подменить другим. "Стало быть, имеется вечный разрыв и противоречие между бытием и мышлением?" Да, лишь в голове; в действительности это противоречие давно уже разрешено, хотя и способом, отвечающим действительности, а не твоим школьным понятиям, а именно - разрешено посредством не менее, чем пяти чувств.

К ЛЕКЦИИ ШЕСТОЙ.

(3) Пролетает, например, птица; я следую за ней и прихожу к превосходному источнику; следовательно, эта птица возвещает счастье; кошка перебегает мне через дорогу, когда я только что начинаю свой путь; путешествие не удается; стало быть, кошка пророчит несчастье. Сфера религиозного суеверия, поистине, безгранична и бесконечна, ибо роль причинной связи играет в ней простой случай. Потому-то животное или другое какое-нибудь существо природы и может сделаться предметом религиозной веры, или суеверия, без того, чтобы было налицо или могло быть указано какое-либо объективное основание для него. Суеверие, без сомнения, связывается с каким-нибудь бросающимся в глаза свойством предмета или его особенностью, но смысл, значение, которые суеверие в пего вкладывает, часто произвольны или субъективны. Паув в своих "Философских разысканиях о египтянах и китайцах" (1774) рассказывает, говоря о культе животных, что несколько лет тому назад французские крестьяне оказывали род религиозного культа куколкам гусениц, живущих на крапиве, потому что они усматривали в них явственные следы божества. Эти знаки божества были, очевидно, не что иное, как те блестящие золотые точки, которые имеются на куколке. По справедливости поэтому Паув предпосылает этому рассказу слова:

"Незначительные явления могут произвести очень сильное впечатление на умы простонародья". Но это простонародье в человеке есть так называемое религиозное чувство, то есть душевное настроение, позволяющее обворожить себя и мистифицировать, попросту же говоря: одурачить даже блеском золотых пятнышек куколки. Но этим не уничтожается указанное основание культа животных, ибо то, чего какая-нибудь вещь не имеет и что она собою не представляет, то она имеет и то она собою представляет в сфере веры. Ядовит ли паук? Нет; но вера сделала его ядовитым. Является ли аптечная очанка средством для лечения глаз? Нет; но вера сделала ее "утешением глаз". Приносит ли ласточка счастье в дом? Нет; но вера кладет свои кукушкины яйца даже в гнезда ласточек. Если бы поэтому захотели отвергнуть указанный принцип почитания животных на том основании, что, мол, люди почитают животных, не приносящих ни пользы, ни вреда, то это равносильно было бы тому, как если бы на том основании, что абракадабра и другие слова амулетов являются словами бессмысленными и поэтому, собственно говоря, совсем не являются словами, стали бы отрицать, что люди могут приписывать таким словам силу и влияние. Сверхчувственность, то есть бессмыслица, сверхразумность, то есть неразумие, являются, ведь, как раз сущностью религиозной веры или суеверия. Впрочем, и в культе животных дают себя знать другие указанные моменты религии. Мы, ведь, уже видели, как религиозная любовь к животным приносит человека в жертву даже клопам, блохам, вшам. - Банкрофт в своей истории Соединенных Штатов Америки очень хорошо и верно говорит о культе природы и животных у индейцев: "Птица, которая таинственно прорезывает воздух, в который человек не в состоянии подняться, рыба, которая прячется в глубинах ясных прохладных озер, в глубинах, которых человек не в силах измерить, лесные животные, верный инстинкт которых ему кажется гораздо более надежным откровением, чем разум, - таковы те внешние признаки божества, которым он поклоняется". Но когда он перед тем говорит: "Его боги не являются плодом страха... Индеец почитает то, что вызывает его изумление и что тревожит его фантазию", то на это следует заметить, что одно простое изумление, одна простая сила воображения не порождает еще молитв и жертв. Он сам говорит дальше: "Набожность дикаря была не простым чувством пассивной преданности, - он пытался склонить в свою пользу неизвестные силы и отвратить их гнев... всюду среди краснокожих были в ходу особого рода жертвы и молитвы. Если жатва оказывалась изобильной, если охота приносила удачу, то они видели в этом влияние одного из Манито и самый обыкновенный несчастный случай приписывали гневу бога. "О, Манито, - воскликнул один индеец при наступлении дня, оплакивая вместе со своим семейством потерю ребенка, - ты разгневан на меня; отврати свой гнев от меня и пощади остальных моих детей". Лишь это является зерном религии. Человек не теоретическое, а практическое существо, не существо эфирной силы воображения, но существо полной жизненных сил, голодной и печальной действительности. Не удивительно поэтому, что, как сообщает Лоскиль, индейцы устраивают жертвоприношения в честь некоего бога жратвы, который, по их мнению, никогда не может насытиться. Ведь увековечил же в песне "счастливый улов сельдей, избавивший его от нужды" даже "крупнейший человек языческого севера" Эйвинд Скальдаспиллир! Воистину смешно, впрочем, когда теисты вкладывают в уста дикарям дипломатическое теологическое различение, когда они заставляют их говорить, что они "почитают не самих животных, а, собственно говоря, того бога, который в них заключается". Что же другое можно почитать в животных, как не их животную природу или сущность? Плутарх в своем сочинении "Об Изиде и Озирисе" говорит по поводу почитания египтянами животных: "Если лучшие философы даже в бездушных вещах усматривали образы божества, то насколько больше можно их найти в существах чувствующих и живых. Но хвалить можно только тех, которые почитают не сами эти существа и не сами эти вещи, но через них или через их посредство божество. Легко понять, что нет ничего бездушного, что бы было лучше имеющего душу, нет ничего бесчувственного, которое было бы превосходнее имеющего чувство; божественная природа заключается не в цветах, не в фигурах или плоскостях, ибо самое безжизненное есть и самое худое. Но то, что живет, видит, движется и различает полезное от вредного, имеет в себе часть провидения, управляющего вселенной,- как говорит Гераклит". Не находится ли, таким образом, основа почитания животных все же в них самих? Если божественное существо существенно отличается от животной природы, то я не могу почитать его в ней или через ее посредство, ибо не нахожу в ней образов божества, не нахожу ничего схожего с божеством; но если верно противоположное, то безразлично и сделанное различение. Кто представляет себе богов в животном виде и таковыми их изображает, тот бессознательно почитает самих животных, хотя бы он и отрицал это перед своим сознанием и рассудком.

(4) Прекрасно также славословие Плиния в честь солнца в его "Естественной истории". "Среди так называемых блуждающих звезд движется солнце чудовищной величины и мощи, солнце, правящее не только временами и странами, но даже и звездами, и небом. Мы должны это солнце, если примем во внимание его действие на душу, а еще более - на дух всего мира, рассматривать, как превосходного правителя и божество природы. Оно дает свет миру и устраняет тьму; оно затмевает прочие светила, оно устанавливает порядок времен и постоянно себя воспроизводящего года ко благу природы; оно проясняет пасмурное небо и прогоняет также и облака человеческого духа. Оно дает свет и прочим светилам, всех превосходя своим светом и среди всех выделяясь, все видя и все слыша, как это значится у Гомера". Перед нами здесь в сжатом виде все моменты религии.

К ЛЕКЦИИ СЕДЬМОЙ.

(5). Положение, гласящее, что у греков лишь греческие боги считались богами, что язычество, как я раньше утверждал, есть патриотизм, христианство же - космополитизм, нуждается в разъяснении, ибо оно кажется прямо противоречащим признанной терпимости и либеральной восприимчивости политеизма. Ученый Бардт говорит даже в своем сочинении "Древнегерманская религия, или Герта" (2-е изд.): "Если каждая религия и воспринимает кое-что от национальной окраски, точно так же, как и каждая нация кое-что от окраски религиозной, то все we религии не разделены, как народы и союзы государств, и, как в настоящее время мы не имеем испанской, шведской, русской религии, а имеем христианскую, так и в прежнее время среди сект не было делений подобного рода". Если, однако, из того обстоятельства, что современные народы являются все христианскими или называются таковыми, нужно бы было сделать заключение об единстве религии прошлого времени, то с этим единством дело обстояло бы плохо, ибо хотя мы и не говорим о немецкой или русской религии, то все же на деле существует такое же большое различие между немецкой и русской религией, какое существует между немецким и русским существом вообще. И ответ на этот вопрос будет до тех пор разно гласить, пока сами люди будут различны и различно будут мыслить: одни будут усматривать и выдвигать одинаковое и общее, другие - отличное и индивидуальное. Но что касается нашего специального вопроса, то приходится сказать, что у римлян и греков политическое и религиозное было так тесно сплетено Друг с другом, что если их богов вырвать из этого сочетания, то от них так же много или так же мало останется, как мало останется, если я захочу вырвать из римлянина римлянина, из грека - грека и оставить лишь человека. "Юпитер, который по своей всеобщей природе есть бог для всякого состояния, представлял собой все виды родства и гражданских отношений, так что можно вместе с Крейцером сказать, что понятие, вложенное в Юпитера, выработалось в идеальный правовой институт. Он PoUeus (охранитель города), Metoikios, Phrafcrios (охранитель братства), Herkeios и так далее" (Э. Платнер, Очерки по изучению аттического права). Но что же останется мне от Юпитера, если я устраню этот свод законов, эти политические эпитеты или правовые титулы? Ничего или столько же, сколько останется мне, если у меня как афинянина, отнимут все права, основывающиеся именно на этих качествах, если меня укоротят на голову. Как духовные Афины связаны с местными Афинами, как духовный Рим- с местным Римом - с не могущей быть перенесенной фортуной места, как выражается у Ливия Камилл в речи, в которой он увещевает римлян не покидать Рима, - так же точно и римские и греческие боги были по необходимости богами территориальными или местными. Юпитер Капитолийский, правда, находится в голове у каждого римлянина и вне Рима, но действительно существует он, действительно имеет свое "местопребывание" лишь в Капитолии, в Риме. Все площади в этом городе, говорит Камилл в упомянутой речи, полны богов и богослужебных обрядов (религиозных отношений). И всех этих богов вы хотите покинуть? Здесь находится Капитолий, где однажды была найдена человеческая голова и получен был ответ, что на этом месте будет глава мирового господства. Здесь, когда площадь Капитолия очищалась и многие прежние алтари были убраны, Юность и пограничный бог не дали себя сдвинуть с места, к величайшей радости наших отцов. Здесь - огонь Весты, здесь - щиты, упавшие с неба, здесь - все боги, расположенные к вам, если вы останетесь. Поэтому, когда солдаты Вителлия подожгли Капитолий, то совершенно в согласии с римскими и вообще языческими представлениями распространилась, - как рассказывает Тацит в своих "Историях", - среди галлов и германцев вера в то, что наступил конец Римской империи. Некогда город был занят галлами, но господство осталось за Римом, потому что местонахождение Юпитера не было тронуто. Нынешний же роковой пожар есть знамение божественного гнева и возвещает народам по ту сторону Альп господство над миром. Когда римляне хотели занять какой-либо город, они, как известно, предварительно своими волшебными формулами выкликали из города его богов-охранителей, поэтому-то они, - как рассказывает Макробий в своих "Сатурналиях", - и держали втайне того бога, под охраной которого находился Рим, равно как и латинское имя города Рима. Они верили, таким образом, что защитная сила богов связана с местом, что они действуют только там, где они физически, телесно живут. Неудивительно поэтому, что политеизм, не находя защиты у своих домашних, отечественных богов, протягивает руки к чужим и их охотно к себе принимает, чтобы испытать их целительную и охранительную силу. Еще Цицерон в своем сочинении "О законах" хвалит греков и римлян за то, что они не делают, подобно персам, весь этот мир храмом и жильем для богов, но верят в то, что боги населяют те же города, что и они, - верят и хотят этого.

