На шкале жизненных ценностей нравственного человека самосохранение собственного достоинства (нет человека выше меня, нет человека ниже меня) несопоставимо существеннее и реальнее любых благ моего положения и местонахождения - социального, служебного, материального престижного. Существеннее даже соображений общественной пользы, безопасности и сохранения жизни (да и кому будет от меня польза, если меня нет).

Но на нашей современной жизненной шкале ценностей чувство достоинства занимает одно из последних мест. Это - первое место, от которого индивид легко, а то и облегченно, отказывается. Вот наша страшная беда. Ведь там, где оскорблено и унижено человеческое достоинство, там нет индивида, способного жить в горизонте личности, то есть способного жить свободно, нравственно. С этим "где уничтожено..." связаны не только индивидуальное сознание, одинокие человеческие судьбы, но и плотная сеть личных судеб, наша неразрывная социально-идеологическая реальность.

Есть ли исход? Определить очень трудно, здесь все замкнуто "на себя". Исходно - изменение социального контекста. Исходна - одинокая воля индивида (втайне мы знаем, что она всегда свободна) - Лютерово "стою на том и не могу иначе".

Для начала хоть бы ощутить и понять, что утрата человеческого достоинства - несчастье. Тогда многое приложится.

Знаю, что пока это почти благое пожелание, и все же... какие-то надежды и какие-то основания надеяться есть. Но вот без такого понимания нам действительно "ничего не светит". Ни в духовной, ни - даже - в хозяйственной жизни. Впрочем, о последнем пусть лучше скажут экономисты.

И. С. КОН

СЕКСУАЛЬНОСТЬ И НРАВСТВЕННОСТЬ

Пожалуй, ни в одной сфере общественных нравов не произошло за последние десятилетия столь радикальных изменений, как в области отношений между полами. Представления о стыде и бесстыдстве, норме и патологии претерпели здесь существенную эволюцию в пределах жизни одного поколения, вызвав острейшие идейные споры и жизненные конфликты. Каков нравственный смысл этих изменений? Где грань, пролегающая между дегуманизацией сексуальных нравов и их освобождением от лицемерия и ханжества?

СЕКСУАЛЬНОСТЬ И КУЛЬТУРА

В свете привычных представлений обыденного сознания, в значительной степени пронизывающих и научное мышление, сексуальность есть некая природная, естественно-биологическая асоциальная данность - "половой инстинкт", "либидо", "половое влечение"; культура же, включая моральное сознание, может только контролировать и регулировать ее внешние проявления. При таком понимании речь идет о взаимодействии и противоборстве двух более или менее самостоятельных, автономных, хотя и взаимопроникающих, сил, которые нужно рассматривать в контексте соотношения биологического (секс) и социального (культура) или сознания (мораль) и бессознательного (либидо): как происходило в истории человечества очеловечивание полового инстинкта и как это отражается и преломляется в поведении и психике каждого человека в отдельности?

Но дуализм "эроса" и "цивилизации", нашедший свое наиболее яркое теоретическое оформление в неофрейдизме, будь то концепции Эриха Фромма или Герберта Маркузе, неизбежно заводит в тупик. Как убедительно показал французский, философ Мишель Фуко в книге "История сексуальности" [1], сексуальность не является ни природной данностью, которую общество пытается так или иначе обуздать, ни темным, инстинктивным началом психики, которое сознание постепенно открывает и проясняет. Сексуальность культурно-исторический феномен, а ее история - не столько эволюция способов регулирования одного и того же сексуального поведения, сколько процесс создания соответствующих норм, значений и смыслов.

1 Foucault M. Histoire de la sexualite. P., 1976.

Сексуальное поведение человека не сводится к сумме психофизических автоматизмов и навыков; оно неразрывно связано с эротическим воображением. Как отмечал А. Н. Леонтьев, всякое человеческое действие имеет не только объективное значение, но и субъективный личностный смысл, выражающий отношение мотива действия к его цели. Чтение книги ради формальной подготовки к экзамену, или из желания овладеть ее содержанием, или ради удовольствия, доставляемого самим процессом чтения, - психологически совершенно разные действия. Смысл сексуального поведения также радикально меняется в зависимости от того, какие именно потребности оно удовлетворяет. "Одна и та же" сексуальная близость может быть:

1) Средством релаксации, разрядки полового возбуждения. Это - самая элементарная форма сексуального удовлетворения, когда акцент делается на физиологических потребностях субъекта, а качества партнера почти безразличны, можно обойтись даже с помощью мастурбации.

2) Средством прокреации, деторождения, когда важен не столько процесс, сколько конечный результат. В чистом виде этот тип мотивации выступает в династическом браке монарха, нуждающегося в наследнике, или в поведении одинокой женщины, которая сознательно использует близость с мужчиной, чтобы приобрести ребенка. Эротические соображения играют здесь ничтожную роль, зато важны социальные или природные качества "производителя".

3) Средством рекреации, чувственного наслаждения, выступающего как самоцель. Гедонистическая мотивация оттеняет игровые аспекты сексуальности, особое значение придается новизне и разнообразию эротической техники. Психологическая интимность в данном случае не обязательна, сексуальное удовлетворение партнера входит в "правила игры" лишь как средство увеличить собственное удовольствие.

4) Средством познания, удовлетворения любопытства. В каком-то смысле сексуальная близость - всегда познание. Недаром в Библии и многих других древних текстах выражение "познать женщину" означает иметь с ней сексуальную связь. Но данный мотив может быть и самостоятельно доминирующим. Это особенно характерно для начинающих половую жизнь подростков, обуреваемых вопросом: "Как это вообще бывает?" У взрослых вопрос конкретизируется: "Что представляет собой данный человек в сексуальном плане?" Но в любом случае партнер выступает прежде всего, как объект познания.

5) Средством коммуникации, когда сексуальная близость выступает как момент или средство психологической личностной интимности, выхода из одиночества, слияния двоих в единое целое. Это - самый сложный вид сексуальных отношений, куда вышеперечисленные мотивы входят как подчиненные компоненты. Он предполагает высочайшую степень индивидуальной избирательности, которая обычно подразумевается, когда говорят о половой любви.

6) Средством сексуального самоутверждения, когда на первый план выступает потребность индивида проверить себя или доказать самому себе и другим, что он может привлекать, нравиться, сексуально удовлетворять. Этот мотив исключительно важен для подростков, у взрослых его гипертрофия обычно связана с чувством тревоги и неуверенности в себе.

7) Средством достижения каких-то внесексуальных целей, например материальных выгод (брак по расчету) или повышения своего социально-психологического статуса и престижа в глазах окружающих. Так, близость с красивой женщиной увеличивает престиж мужчины, а наличие поклонников повышает статус женщины. В любом случае здесь превалирует ориентация на какие-то безличные социальные ценности и мнение окружающих.

8) Средством поддержания определенного ритуала или привычки. Например, супружеские поцелуи часто не имеют эротического смысла, но подчеркивают факт устойчивости, стабильности существующих отношений.

9) Средством компенсации, замены каких-то других, недостающих форм деятельности или способов эмоционального удовлетворения. Навязчивая мастурбация у подростков или донжуанизм у взрослых часто служит именно компенсацией бедности эмоциональной жизни. Типичная черта компенсаторной сексуальности - ее вынужденный, навязчивый характер и постоянная неудовлетворенность субъекта ее результатами. Как и при изучении прочих форм компенсаторного поведения, важно в этом случае понять, что именно индивид старается, сознательно или бессознательно, компенсировать: испытывает ли он дефицит эмоционального тепла или стремится заглушить какие-то агрессивные импульсы и т. п.