К ЛЕКЦИИ ВОСЬМОЙ.

(6) У Геродота говорится, правда, лишь то, что козел публично соединился с женщиной, так что из этих слов остается неясным, добровольной или недобровольной жертвой животного сладострастия сделалась женщина. Но если к этому добавить, что случилось это в Мондесе, где козы и в особенности козлы почитались, где бог Пан изображался с лицом козы и с ногами козла и сам назывался Мендесом, то есть козлом, если к этому, далее, добавить, что это сочетание козла с женщиной считалось счастливым предзнаменованием - так, по крайней мере, переводят и объясняют многие и в самом деле неопределенное геродотовское выражение, - то не подлежит сомнению, что женщина исключительно из религиозного энтузиазма, то есть сверхгуманизма и сверхнатурализма, преодолела в себе эгоистическое и исключительное влечение женщины к соединению только с человеческой особью мужского пола; следовательно, из тех же мотивов, из каких Христос принес в жертву божественной бессмыслице веры свой человеческий разум, - "Я верю, потому что это нелепо", - она принесла в жертву священному козлу свою человеческую природу и свое человеческое достоинство.

К ЛЕКЦИИ ДЕВЯТОЙ.

(7) Впрочем, как известно, и христианская церковь принесла своей вере или, что то же, своему богу достаточное количество кровавых жертв. И если "христианское государство", а стало быть, и христианское уголовное судопроизводство является лишь креатурой христианской веры, то и по сей день христиане приносят своей вере, или - что, как сказано, одно и то же - своему богу, кровавые человеческие жертвы в лице каждого бедного грешника, которого они тащат на эшафот. Ведь известно же, судя, по крайней мере, по газетам, что "христианнейший" король прусский из одних только религиозных соображений отказался отменить смертную казнь!

(8) Когда, например, в 356 году в Риме свирепствовала заразная болезнь, то, как рассказывает Ливий в 5-й книге, устроено было впервые празднество "лектистерний", то есть обед богов, и праздновалось притом восемь дней, чтобы умилостивить богов. И эта щедрость распространялась не только на богов, но и на людей. Во всем городе были открыты двери, все предлагалось для общественного пользования, знакомые и незнакомые приглашались к столу, воздерживались от всяких процессов и споров, дружески беседовали даже с врагами, снимали с пленников их цепи. Когда же в 359 году в Рим пришло известие о том, что, наконец, после 10-летней осады взяты Веи, то по этому поводу, как рассказывает Ливий в той же книге, была такая чрезвычайная радость, что еще до решения сената все храмы были полны римских матерей, которые благодарили богов, и сенат распорядился, чтобы в течение 4-х дней в течение большего количества дней, чем в предыдущие войны - молились богам и благодарили их.

К ЛЕКЦИИ ОДИННАДЦАТОЙ.

(9) Так, ученый исследователь Э. Рет (Е. Roth) в согласии с моими собственными результатами, к которым я пришел только другим путем, говорит в уже указанном сочинении об египетском и зороастровском вероучениях: "Всем древним религиям обще то явление, что имена богов вначале были не чем иным, как простыми именами нарицательными, потому что они означали лишь вещи ветер, воду, огонь и т. п. - и понятие личного существа еще совсем с ними не было связано. Это понятие развилось лишь впоследствии и мало-помалу из тех свойств, которые приписывались божественному существу, и таким образом произошло его собственное имя от одного из тех прозвищ, которые первоначально прилагались в большом числе к божественному существу для обозначения его различных свойств. Чем ближе поэтому понятие бога стоит к своим исходным моментам, тем оно делается все более неопределенным, так что имя бога в конце концов растворяется в простом имени вещи или в слове, обозначающем свойство".

К ЛЕКЦИИ ДВЕНАДЦАТОЙ.

(10) Приведенная здесь цитата взята из примечаний Диониса Фоссия к сочинению Маймонида "Об идолопоклонстве". Тот смысл, в котором я ее здесь употребил, правда, не выражен там буквально, но если эту цитату сопоставить с другими, например с цитатами из книги Эйзенменгера о иудействе ^приведенными в "Сущности христианства", где буквально значится, что мир существует лишь ради иудейства, то. можно убедиться, что она имеет указанный смысл.

(11) Как нельзя вывести из монотеистического бога, как существа, от природы существенно отличного, многообразие природы и существующие вообще в ней различия, точно так же нельзя вывести из него в частности многообразие человеческой природы и существующие в ней различия с их последствием правом на существование различных религий. Из единства монотеистического существа, существующего в мыслях, следует лишь единство и одинаковость людей, а следовательно, и единство веры. Существующие в человеческой природе различия и ее многообразие, на которых основываются религиозная терпимость и индифферентизм, берут свое начало лишь из политеистического принципа чувственного воззрения. Что я не единственный человек, что кроме меня имеются еще и другие люди, это ведь говорит мне лишь чувство, лишь природа; внутренний же квакерский свет, бог, отличный от природы, сущность разума, отделенная от чувств, говорит мне лишь, что существую Я, один, и требует поэтому от другого человека, если бы таковой нашелся, чтобы он думал и верил, как Я, ибо перед реальностью монотеистического единства исчезает реальность различия, реальность другого, она лишь простая иллюзия чувств: "Все то, что не бог, есть ничто, то есть все то, что не есть Я, есть ничто". Если поэтому с верой в единого бога сочетается терпимость по отношению к инаковерующим, то в основе этого бога лежит многообразное и терпимое существо природы. "Натурализм, - говорит К. Ф. Бардт в своей "Оценке естественной религии" 1791 г., - по своей природе ведет к терпимости и свободе. Он ведь сам не что иное, как вера в субъективную истину" и так далее "Но сторонник положительной религии считает лишь свою веру истинной, потому что бог, мол, открыл ее ему, и не может, стало быть, равнодушно взирать на различия, потому что для него каждое различие есть отступление от того единственного, во что бог, как он полагает, приказал верить". "Могу ли я любить того, кого мои бог ненавидит и кого мои бог на веки вечные передал дьяволу?" Но что или кто является богом естественной религии? "Бог любви, который находит свое собственное блаженство в том, чтобы оказывать благодеяния своим созданиям и делать их счастливыми"... "Если бог есть любовь... в таком случае человеколюбец есть полное подобие бога". Но кто любит какое-либо существо, тот признает его индивидуальность. Кто любит цветы - любит все цветы, радуется их бесконечному разнообразию и дает каждому цветку то, что отвечает его индивидуальной природе. Но что является принципом, или причиной, этих бесконечных различий и индивидуальностей, раскрываемых перед нами чувствами? Природа, сущность которой и есть это разнообразие и индивидуальность, потому что она не духовное, то есть абстрактное, метафизическое, существо, как бог. Бог, разумеется, также изображается, как "бесконечное множество различий", но это множество заимствовано лишь от природы и ее воззрения. Что же такое, стало быть, бог естественной религии? Не что иное, как природа, но представленная в виде личного, чувствующего, благожелательного существа, не что иное, следовательно, как антропоморфизм природы. Должен я по этому поводу также заметить, что не только язычники, но и христиане - отнюдь не только пантеисты - постоянно соединяют природу с богом и даже их друг с другом отождествляют, то есть ставят природу на место бога. Вот несколько примеров. И. Барклай говорит в своем "Зерцале душ":

"В обычаях этих народов выступает богатство природы, которое дало возникнуть под покровом сходства внешних проявлений столь многим различным привычкам и направлениям воли". Даже Меланхтон в своей "Психологии" говорит о желчном пузыре: "Устрояющая природа его мудро спрятала", - и далее о легком: "...с какой целью природа расположила легкое вокруг сердца, можно усмотреть из его функций". И Эразм в своем "Собрании пословиц" объясняет выражение "сражаться с богами" таким образом: по примеру титанов сражаться с богами - значит противоборствовать природе?

К ЛЕКЦИИ ТРИНАДЦАТОЙ.

(12) Это особенно явствует из представления о смерти вообще, величайшем зле в глазах необразованного человека. Человек первоначально не знает, что такое смерть, и еще менее, какова ее причина. Человек - абсолютный эгоист; он не может себе мыслить отрицания своих желаний, и, следовательно, конца своей жизни, ибо он ведь хочет жить. Он вообще ничего не знает о природе, ничего о существе, отличном от человеческого существа и воли; как же мог бы он представить себе смерть как нечто естественное или даже необходимое? Смерть поэтому имеет для него человеческую, личную, произвольную причину; но смерть есть бедствие, некое зло, стало быть, причина ее есть зависть богов, не желающих человеку ни счастья, ни радости ("Ты завистлив, Гадес!" говорится в одной эпиграмме Эринны), или гнев богов из-за какого-нибудь причиненного им оскорбления (так, например, жители острова Тонга верят, по свидетельству В. Маринера в его книге "Известия об островах Дружбы, или островах Тонга", что всякая человеческая беда причинена богами за нерадение о религиозных обязанностях), или одна лишь злоба духов и людей, находящихся с ними в сношениях, волшебников. Луллы (в провинции Чако) приписывали, по свидетельству Шарлевуа (История Парагвая, т. 1), все болезни, за исключением ветряной оспы, злобе невидимого животного, не отличающегося, впрочем, от "духа"; чикиты же, по свидетельству того же Шарлевуа (т. 2), наоборот, верили, что женщины являются причиною всех болезней. У кафров если волшебник, повелевающий стихиями, не может вызвать дождя, то это значит, что в этом отсутствии дождя повинен какой-нибудь человек, который потом намечается волшебником и убивается (Ausland, май 1849). Так, например, кхандами в Гондване смерть приписывается магическим силам отдельных лиц и богов, ибо смерть согласно их вере не есть необходимый удел человека, который, собственно говоря, бессмертен (совсем как у христиан) и которого настигает смерть лишь в том случае, если он оскорбил какое-либо божество, либо если лица, желающие ему зла и располагающие сверхъестественными силами, причиняют ему смерть. Все, например, смертные случаи, происшедшие от нападения тигров, приписываются подобным лицам, потому что тигр согласно верованиям кхандов (а также и христиан, по крайней мере, правоверных) создан для пользы людей, но разгневанные боги или волшебники пользуются им для своих целей (Ausland, январь 1849 года). Из этих представлений о причине и существе смерти и всех других зол вытекают и человеческие жертвоприношения и все другие беды, которые человек причиняет себе и другим, побуждаемый религией. Разумеется, не только из них, потому что какое бесчисленное количество людей не истребляла только огнем и мечом одна лишь вера в бессмертие! Богу нравится смерть человека, то ли из зависти и чувства мести, то ли из какого другого личного побуждения, стало быть, надлежит в его честь и для его удовольствия убивать людей. Но всего очевиднее наслаждается кровью человека бог войны, ибо лишь от смерти врага зависит победа, милостивый подарок бога войны; неудивительно, стало быть, что этому богу в особенности приносили человеческие жертвы. Богу вообще доставляют удовольствие страдания и муки человека, каковы бы ни были причины этого, и, следовательно, для того, чтобы ему нравиться, чтобы завоевать его расположение, необходимо добровольными жертвами и муками предупредить недобровольные.

(13) Дословно, впрочем, в переводе А. Шлегеля, это значит: я есмь вечное время (le temps infail-lible согласно Вилькинсу во французском переводе 1787 года), я - всевидящая и всепожирающая смерть, я - начало будущего.

К ЛЕКЦИИ ЧЕТЫРНАДЦАТОЙ.

(14) "Ты согласен, стало быть, с бессмысленным мнением номиналистов, которые не признают никакой другой всеобщности, кроме понятий и имен? Да, но я полагаю, что я тем самым присоединяюсь к очень разумному мнению; ибо скажи, ради бога, ты, который признаешь общие сущности и притом признаешь их существующими, что ты воспринимаешь в мире, что не было бы единично? В высшей степени единичен бог (singulanssinius est deus), единичны все его существа, данный ангел, данное солнце, данный камень, короче говоря, нет ничего, что не было бы отдельным существом. Эта мысль, впрочем, встречается также и у других, например у Скалигера. Ты говоришь, что есть, например, человеческая природа, которая всеобща. Но в чем же выражается эта всеобщая природа? Я, по крайней мере, вижу данную человеческую природу Платона, данную человеческую природу Сократа, и всегда эти природы единичны. Если ты более проницателен, то скажи же мне, в чем ты усматриваешь другую, всеобщую природу? так как имеется много индивидуумов, говоришь ты, то имеется, стало быть, во всех них одна общая природа. Так? но как ты это доказываешь? Мне, по крайней мере, довольно, что я имею одну единичную, и тебе довольно, что бы ты ни говорил, одной единичной;

что касается меня, то я не вижу никакой природы, которая была бы нам обоим обща, которая была бы одна и та же в тебе и во мне. У тебя есть твое тело, твоя душа, твои отдельные части, твои дарования, у меня также есть мои собственные. Что же такое, следовательно, эта природа, которая одинакова во мне и в тебе?.. Ты говоришь, и притом с большим успехом: не присуща ли та же человеческая природа всем людям даже тогда, когда никто об этом не думает? Но та природа, которая и в самом деле присуща многим, не является ли она и в самом деле всеобщей? Я, разумеется, признаю, что человеческая природа присуща многим даже тогда, когда никто об этом не думает, но я при этом прибавляю, что она многообразна. Ты хотел сказать, что она одна, чтобы утверждать ее всеобщность, но я говорю, что она многообразна, чтобы утверждать существование отдельных натур... Скажи, пожалуйста, когда говорится: Платон - человек, есть ли в этом тезисе сам Платон человек или кто другой? Разумеется, не кто другой, как он сам; и точно так же, когда говорится: Сократ - человек, то человеком здесь является не кто другой, как Сократ сам или существо, от него отличное; так как поэтому человеческая природа является принадлежностью их обоих, то она не одного рода, а двух родов. Итак, возразишь ты мне, это пустая тавтология, когда говорят: Платон-человек, потому что это само говорит за себя. Я отвечаю, что каждое положение, чтобы быть истинным, должно быть идентичным, потому что ничего нельзя говорить такого о предмете, что не являлось бы им самим или не находилось бы в нем" (Гассенди, "Парадоксальные упражнения против Аристотеля"). Конечно, существует всеобщее, но поскольку оно существует, а не является простым мысленным существом, оно есть не всеобщее, а единичное, индивидуальное, так что можно с таким же правом сказать вместе с реалистами, что оно существует, как и с номиналистами, что его нет. Человечество существует в людях, каждый есть человек; но каждый есть особый, от других отличный, индивидуальный человек. И ты можешь лишь в мыслях, но не в действительности отделить то, чем я отличаюсь от других, от того, в чем я с ними схож, следовательно, индивидуальное от всеобщего, не превращая меня в ничто. Действительное есть абсолютное, неотличимое единство; во мне нет ни одной точки, ни одного атома, которые бы не были индивидуальны. Правильно говорит уже поэтому Лейбниц в своей схоластической диссертации "О природе индивидуума", что принцип индивидуации каждого индивидуума это вся его собственная сущность. То, что теологи говорят о боге, а именно, что в нем идентичны субъект и предикат, бытие и сущность, что о нем ничто не может быть сказано, кроме того, что он есть,-это поистине относится и к индивидуальности, к действительности. Но мышление отделяет то, в чем я схож с другими, от того, чем я от них отличаюсь, благодаря чему я индивидуум, следовательно, предикат от субъекта, имя прилагательное от имени существительного, и делает его самого существительным по той простой причине, что как для его природы - потому что индивидуум, субъект не может этого воспринять - так и для его назначения прилагательное есть главное. Поэтому и бог для абстрактного мышления есть главный предмет, главное существо, хотя, как я это показал в этих лекциях, как и в другом месте, он не что иное, как Thesaurus eruditionis scholasticae, Lexicon philosophi, Catholicon seu lexicon ex diversis rebus contractum, то есть собрание имен, имен прилагательных без существа, без материи, без субстанции, собрание, которое, несмотря на это, делается субстанцией - и притом высшей субстанцией. С точки зрения абстрактного, уже переполненного всеобщностями мышления, выведение общего из единичного представляется неразумным, бессмысленным, ибо с общим в мышлении соединяется понятие существенного и необходимого, с единичным же - понятие случайного, исключительного, безразличного. Мышление подводит, например, бесконечное множество друг с другом рядом лежащих песчинок под общее и коллективное понятие: песчаная куча. Образуя это понятие, я собираю одним взглядом песчинки в кучу, не делая между ними различия, и обозначаю в противоположность к этой куче, как будто бы она была нечто самостоятельное, песчинки, которые я в мыслях или руками одну за другой отбрасываю как отдельные, случайно тут находящиеся, несущественные, потому что они могут быть отброшены без того, чтобы куча перестала быть кучей. Но не являются ли и прочие песчинки кучи отдельными единицами? Что же такое куча, как не множество именно отдельных единиц? Не уничтожается ли она сама, если я отбрасыванию отдельных песчинок не ставлю никакого предела? Но где этот предел? Там, где мыслителю становится скучно возиться с единичными песчинками. Он одним произвольным прыжком перескакивает от песчинок к песчаной куче, то есть от отдельного к общему. Обще - бесконечное, абсолютное мысли, единично - бесконечное, абсолютное чувственности, действительности, ибо существует не только данное отдельное, но и все отдельное, но все отдельное неуловимо, ибо оно имеет свое бытие лишь в бесконечности времени и пространства. Ограничено данное место, но кроме него есть бесчисленное количество других мест, уничтожающих его ограниченность;