Столь же сложной выглядит сексуальность и на уровне культуры. Даже само разграничение "сексуального" и "несексуального" связано с нормативной культурой, в которой оппозиция "должного" и "запретного" тесно переплетается с разграничением "нормального" и "ненормального", "красивого" и "безобразного", "желательного" и "нежелательного". При таком подходе "сексуальность" и "нравственность" уже не кажутся абсолютно автономными, даже полярными, враждебными друг другу сферами человеческого бытия, а скорее разными аспектами или способами восприятия и символизации одного и того же поведения, стиля жизни и образа чувствования. Половая жизнь перестает выглядеть инстинктивной, а регулирующие ее моральные нормы превращаются в "сексуальную культуру" общества или группы, вариативные возможности которой ограниченны, с одной стороны, биологической природой человека, а с другой - внутренней последовательностью и логикой культуры как целого [1].

1 Подробнее об этом см.: Кон И. С. Введение в сексологию. М., 1988.

Ядро этой нормативной культуры составляют половые запреты, посредством которых общество унифицирует поведение своих членов, начиная с древнейшего правила экзогамии, то есть запрещения инцеста, кровосмешения, браков между близкими родственниками. Кроме ограничений и запретов культура формирует положительные предписания, как можнй и должно себя вести. Соблюдение этих правил обеспечивается, с одной стороны, внешними санкциями, с другой внутренними психологическими установками, включая чувства стыда, вины, эстетические чувства.

Чем сложнее культура, тем сложнее и многообразнее ее нормативные установки. Например, всюду, где существует институт брака, проводится социальное и психологическое различие между брачной, добрачной и внебрачной половой жизнью, причем соответствующие нормы тесно связаны с другими элементами социальной системы и культуры. Например, сравнительное изучение норм добрачного сексуального поведения у многих народов мира показывает, что эти нормы связаны: с правилами, регулирующими определение происхождения и местожительства; с особенностями экономической жизни общества; с уровнем его производительных сил; с размерами общины; с религиозными верованиями; с наличием или отсутствием какого-либо обмена имуществом при заключении брака; с дифференцированной оценкой мальчиков и девочек; со степенью участия женщин в производстве средств существования; с классовой структурой общества; со степенью строгости половой социализации и с отношением культуры к материнству и деторождению. При этом сравнительно простые общества обычно склонны к большей терпимости, а более сложные - к нормативному ограничению добрачных связей.

Усложнение половых запретов - необходимая предпосылка индивидуализации и персонал изаци и сексуальных отношений и их участников. В известном смысле его можно считать продолжением биологической эволюции. Как писал Ю. М. Лотман, "простейшая форма биологического размножения - деление одноклеточных организмов. В этом случае каждая отдельная клетка полностью независима и не нуждается в другой. Следующий этап - разделение биологического вида на два половых класса, причем для продолжения рода необходимо и достаточно любого одного элемента из первого и любого одного элемента из второго класса. Появление зоосемиотических систем заставляет рассматривать индивидуальные различия между особями как значимые и вносит элемент избирательности в брачные отношения высших животных. Культура возникает как система дополнительных запретов, накладываемых на физически возможные действия. Сочетание сложных систем брачных запретов и структурно значимых их нарушений превращает адресата и адресанта брачной коммуникации в личности. Данное Природой: "мужчина и женщина" - сменяется данным Культурой: "только этот и только эта". При этом именно вхождение отдельных человеческих единиц в сложные образования Культуры делает их одновременно и частями целого, и неповторимыми индивидуальностями, различие между которыми является носителем определенных социальных значений" [1].

1 Лотман Ю. М. Место киноискусства в механизме культуры//Труды по знаковым системам. Вып. VIII. Тарту, 1977. С. 139 - 140.

Но, как и в других сферах человеческого бытия, историческое развитие в сексуальной сфере противоречиво и нелинейно. Нормативные запреты дифференцируют права и обязанности разных категорий людей, не придавая значения конкретной индивидуальности, которая первоначально осознается и проявляется как нарушение этих правил и даже самой этой категоризации. Нормативную культуру любого общества нужно изучать конкретно, учитывать, кем, кому, что, с кем, насколько и почему запрещено.