ограничено данное время, но этот предел его теряется в потоке прошлого и будущего времени. Но как мышление, по крайней мере абстрактное, устраняет этот предел? Качественным изменением понятий; оно ограниченности данного места противопоставляет вездесущность, то есть не пространственное бытие, ограниченности данного времени - вечность, то есть не временное бытие. Так мышление вообще без дальних слов перескакивает от отдельного к общему и делает его самостоятельным существом, от первого существенно отличным. "Люди гибнут, но человечество остается". В самом деле? Но где же остается человечество, если нет людей? Кто же, таким образом, те "люди, которые гибнут"? Те, кто уже умер и кто живет? Но кто же - человечество, которое остается? Грядущие люди. Но мышление или человек, когда он мыслит, принимает всюду, как это мы видим на данном примере, любую определенную сумму за всю сумму, нескольких индивидуумов за всех и ставит поэтому на место этих пропущенных будущих индивидуумов, с которыми он в мыслях уже разделался, покончил, родовое понятие, человечество. Голова есть палата представителей вселенной, родовое понятие - представитель, заместитель индивидуумов, которые в своей бесконечной действительности не находят себе места в голове. Но именно потому, что родовое понятие есть представитель индивидуумов и что мы при словах - индивидуумы, отдельные - думаем лишь о тех или других отдельных, нам представляется - по крайней мере, в том случае, если мы имеем голову, переполненную родовыми понятиями, и воззрение действительности нам стало чуждым - как нельзя более естественным и разумным выводить отдельное из общего, то есть действительное из абстрактного, сущее из мыслимого, природу из бога. Тем не менее с этим выведением дело обстоит таким же образом, как со средневековой государственно-правовой фикцией, которая делает верхушку государства его фундаментом, согласно которой император, ведь император есть родовое понятие в области политики, в Риме только император назывался и был общественным лицом, остальные все были лицами частными, - император есть источник и основа всякого права, всякой власти, всякого благородства, тогда как первоначально или согласно действительной истории происхождения имело место как раз обратное: "власть масс", то есть по понятиям старых времен - "власть свободных людей", предшествовала монархическому принципу.

(15) При мышлении и высказывании, когда уже ради одной преемственности мыслей целое разрывают на части, коим придают самостоятельное существование, когда у индивидуума вырывают желудок из тела, сердце из груди, мозг из головы, когда образуется застывшая идея изолированной индивидуальности, то есть простого призрака, продукта схоластической мысли, - возможно, разумеется, и обратное, а именно, чтобы индивидуум имел своей предпосылкой общее понятие; ибо что такое индивидуум без содержания, без качеств, талантов или сил, которые делают человека человеком, но которые мы в мыслях об индивидууме различаем и делаем самостоятельными, как родовые понятия? То же, что нож, от которого при абстрагировании взяли прочь клинок. Конечно, идея или дело, ради которого я живу, не гибнет вместе со мною; конечно, разум не перестает существовать, если я перестаю думать, но лишь потому, что другие индивидуумы подхватывают это дело, другие индивидуумы думают вместо меня. "Индивидуумы меняются, интересы остаются", но только потому, что другие имеют тот же интерес, что и я, и так же, как и я, хотят быть образованными, свободными, счастливыми людьми.

К ЛЕКЦИИ ШЕСТНАДЦАТОЙ.

(16) О моих в этих лекциях высказанных политических взглядах только следующее коротенькое замечание. Уже Аристотель в своей "Политике", трактующей почти все вопросы современности, но, как это само собою разумеется, трактующей их в духе древнего мира, говорит, что нужно быть не только знакомым с лучшим государственным устройством, но и знать, для каких людей оно годится, ибо и лучшее не для всех подходит. Если поэтому мне указывают с исторической, то есть связанной с временем и пространством, точки зрения на конституционную монархию, разумеется на истинную, как на единственно для нас подходящую, возможную и потому разумную государственную форму, то я с этим вполне согласен. Если же независимо от пространства и времени, то есть данного определенного времени (и тысячелетия являются определенным временем), данного определенного места (ведь и Европа есть только место, точка в мире), монархию изображают как единственно или абсолютно разумную государственную форму, то я протестую против этого и утверждаю, что в гораздо большей степени республика, разумеется демократическая, является той государственной формой, которая непосредственно представляется разуму, как соответствующая человеческому существу и, следовательно, истинная, что конституционная монархия есть птолемеевская, республика же - коперниковская система политики и что поэтому в будущем человечества Коперник так же победит Птолемея в политике, как он его уже победил в астрономии, хотя некогда птолемеевская система мира также выдавалась философами и учеными за непоколебимую "научную истину".

К ЛЕКЦИИ ДВАДЦАТОЙ.

(17) То же самое относится впрочем не только к язычникам, но и к древним израильтянам. Когда даниты отняли у Михея его идола, он вслед им крикнул: "Вы взяли моих богов (или согласно другим - моего бога), которых я сделал". Впрочем, отнюдь не один только скульптор (пластический делатель изображений), но и - и притом в особенности духовный - делатель изображений - поэт - есть делатель богов. Достаточно вспомнить только Гомера и Гезиода! Овидий в четвертой книге своих писем с Понта говорит буквально следующее:

"Боги делаются также в стихах (или при помощи стихов) (или поэтами)". Di quoque carminibiis (si fas esfc dicere) fiunfc. Когда утверждают, что религиозный человек почитает не самое изображение или самую статую как бога, но лишь бога в них, то это различение лишь в той мере обосновано, что бог существует также и вне статуи и изображения, а именно в голове, в духовном мире религиозного человека, лишь в той мере, стало быть, в какой вообще существует различие между существом, как существом чувственным, действительным, и им же, как существом представленным, духовным. Но вне этого это различение лишено основания. То именно, в чем человек почитает бога, есть его истинный, действительный бог; бог же, имеющий свое бытие над этим и вне этого, есть лишь призрак представления. Так, протестантизм, по крайней мере старый, ортодоксальный, находит и почитает бога в Библии, то есть он почитает Библию как бога. Протестант почитает, разумеется, не книгу, как книгу, подобно тому, как король ашантиев в Африке почитал Коран, хотя и не понимал в нем ни слова; он почитает ее содержание, слово божие, то слово, в котором бог высказал свое существо; но ведь это слово существует, по крайней мере не искаженное, только в Библии. Слово божие есть и божья мысль, божья воля, божье мнение, - следовательно, божье существо; содержание священного писания поэтому есть содержание существа божьего. "Нужно сделать все, - говорит Лютер в своей проповеди, которую он держал в пасхальный понедельник 1530 вода в Кобурге, - чтобы мы знали пользу и употребление писания, а именно, чтобы мы знали, что оно есть свидетельство во всех своих частях о Христе и к тому же высшее свидетельство, далеко превосходящее все знамения и чудеса, как на это указывает Христос в притче о богатом (Лука, 16, 29-31): у них Моисей и пророки, и если они и им не верят, то воистину они еще много меньше поверят, если бы кто из мертвых воскрес. Мертведы могут нас обмануть, но этого не может сделать писание. Вот это-то обстоятельство и заставляет нас так высоко ценить писание, и притом Христос сам считает его в данном случае лучшим свидетельством. Следовательно, он хотел сказать: вы читаете пророков и все же не верите? Правда, это бумага и чернила, и тем не менее это самое важное свидетельство. Так и Христос больше считает нужным ссылаться на него, чем на свое появление" и так далее Кто же после этого станет удивляться тому, что в протестантской церкви "сила божественного слова", или "божественная сила священного писания", сделалась главным предметом теологических споров, что препирались всячески из-за "моральной, естественной, сверхъестественной, физической, сходной с физической, объективной, субъективной силы божественного слова", например, учили тому, что "божественная и сверхъестественная сила, которой человек просвещается и обращается в истинную веру, находится не возле священного писания, а в нем самом (поп adesse scripturae, sed inesse) и что человек обращается в веру не силой, сосуществующей с писанием, а силой, существующей в самом писании (И. Р. Шлегель, История церкви восемнадцатого века), что определенно утверждалась божественность священного писания. Так, генеральный суперинтендент и старший пастор Г. Нитше написал в первой четверти восемнадцатого века две книги на тему о том, является ли священное писание самим богом.

(18) Разумеется, бог, как уже достаточно было показано, есть также и образ природы, ее запечатленное в образе существо, - природа ведь есть первый, первоначальный предмет религии, остающийся ее постоянной основой, но человек, и именно стоящий на точке зрения религии, воображает, представляет себе природу лишь по мерке своего собственного существа, так что запечатленное в образе существо природы есть лишь опредмеченное существо человека.

К ЛЕКЦИИ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЙ.

(19 Для горения необходима, разумеется, температура, различная соответственно различию горю чего материала, но и для поэзии нужна определенная температура, меняющаяся соответственно индивидуальным различиям, - внутренняя и внешняя теплота, чтобы вызвать огонь воодушевления. Когда мы воспламеняемся духовно, мы воспламеняемся и физически; нам бывает жарко и при спокойном положении в холодной комнате. И, наоборот, физический огонь вызывает также поэтический. Там, где кровь стынет от холода, не бьется и пульс поэзии.

(20) "К фантастическим видениям лихорадочного больного, - говорит Г. Банкрофт в своей "Истории Соединенных Штатов Америки", - прислушивается целая деревня или целое племя, и вся нация скорее отдала бы и свой урожай, и свои драгоценные меха, и свою охотничью добычу, и все прочее, чем воспротивилась бы исполнению сна. Сон должен быть выполнен, хотя бы он потребовал, чтобы женщины отдавались всем и каждому. Вера в мир духов, раскрывающийся через сновидения (вернее: вера в сновидения, которые представлялись человеку как духи, боги, сверхчеловеческие существа), была всеобща. На Верхнем Озере племяннику одной индианки приснилось, что он видит французскую собаку, и женщина среди зимы отправилась за 400 верст снежного пути, чтобы достать такую собаку". Что за героизм! А между тем он был вызван только сновидением!

(21) Так и в неоднократно упоминавшейся "Истории Парагвая" Гуараниса рассказывается, что часто люди умирали из одного страха перед волшебством. Жители Бразилии также "до такой степени боятся злых духов, что некоторые из них умирали при виде представившегося им привидения" (Бастхольм, Исторические данные к вопросу об изучении человека в его диком и неразвитом состоянии, 4 часть).

К ЛЕКЦИИ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЙ.

(22) (Стр. 716). Бог выполняет то, что человек желает; он есть существо, отвечающее желаниям человека; он отличается от желания лишь тем, что в нем является действительностью то, что в том есть лишь возможность; он сам есть исполненное или близкое к исполнению желание, или опредмеченное и ставшее действительностью существо желания. Кедворт спрашивает в своей "Интеллектуальной системе": "Если нет бога, то откуда же происходит, что все люди хотят иметь бога?" Но следует скорее спросить наоборот: если бог есть, то почему и зачем людям его еще желать? То, что есть, не составляет предмет желания; желание, чтобы был бог, есть как раз доказательство того, что его нет. "У них (богов), - говорит греческий поэт (Пиндар) у Плутарха, - нет болезней, они не стареют, они не знают труда, они избавлены от переправы через Ахерон". Можно ли отчетливее выразить, что боги - это желания людей? "Ничего, - говорит Веллей Патеркул, - не могут люди желать от богов, ничего боги не могут людям дать... чего бы Август... не предоставил Римскому государству". "То, что подлежит изучению, - говорит Софокл (Плутарх, О счастии), - то я изучаю; что может быть найдено, я ищу; то, чего можно желать (или желанное, достойное желания), я испрашиваю у богов". "У Анны не было детей, господь замкнул ее чрево", то есть она была бесплодна. "Тогда встала Анна и молилась господу: если ты своей служанке дашь сына, то я на всю жизнь отдам его господу. И бог внял ей. Господь исполнил мою просьбу, с которой я к нему обращалась. Она забеременела и родила сына, и назвала его Самуилом", - то есть испрошенным у бога, Theaiteton, как Иосиф переводит Самуила (Клерикус, Комментарий к Самуилу). Клерикус замечает к этому месту, что когда идет речь о словах: "господь замкнул ее чрево", не приходится думать о чуде, то есть об особенном действии всемогущества божьего, что, следовательно, и раскрытие ее чрева не было чудом. Однако что же такое бог, что такое молитва, если они не имеют другой силы и другого предназначения, как развивать уже сформированные природные зародыши? Вера не позволяет вдаваться ни в какие анатомически-физиологические вопросы и исследования. Согласно вере бог или божественная сила молитвы, сила благочестивого желания, была причиной беременности Анны. Бог, который не способен ничего создать, который может лишь высидеть яйца, снесенные натурализмом, не есть бог. Бог в такой же мере стоит над природой, он так же свободен, так же мало связан анатомически-физиологическими условиями, как и желание, как и фантазия человека. Одиссей - чтобы привести еще несколько примеров и доказательств связи между богом и желанием - говорит Эсмею: "Да даруют тебе, друг, Зевс и другие бессмертные боги то, что ты всего больше желаешь, за то, что ты меня так хорошо принимаешь". А в двадцать первой песне Одиссеи коровник говорит Одиссею: "Отец Зевс, о, если бы ты исполнил желание, и герой вернулся бы, и ему указывал бы путь бессмертный!". Юпитер в овидиевых Фастах говорит беотийскому крестьянину Гириею, гостеприимно угостившему его вместе с его братом Нептуном и с Меркурием: "Если у тебя есть какое-нибудь пожелание, говори; ты все получишь, или все тебе будет дано". Старец ответил: "У меня была дорогая супруга, но сейчас ее покрывает земля. Я поклялся вашим именем не касаться никакой женщины, кроме нее. Я держу свое слово, но мое сердце раздвоено, я охотно бы сделался отцом и не хочу сделаться супругом". Боги сообща исполнили его желание: они помочились в бычачью кожу, и из божественной мочи по прошествии десяти лун произошел маленький мальчик. Если мы оставим в стороне водянистые дополнения к этой басне, то она говорит нам то же самое, что при подобных же обстоятельствах говорит и Ветхий завет: "Есть ли для Господа что невозможное?", то есть, есть ли что невозможное для силы воображения человеческого сердца и желания?

К ЛЕКЦИИ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕЙ.

(23) Я не могу удержаться от того, чтобы не включить в эти примечания в высшей степени интересный по своей простоте и искренности индусский гимн к воде из Ригведы (Статья Кольбрука о священном писании индусов. Перев. Л. Полея, с приложением отрывков из древнейшей религиозной поэзии индусов). "Воды, богини, напояющие коров, вас призываю я; мы должны приносить жертвы рекам. В воде заключено бессмертие (нектар), в воде -целительная сила; вы, жрецы, неустанно славьте воду! Сома возвестил мне, что в воде все целительные средства, что Агни (огонь) все осчастливливает и что вода все исцеляет. Воды! Пропитайте мое тело целебными средствами, уничтожающими болезни, чтобы я мог долго еще созерцать свет солнца. Воды! Возьмите от меня прочь все, что есть злого во мне, насилия, которые я совершил, проклятия и ложь, которые я произнес. Сегодня я почтил воды, я соединился (купаясь) с сущностью воды. Приди ты, Агни, наделенный водою, окружи меня блеском!"

К ЛЕКЦИИ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЙ.

(24) Поскольку родители - существа частные, боги же - публичные, касающиеся и охватывающие все государство, всех граждан, то, конечно, первые стоят ниже вторых, ибо дом или семейство (то есть то или другое семейство) может, как говорит Валерий Максим, быть уничтожено без того, чтобы государство погибло, между тем как гибель города или государства необходимо ведет за собою гибель всех пенатов. Поэтому в ряду обязанностей Цицерон уделяет обязанностям по отношению к богам первое место, обязанностям по отношению к отечеству- второе, обязанностям по отношению к родителям третье. Но различие в чине или ранге не составляет различия по существу. Кроме того, первое в шкале мыслей не есть первое в шкале природы. Источник святости отечества есть святость собственного очага, пенатов, отцов, а источник святости богов - святость отечества, ибо ведь главная основа их почитания та, что они боги отечества, что они di romani (римские боги), но прежде, чем возник Рим, не было и римских богов. "Что более неприкосновенно, - говорит Цицерон, или автор "Речи про себя", - что во всякой религии более охраняется, как не дом каждого гражданина?.. Это убежище так неприкосновенно, что никому не дозволено кого-либо вырвать из него". Какой контраст между этим преклонением языческого государства перед святостью домашнего права и той грубостью, тем бесстыдством, с которым христианское государство и к тому же на основании самых легких подозрений, врывается в дом, как вор, и тащит хозяина дома в тюрьму.

К ЛЕКЦИИ ДВАДЦАТЬ ПЯТОЙ.

(25) Так как древние язычники и, в частности, греки смотрели на все не только телесные, но и духовные блага и силы, как на богов или на дары богов, и сознавали, что без добродетели и рассудка или мудрости нет счастья ("пагубна, - говорит, например, Гезиод, - для бедного смертного несправедливость", и также Солон:

"я хочу, конечно, иметь богатства, но не несправедливым путем"), то предметами их желаний и молитв были не только материальные, но и духовные блага. Ведь начинают же поэты свои песни постоянно молитвами, обращенными к богам! Впрочем, они не знают добродетели, независимой от внешних благ, отсюда и жалоба поэтов на несчастье бедности, так как она портит людей, понуждает их к низкому образу мыслей и действий ("о, Плутос (богатство)! прекраснейший и любезнейший из богов, - говорится, например, у Феогнида, - с твоей помощью, если я теперь и плох, я буду хорошим человеком"), и точно так же они не знают и счастья, независимого от телесных благ. Так, в одной греческой застольной песне-молитве, обращенной к Гигиене, богине здоровья, говорится: "Без тебя никто не счастлив!". И даже Аристотель еще не знает добродетели и счастья, независимых от внешних "временных благ".

(26) Правда, язычники обожествляли и бедность, несчастье, болезнь. Различие лишь в том, что хорошее есть нечто желанное, а худое или злое нечто проклинаемое. Так, у Феогнида, например, говорится:

"О, жалкая бедность! Отчего ты не хочешь уйти к другому человеку, отчего ты любишь меня против моей воли? Уйди же от меня!"