Прежде всего здесь дают о себе знать половые различия. Запреты, касающиеся мужчин, могут не распространяться на женщин, и наоборот. Почти во всех обществах существует так называемый двойной стандарт - разные нормы сексуального поведения для мужчин и для женщин, предусматривающие гораздо более строгие ограничения женской сексуальности (добрачные связи, супружеская верность и т. п.), нежели мужской. Очень велики и социально-возрастные градации, многие поступки, позволительные взрослым, запрещены подросткам или детям. Бывает и обратное. Во многих обществах осуждается или высмеивается мастурбация взрослых, но считается вполне нормальной, допустимой для детей и подростков. Сплошь и рядом различны нормативные предписания для разных классов или сословий одного и того же общества (например, для мирян и духовенства).

Запрещение тех или иных поступков далеко не всегда совпадает с запрещением говорить о них (табу слов). Бывают принципиально неназываемые, невербализуемые отношения, хотя их существование общеизвестно, о них не принято говорить или можно говорить только намеками, посредством эвфемизмов. Например, гомосексуализм в XIX веке именовали "неназываемым пороком". В то же время есть вещи, о которых можно говорить, но которые нельзя делать.

Как поведенческие, так и вербальные запреты всегда соотносятся с определенным контекстом. Например, в нашем обществе не принято, чтобы дети и родители и вообще подростки и взрослые открыто обсуждали друг с другом свои сексуальные проблемы; со сверстниками, равными, это вполне допустимо. В феодальном обществе даже нормы стыдливости имели сословный характер. Приятельница Вольтера маркиза дю Шатле не стеснялась принимать ванну в присутствии и с помощью молодого лакея, поскольку лакей как мужчина для нее просто не существовал, а его собственные чувства и подавно.

Варьируется степень строгости запретов; если инцест запрещен категорически, то отношение к внебрачным связям всегда было двойственным, амбивалентным. Соответствующие нормы были не только различны для мужчин и женщин, но и противоречивы: хотя официально иметь любовниц было запрещено, неофициально это считалось подтверждением маскулинности, вирильности. Иначе говоря, данный запрет распространялся только на официальную сторону жизни.

В древних обществах таких нормативных градаций (не только в сексуальной сфере) было еще больше. Этнографическая литература, посвященная табу слов и обычаям избегания, рисует чрезвычайно сложную картину. Одни вещи и отношения запрещено называть; другие полностью изгоняются из сознания, объявляются несуществующими; третьи вытесняются в подчиненные, "низшие" слои культуры, проецируются на низшие слои общества или обсуждаются в "сниженной", фривольной форме; четвертые просто предписывается хранить в тайне и т.д. Санкции за нарушение табу также вариативны - от смертной казни до легкого осуждения или осмеяния.

Структурируя наиболее важные аспекты сексуального поведения, культура всегда оставляет место для каких-то индивидуальных или ситуативных вариаций. Если одни поступки тщательно регламентируются и оцениваются, то другие целиком предоставляются индивидуальному усмотрению, причем размер и содержание таких "допусков" неодинаковы в разных обществах и сферах бытия.

Более того, формулируя то или иное предписание, культура почти всегда предусматривает "легальные" возможности его нарушения. Чаще всего исключения смягчаются тем, что относятся либо к другому времени (например, к "мифологическому времени", в отличие от реального), либо к особым персонажам - богам или героям, подражать которым рядовой человек не может, так что общая норма не теряет своей силы и обязательности. Но существуют и такие ситуации (они обычно символизируются как игровые), в которых нарушение и "перевертывание" установленных норм и правил является обязательным правилом, законом.

Узаконенное нарушение правил благопристойности, включая демаркацию половых и сексуальных ролей, ярче всего проявляется в первобытном празднике и карнавальной, смеховой культуре [1]. В том, что в таких праздниках отчетливо выражены и сексуальные элементы (переодевание в одежду противоположного пола, оголение, свобода полового общения [2]), часто видят пережиточную форму промискуитета или средство эмоциональной разрядки после периода вынужденного воздержания. Действительно, оргиастические празднества часто следовали непосредственно за периодами интенсивной хозяйственной деятельности, когда половая жизнь была строго запрещена. Однако такие праздники и их позднейшие пережитки не только "раскрепощают" сексуальность. Праздник, как и "смеховой мир" в целом, выворачивает наизнанку весь существующий, прежде всего нормативный, мир культуры, выявляя тем самым его условность и противоречивость. Нарушение обязательных во всякое другое время правил - не просто всплеск подавленных эмоций, а скорее акт экспрессивного поведения, представляющий некую альтернативу общепринятым культурным кодам, ценностям и нормам (языковым, литературно-художественным, религиозным или социально-политическим).