(27) Так как я в "Сущности христианства" и в других своих сочинениях не морализировал, не подымал воя по поводу греха и даже не посвятил ему особой главы с точным обозначением его имени в заголовке, то мои критики меня упрекнули в том, что я не понял христианства. Но, как и в других кардинальных вопросах, - это, разумеется, представляет собою утверждение без доказательства, но у меня нет ни времени, ни охоты для подобного рода доказательств, для несущественной и беспредметной критики, - как, следовательно, и в других кардинальных вопросах мои остроумные противники мне поставили в упрек как раз мой правильный взгляд и мой такт, так и в данном вопросе. Против моей воли разросшееся примечание к этому примечанию см. в конце, после э 28. Как добродетель, или мораль, не является сама по себе целью и предметом христианской любви, так же точно и порок, или грех, не есть сам по себе предмет христианской ненависти. Бог есть цель христианина; но бог не есть - или, по крайней мере, есть не только моральное существо;

только моральное существо есть голая абстракция, голое понятие, а понятие не имеет существования. Бог же согласно вере есть существо существующее, действительное существо. Бог, разумеется, свят, добр, безгрешен; он понимает свою моральную доброту или совершенство, но лишь потому, что он есть совокупность всех благ; он ведь не что иное, как олицетворенное и опредмеченное существо силы воображения, наделенный и украшенный всеми сокровищами, всеми благами и совершенством природы и человечества. Моральное совершенство в боге есть не кантовская добродетель, не добродетель в противоречии со склонностью, с влечением к счастью;

бог как совокупность всех благ есть блаженство; кто поэтому имеет бога своей целью, тот, конечно, имеет своей целью безгрешность, моральное совершенство, но в то же время - непосредственно и неотделимо - и блаженство. Когда я, - говорит, например, Августин в 10-й книге своей "Исповеди", -когда я тебя, моего бога, ищу, я ищу блаженной жизни. Бог у христиан означает высшее благо, но точно так же и vita aeterna - вечная или блаженная жизнь - означает высшее благо. Христианин никоим образом не отвергает один только грех, или грех сам по себе, но он отвергает в то же время и его условия, его причины, его сообщников, отвергает все соотношение вещей, при котором грех является необходимым звеном:

мир, природу, плоть. Грех ли любить женщину? Нет; и однако на небе, этой цели христианских желаний, нет такой любви. Грех ли еда и питье? Нет; но это - нечто не божественное, поэтому исключенное из идеала христианства. Сущность христианства, как я его совершенно верно философски обозначил в сочинении, носящем этот заголовок, есть субъективность в хорошем и худом смысле этого слова - субъективность, то есть душа или личность человека, избавленная от пределов, поставленных природой, и тем самым, разумеется, освобожденная от радостей, но также и от тягот плоти или, вернее, обожествленное, неограниченное, сверхъестественное влечение к счастью.

К ЛЕКЦИИ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЙ.

(28) Так, например, одна старинная христианская книга духовных песнопений говорит: "Хочешь ты меня положить на одр болезни? Я хочу. Должен ли я быть в нужде? Я хочу... И предашь ты меня смерти? Я хочу. Да исполнится твоя воля, о боже! Хочешь ты меня иметь на небе? Господи, это есть исполнение всех моих желаний. Должен ли я затем отправиться в ад? Я знаю, господи, это не есть твое желание. Что твоя воля этого не должна желать, того пожелала смерть твоего сына". В другом песнопении Хр. Тиция значится:

"Помощь, которую он отложил, он еще не отменил; если он не помогает в любой момент, то он помогает, когда это нужно". "Ни одно несчастье, говорится в другом песнопении, - не длится вечно; оно, наконец, прекращается". И в другом: "Как богу угодно, так пусть и будет, я оставляю заботы птичкам. Если сегодня ко мне в дом не придет счастье, оно будет у меня завтра. Что мне уготовано, то останется неприкосновенным, хотя бы оно исполнением затянулось; благодари бога с усердием; что должно быть, то будет. Он мое счастье устроит".

А в одном песнопении Н. Германа говорится: "Будь предан господу богу, пусть он делает, как ему угодно, ему ничто не нравится, что нам не было бы полезно, он нам всем хочет всего доброго". Наконец, в песнопении П. Гергарда: "Страдания христиан имеют благостный смысл; кто здесь временно плакал, не будет жаловаться вечно, его ожидает совершенная радость в саду Христа, которому одному известна его жизнь".

(К примеч. (27)). Всякая антикритика бесполезна, скучна, противна, потому что критики в своем старании не попять писателя, а опровергнуть его принимают видимость за сущность, без критики делают словесное существенным, местное - универсальным, частное - характерным, временное - постоянным, относительное - безусловным, связывают то, что друг к другу не относится, необходимо же связанное разъединяют - словом, все перемешивают произвольно и в беспорядке и поэтому предоставляют антикритике не философскую, а лишь филологическую работу по толкованию цитат. Критики возлагают на автора обязанность научить их чтению, прежде всего чтению книг, написанных с умом; ибо остроумная манера писать состоит между прочим в том, что она предполагает ум и в читателе, что она не говорит всего, что она предоставляет читателю самому сказать себе о тех взаимоотношениях, условиях и ограничениях, при которых данное положение только и имеет значение и может быть мыслимо. Если поэтому читатель из тупости ли или из желания во что бы то ни стало раскритиковать автора не заполнит эти пробелы, эти пустые промежутки, если он самодеятельно не восполнит автора, если все его понимание и рассудок направлены лишь против него, но не за него, то неудивительно, что сочинение, и без того беззащитное, уничтожается до конца критическим произволом. Так, чтобы подтвердить это мое суждение несколькими образчиками, я укажу на профессора Шадена, который существенным, окончательным исходным пунктом своей критики моего "понятия мышления" делает один момент в моем развитии - одну рецензию от 1838 года, а затем сочетает его, но самым произвольным и некритическим образом с положениями противоположного содержания из моих позднейших сочинений. Чем является, например, на стр. 47, параграф 24-й из "Основных положений", который начинается словами: "Правда, еще считается признанным, что душа ощущает тождественность с самой собой"? Органическим посредствующим звеном между мыслями 1838 года и позднейшими "дополнениями, которые выявляют себя как нечто во всех отношениях удивительное и в большей или меньшей степени противоречащее прежним определениям", является прежде всего частью прямая, частью косвенная критика упомянутой рецензии и ее точки зрения в статье "Против дуализма", где я устанавливаю психологический генезис представлений о сверхчувственности, о нематериальности души, где я объясняю, как происходит то, что человек не может согласовать действие мысли с действием мозга; далее, доказательство, подтверждаемое бесчисленными примерами, что сверхчувственное существо есть не что иное, как нечувственное (отвлеченное или воображаемое) чувственное; наконец, темой всех моих позднейших сочинении является человек как субъект мышления, тогда как прежде мышление само было для меня субъектом и рассматривалось мною как нечто самодовлеющее. Но через все эти посредствующие звенья мой некритический критик перескакивает, абстрагирует себе из нескольких произвольно подобранных положений противоположность между духом и материей, и строит вслед за тем на этой основе воздушный замок своей критики, производимой им над "понятием мышления". Столь же произвольна и некритична и его критика "понятия бытия". Так, например, он говорит:

бытие "превращается (у Ф.) в тень... принижается до одной части мыслящего, до его яйности. Неудержимо необходимым становится тезис: "материю нельзя упразднить, не упразднив разума, нельзя признать, не признав разума". Боже, как подходит сюда это положение! Ведь это - лишь обобщенный исторический факт. И как из него вывести растворение бытия в мышлении? "Правда, еще говорят, - продолжает критик, - быть - значит быть предметом", но при этом тотчас же прибавляет: - Следовательно, бытие предполагает наличность сознания. Нечто есть действительное нечто лишь как объект сознания... Следовательно, сознание есть мерило всякого существования". Как может "добросовестный" критик просмотреть, что это положение есть критика фихтевского идеализма, потому что сейчас же в следующей фразе значится: "так, в идеализме осуществляется сущность теологии!". До какой степени вся его критика не попадает в цель, видно, впрочем, уже из того, что он содержание моих сочинений сводит к абстрактным понятиям бытия и мышления, тогда как с моей точки зрения вся философия о мышлении без мыслящего существа, о бытии без сущего существа, раскрываемого только чувством, - вся философия вообще, которая берет вещи не in flagrant!, есть пустая и бесплодная спекуляция; я ведь определенно на место бытия ставлю природу, на место мышления - человека, и точно также не абстрактную, а драматическую психологию, то есть психологию в соединении с предметами, в которых психика человека выявляется во всей своей полноте, - следовательно, лишь в своих предметных выражениях, в своих действиях. Господин фон-Шаден, наверное, убежден, что он меня опроверг, по крайней мере раскритиковал; я же говорю ему, что он обо мне фантазировал и притом очень дико. Еще несколько слов о "критике" господина профессора Шаллера. И на эту "критику", если бы я захотел заняться настоящей антикритикой, я мог бы ответить филологическим расчленением моих собственных сочинений, ибо ее автор дал до такой степени мало соответствующую истине оценку даже моего формального существа, что всегда верно лишь то, что противоположно всем его суждениям и построениям, и в своей мелочно-критической злобе идет так далеко, что отрицает или во всяком случае порицает даже самые простые и очевидные положения, являющиеся лишь выраженными в словах историческими фактами, как, например, тот факт, что естественная религия есть первоначальная религия. Однако я оставляю в стороне все отдельные упреки, все противоречия, все бессмысленное, что мой критик частью выводит из моих мыслей, частью находит непосредственно в них выраженным. Я выдвигаю лишь один пункт, но это кардинальный пункт, вокруг которого все вертится. Это - понятие индивидуума. Существенное различие между моей точкой зрения и точкой зрения, представленной моим критиком, заключается в следующем: он отличает род или общее от индивидуума, противопоставляет ему общее как само себя полагающее, то есть самостоятельное, объективное существо, поэтому индивидуум для него есть отрицательное, конечное, относительное, случайное, стало быть, позиция индивидуума есть позиция "произвола, безнравственности, софистики"; я же отождествляю род с индивидуумом, индивидуализирую общее, но поэтому обобщаю индивидуума, то есть расширяю понятие индивидуума, так что индивидуум для меня есть истинное, абсолютное существо. С точки зрения г. Шаллера, человек или индивидуум имеет в себе "самое себя полагающую, в себе необходимую общность", благодаря чему он может практически и теоретически выйти за собственные пределы; имеет "принципиальную общность "Я", являющуюся основой речи, "существенную общность, при посредстве которой он выводится за границы своих индивидуальных наклонностей", при посредстве которой он преодолевает свой "индивидуальный произвол", как, например, в нравственности; благодаря чему индивидуум, как, например, "при художественном воодушевлении увлекается идеей, а не своими собственными индивидуальными представлениями", благодаря чему, например, в знании мои мысли "являются не только моими, но и выражают сущность, представляют собой энергию опосредствования". Мы имеем здесь, следовательно, два существа в человеке:

общее и индивидуальное, тогда как, по моему мнению, индивидуальность охватывает всего человека, сущность человека - одна, общая сущность сама есть сущность индивидуальная. Правда, человек в самом себе делает различия он ведь сам явственно состоит из отличающихся Друг от друга и даже противоположных органов и сил, - но то, что он в самом себе отличает, в такой же мере принадлежит к его индивидуальности, в такой же мере является составной частью ее, как и то, от чего он это отличает. Если я борюсь с какой-либо наклонностью, то разве та сила, при помощи которой я борюсь, не является в такой же мере силою моей индивидуальности, как и моя наклонность, только силой особого рода? Выражение: выйти за свои пределы, преодолеть самого себя, находит себе объяснение в других выражениях, как-то: превзойти самого себя. Может ли, в самом деле, индивидуум превзойти самого себя? Не есть ли это превосходящее лишь моя, только теперь созревшая, развившаяся, индивидуальная сила или способность? Но большинство людей превращают слова в сущности. Голова, местопребывание интеллекта, есть нечто совершенно иное, чем живот, местопребывание материальных страстей и потребностей. Но распространяется ли мое существо лишь до пупка, а не до головы? Есть ли только содержание моего чрева содержание моей индивидуальности? Разве я в голове уже больше не я? Не обнаруживается ли мое я более всего там? Разве мышление не есть индивидуальная деятельность, "индивидуальное состояние"? Почему же в таком случае оно заставляет меня так напрягаться? Не является ли голова мыслителя, то есть человека, который делает индивидуальную деятельность мышления своей главной и характерной для него задачей, отличной от не мыслящей головы? Или вы, г. профессор, быть может, полагаете, что Фихте философствовал в противоречии со своей индивидуальной наклонностью, что Гете и Рафаэль творили в противоречии с их индивидуальными наклонностями? Но что же делает художника художником, как не то, что его индивидуальные наклонности, представления и воззрения являются художественными? И что же такое идея художника, которой он вдохновляется, как не "более или менее неопределенный образ другого индивидуума", то есть в данном случае произведения искусства, "или другого индивидуального состояния" искусства? Что же представляют собою вообще "индивидуальные наклонности и представления"? Это - представления и наклонности, не принадлежащие к данной профессии, к данной точке зрения, к данному делу, но являющиеся такими же существенными, такими же положительными, как и другие. Я сочиняю, например, стихотворение в возвышенном духе, тогда как мне за это время приходят в голову различные комические сцены, к которым я вообще питаю особую склонность, и нарушают мой творческий полет; это - представления "индивидуальные", которые я должен держать от себя вдалеке, устранять, если я хочу выполнить свою задачу; но они перестают ими быть, как только я их самих делаю предметом особого произведения искусства, как только я уделяю им надлежащее место.

Перед нами - живописец; для него в его искусстве заключается основа и опора его материального и духовного или морального существования; но кроме этого призвания, этой, так сказать, супруги, выбранной им по склонности и общественно признанной, имеет он и другие влечения; он также и любитель музыки, верховой езды, охоты и так далее; из-за них он пренебрегает своим подлинным искусством и тем губит себя и свою семью. Эти влечения в данном случае являются, конечно, "индивидуальными наклонностями"; но разве они сами по себе заслуживают отвержения? Разве не имеют они признанного, объективного существования в других индивидуумах? Разве нет наездников, музыкантов, охотников по призванию и профессии? Одна из служанок застает случайно открытой шкатулку с драгоценными украшениями своей госпожи; она видит там массу ценных колец; у нее вырывается восклицание: ах! если бы я только могла свои лишенные украшений пальцы украсить столь чудесно. Соблазнительный случаи превращает желание в действие - бедняга крадет и попадает в тюремный рабочий дом. Является ли эта склонность к драгоценному камню или золотому кольцу сама по себе "индивидуальной" и - что то же самое с точки зрения наших спекулятивных философов - подлежащей преодолению, греховной, наказуемой? Нет; потому что та же склонность у владелицы драгоценностей считается правомерной, причем предмет этой склонности признается неприкосновенною собственностью. Сквозь золото и драгоценные камни, которыми украшена корона главы государства, мы видим "индивидуальную наклонность" несчастной служанки к нарядам и украшениям в виде "всеобщей страсти". Каждый человек вообще имеет массу желаний, наклонностей, вожделений, которым он не может позволить проявиться, потому что они находятся в противоречии с его общественным существом, с его профессией, с его существованием, с его положением, желаний и наклонностей, которые ведут поэтому у него эфемерное, микроскопическое, сперматозоидное существование, ибо у него для их удовлетворения не достает пространства и времени или других средств, но которые у других индивидуумов играют весьма значительную роль. Но умозаключение, делаемое из отрицания этих желаний и наклонностей к "самое себя полагающей общности", к чистому призраку без наклонностей, без желаний, без индивидуальности, есть не что иное, как старый, лишь прикрытый логическими формулами или фразами дуалистический и фантастический скачок или умозаключение от мира к не мирскому существу, от материи к нематериальному, от тела - к существу, лишенному телесности, потому что существо, которому я приношу в жертву эти наклонности и желания, есть само не что иное, как индивидуальная или даже самая, что ни на есть, индивидуальная наклонность и самое, что ни на есть, индивидуальное призвание, которым я оказал предпочтение перед другими, развив его усердием и упражнением до высоты мастерства и доведя до общественного признания; различие вообще между "индивидуальным" и общим - относительно, неуловимо, причем то, что во мне является частным лицом, в других есть лицо общественное, общее. Не были ли вы сами, г-н профессор, раньше приват-доцентом? Но что такое приват-доцент? Индивидуум, желанию которого преподавать университетские "власти" из ученого чванства и высокомерия не хотят дать осуществиться как незаконной "индивидуальной склонности"? Но вы теперь, слава богу, профессор, и ваша прежняя частная склонность стала теперь для вас даже служебной обязанностью, "нравственной необходимостью". Но какая же разница между "тогда" и "теперь"? Как профессор не хочет ничего знать о том, что он был некогда приват-доцентом, так же точно и обязанность, однажды отделившись от жизни и взобравшись на кафедру абстрактной морали, не хочет знать того, что она произошла из "индивидуальной склонности" человека. Откуда же, в самом деле, ведет свое происхождение, например, закон, а следовательно, и обязанность не убивать? От "категорического императива"? Да, но этот категорический императив гласит:

я не хочу умереть, я хочу жить, и то, что я хочу, то ты - должен, а именно: оставить меня жить. Откуда закон, а следовательно, и обязанность не красть? От самополагающейся общности? Почему бы не от самосадящегося зада? Владеть (besitzen) - значит на чем-нибудь сидеть (sitzen), а сидеть нельзя, не имея седалища. Ты не должен красть - означает на самом деле не что иное, как то, что ты не должен вырывать сидение из-под моей индивидуальной склонности и произвола, безразлично, есть ли это сиденье софа или соломенный мешок, королевский трон или папский ночной горшок, ты не должен воровать его из-под моего зада, этого последнего аргумента и фундамента права собственности! Откуда происходит то, что в немецких законах охота играет такую важную роль, что кража или убийство прирученного оленя карается строже, чем убийство раба? Из "индивидуальной склонности" немцев к охоте. Но что является несправедливым, варварским в германских законах об охоте? Склонность к охоте? Нет! Но то, что важные господа признают лишь собственную склонность законной властью, у всех же остальных они ту же склонность осуждают как лишь индивидуальную, в духе наших философов. "Князья и дворяне, - говорит Себ. Мюнстер в немецкой истории Вирта, - все увлекаются охотой и полагают, что она принадлежит им одним в силу давнего обычая и дарованной свободы, но другим они запрещают под угрозой лишения глаз охотиться на оленей, серн, зайцев, а в некоторых местах запрещают даже под угрозой лишения головы". Но откуда ведет свое происхождение "спекулятивная философия" с ее полемикой против индивидуального произвола, индивидуальных склонностей, индивидуальных представлений или мыслей? Она происходит прямым путем из казармы, или, что приблизительно то же самое: казарма ведь не что иное, как секуляризованные монастыри средневековья, из иезуитских коллегий. Человек казармы - все равно, военный он или духовный, католик или протестант - не должен, как он хочет и как ему следует сообразно его индивидуальности, есть, пить, ходить, спать, не должен соответственно действовать, чувствовать, мыслить; нет! всякий индивидуальный произвол уничтожен, то есть уничтожено всякое мышление, всякое чувствование, всякое хотение; ибо тот, кто отнимает у меня мою собственную, или индивидуальную, волю, тот не оставляет никакой воли, и кто не признает за мною права на собственные мысли, права на мой индивидуальный разум, тот и вообще отрицает за мною право на мысли и разум, ибо не существует общего разума, как нет общего желудка, хотя каждый точно так же имеет желудок, как и орган мышления или способность к мышлению.

Предоставим слово иезуитам, чтобы убедиться, что иезуитизм есть бессознательный оригинал и идеал для наших спекулятивных философов, как он является и сознательным идеалом и оригиналом для наших отъявленных консервативных государственных искусников. Иезуит, говорится в правилах общества Иисуса, оказывает сопротивление естественной наклонности, присущей всем людям: иметь свое собственное суждение и следовать ему (письмо св. Игнатия "О добродетели послушания"); он должен со слепым послушанием отказаться от собственного мнения и убеждения; он должен быть, как палка, являющаяся безвольным орудием нашей руки, или как труп, с которым можно делать, что хочешь ("Краткое изложение устава", э 35, 36). Совершенно верно! Уничтожение "индивидуального произвола", стало быть уничтожение произвольного движения, есть уничтожение жизни. Спекулятивный философ, подобно иезуиту, подобно монархисту, - смертельный враг жизни, ибо он превыше всякой меры любит "порядок и спокойствие", чтобы не быть потревоженным в своих мыслях; жизнь же по существу беспокойна, беспорядочна, анархична, ее также не уловишь ограниченными понятиями философа, как и не справишься с ней ограниченными законами монарха. Но что же такое то общее, которому иезуит приносит в жертву спою индивидуальность, склонность, произвол и разум? Что такое это одинаковое, тождественное - так как все должны одинаково знать, одинаково говорить согласно указанным правилам - что такое, повторяю я, это одинаковое, тождественное у отдельных иезуитских индивидуумов? Это одинаковое, это общее есть не что иное, как воля, "индивидуальный произвол" настоятеля, который для иезуита есть наместник бога, то есть сам бог, то есть то же самое, что монарх для монархиста. Иезуит должен, говорит св. Игнатий, не только то же самое желать, но и то же самое чувствовать, что и настоятель, и его суждению подчинять свое. Вот видите, господин профессор, что отрицание одной индивидуальности есть утверждение другой, что общее есть то индивидуальное, которое, однако, имеет власть господствовать над другими индивидуумами, потому ли, что оно насильственно подавляет их индивидуальность, или потому, что соответствует их индивидуальной склонности, ибо иезуитизм точно так же предполагает особенную способность и склонность. "Священное писание" - чтобы привести еще другой пример - есть для христианина само писание; "дух глаголет", говорит Лютер к стиху 40-го псалма: "в книге мною написано", точно он не знает ни о какой другой книге (хотя мир ими полон), кроме этой книги "Священного писания"). Но разве "Священное писание", которому христианин приносит в жертву свой субъективный или "индивидуальный" разум, не есть также индивидуальная книга? Разве представления Библии одинаковы с представлениями Корана, Вед, Зенд-Авесты? То, что является общим по отношению к христианину, не индивидуально ли по отношению к магометанину или индусу? Не превратилось ли то, что для наших верующих предков имело значение "слова божьего", давно уже в человеческое слово? И как относительно различие между общим и индивидуальным! Что в данном месте и в данное время имеет значение "индивидуального произвола", то в другом месте и в другое время есть общий закон. И что сегодня или здесь есть субъективное еретическое мнение, то там или завтра есть священный символ веры. У нас сейчас республика и анархический произвол, монархическая власть и законность тождественны; но у римлян монархическое было обозначением беззакония, произвола, распутства, высокомерия; там говорилось: "Царская власть есть преступление". И не подтверждено ли это изречение историей, даже и германской? Не возникла ли и у нас монархия, хотя и в согласии с желаниями и интересами толпы и в противовес злу аристократического многовластия, из индивидуального властолюбия, индивидуальной жадности, индивидуальной страсти к убийствам? Не явилась ли у нас смертная казнь - по крайней мере, для платежеспособных, свободных людей - лишь вместе с королевской властью? (Вирт, Германская история). И не является ли в монархии - по крайней мере, в настоящей, абсолютной монархии - индивидуальный произвол монарха общим законом, его индивидуальная склонность - общим обычаем? Не говорится ли: "L'Etat c'est moi1" и "quails rex, talis". grex"? Так и Линий в книге 5 говорит о "толпе, которая почти всегда похожа на правителя". Правда, существует одно и притом весьма реальное различие между общим и индивидуальным, но никоим образом не в духе и не к пользе наших политических и спекулятивных абсолютистов. Индивидуальное есть - согласно духу языка - лишь то, что данный индивидуум или несколько индивидуумов в противоположность другим индивидуумам имеют и хотят, а общее есть то, что каждая личность, но в отдельности, каждый индивидуум, но индивидуальным образом, имеет и хочет, ибо, например, каждый имеет голову, но свою собственную, индивидуальную голову, каждый - волю, но свою собственную, индивидуальную волю. И общее поэтому есть единичное, индивидуальное, но так как каждый его имеет, то мышление абстрагирует его от отдельных экземпляров, отождествляет его и выставляет как вещь для себя, но вещь, общую всем, - представление, из которого затем получаются все дальнейшие мучительно схоластические и идеалистические затруднения и вопросы о взаимоотношении между общим и единичным. Короче говоря, мышление полагает дискретное действительности как непрерывное, бесконечную многократность жизни как тождественное однократное. Познание существенного, нестираемого различия между мышлением и жизнью (или действительностью) есть начало всякой премудрости в мышлении и жизни. Только различение является здесь истинной связью. Мы отличаем государство - я имею в виду не современное государство, имеющее свое существование лишь в государственно-нивелированных индивидуумах, но государство вообще, - мы отличаем нацию от индивидуумов. Но что же такое государство, что такое нация, если я не принимаю во внимание индивидуумов, образующих это государство, эту нацию? Государство есть не что иное, как то, чего хотят все, нация - не что иное, как то, что все собою представляют, или, по крайней мере, чего хочет и что собою представляет большинство, потому что только большинство решает, только это, хотя и совершенно неопределенное и относительное, мерило имеет для нас сознательно и бессознательно - значение меры всеобщности.

Ни один закон, говорит у Ливия Катон в своей речи в защиту закона Оппия не удовлетворяет одинаково всех; поэтому дело идет о том, полезен ли он большинству и целому. Какое преступление, говорит Цицерон или кто другой, кто был автором сочинения "К Гереннию", может быть сравнимо с преступлением государственной измены или измены отечеству? При всех других преступлениях ущерб касается лишь отдельных лиц или немногих, это же преступление причиняет самое страшное несчастье всем гражданам, разрушает счастье всех. Древние германцы не знали преступления против величества, но лишь "преступление против нации" (Эйхгорн, История германского государства и права). Но кто был этой нацией? Все свободные немцы. "О сравнительно маловажных вещах совещаются между собою знатнейшие или князья, о более важных - все" (Тацит). "При обсуждении некоторых вопросов каждый отдельный правомочный имел кроме права принимать участие в обсуждении еще и право абсолютного вето" (Вирт, в цитируемое сочинение). "Я не перестану, - пишет Брут Цицерону, - стремиться освободить наше государство от рабства. Если это дело мне удастся, то мы все будем радоваться, если же нет, то я все же буду рад, ибо какими поступками или мыслями мне завершить мою жизнь, как не теми, которые имеют своей целью освобождение моих сограждан?" Следовательно, кто живет и умирает с идеей свободы, тот думает лишь о свободных людях, о свободных индивидуумах, хотя бы он о том или другом индивидууме как раз и не думал. Но разве вы, мой добрейший г-н профессор, думаете, что я, противопоставляя единичное всеобщему, индивидуальное родовому, я имею в виду лишь данное единичное и исключаю другое единичное, имею в виду этих индивидуумов и исключаю других, что я, стало быть, защищаю монархический и аристократический принцип, который до сих пор заявлял себя как общее и господствовал над миром? Как можете вы мне приписать подобную нелепость! Мой принцип охватывает всех индивидуумов: прошедших, настоящих и будущих: точка зрения индивидуальности есть точка зрения бесконечности и универсальности, "дурной" в смысле исполненного предрассудков и завистливого понимания, но весьма хорошей в смысле жизни, ибо это единственно творческая и производительная бесконечность и универсальность. В практическом отношении индивидуализм есть социализм, но социализм не в смысле французского социализма, упраздняющего индивидуальность или - что одно и то же и что является лишь абстрактным ее выражением - свободу. В заключение еще одно только слово о роде в естественноисторическом отношении. "Животные в период течки, очевидно, демонстрируют как некую реальность, общность рода"? Ни в малой мере. Течка у животных, сила полового влечения даже у человека демонстрирует нам не что-либо иное, как то, что демонстрирует нам и всякое другое сильное влечение. Гнев, задетое чувство самосохранения, неудовлетворенная потребность в еде, голод приводят к тем же последствиям, как и неудовлетворенное половое влечение, а именно: они приводят животных и людей в настоящую ярость и неистовство. Ведь говорится уже у Гомера о голоде:

Нет страшней ничего и неукротимей, чем голод;

Властно смертного он о себе вспоминать заставляет,