1 См.: Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. М., 1965.

2 См., например: Абрамян Л. А. Первобытный праздник и мифология. Ереван, 1983.

Хотя сексуальные нормы обычно преподносятся как универсальные, выражающие волю богов, законы природы или интересы общества в целом, за ними всегда скрываются отношения власти. Класс и социальная группа, накладывающая те или иные ограничения, получает возможность манипулировать поведением других людей, причем последние зачастую не сознают того, что ими манипулируют. Интересно, что в антагонистическом обществе к угнетенным иногда предъявляются более жесткие требования, чем те, на которые ориентируются господствующие слои.

Самый общий принцип классификации обществ и культур с точки зрения норм сексуальности, принятый в этнографической литературе, - деление на репрессивные и терпимые. Примером первого типа может служить средневековое христианство, второго - многочисленные общества Полинезии и ряд древневосточных цивилизаций.

Однако было бы наивно сводить проблему сексуальности к различиям в степени строгости тех или иных запретов. Человеческая сексуальность тесно связана с отношением людей к телу и эмоциям. Человек переживает и осознает свое тело, с одной стороны, как "вместилище" и границу Я, а с другой - как экспрессивное начало, средство самовыражения. Повышенная озабоченность "закрытостью", соблюдением телесных границ обычно сочетается с эмоциональной скованностью, гипертрофированным самоконтролем.

Это проявляется и в культуре. Древнейшее мифологическое сознание не стыдится естественных телесных отправлений и открыто кладет их в основу своих универсальных символов. Не составляли исключения и половые органы, которые весьма натуралистически и детально изображались в наскальных рисунках, статуэтках и т. п. Табуирование сексуальности, напротив, почти всегда сочетается с настороженным отношением к наготе и всему телесному низу.

Не менее тесно связана сексуальность с эволюцией игровых, праздничных компонентов культуры. Терпимые общества обычно придают высокую ценность групповому веселью, игре и праздничным ритуалам, в которые вовлекается все население, "даже сама теснота, самый физический контакт тел получает некоторое значение. Индивид ощущает себя неотрывной частью коллектива, членом массового народного тела" [1]. Напротив, антисексуальные установки христианства сочетаются с суровым осуждением веселья и "разгульного" смеха. Чем выше уровень аскетизма, тем строже запреты, налагаемые на смех и игровые элементы жизни.

1 Бахтин М. М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. С. 276 - 277.

Культура не просто "запрещает" или "разрешает" те или иные проявления сексуальности, она определяет их социальную, этическую и эстетическую ценность. Древнейшие мифологии еще не знают идеи индивидуальной любви, человеческий организм выступает в них как часть природы, а сексуальность как всеобщая оплодотворяющая сила. В дальнейшем, по мере становления личности, происходит постепенная индивидуализация и сентиментализация сексуальных переживаний; они включаются в круг наиболее значимых личностных отношений и окружаются ореолом возвышенности.

Однако и развитые, высшие культуры трактуют сексуальность далеко не одинаково. Одни религии подчеркивают преимущественно ее инструментальные аспекты, видя в сексуальности главным образом средство продолжения рода или удовлетворения иных потребностей, другие же считают ее самоценным аффективным началом. В обществах первого типа сексуальность обычно подвергается более жесткому социальному контролю и регламентации, чем во вторых. Но и аффективная сторона сексуальности трактуется по-разному. Большинству восточных цивилизаций чуждо типичное для христианства противопоставление "чистой" духовной любви и "грязной" чувственности. Согласно древнейшим индийским верованиям, "желание" было первичной космогонической силой, создавшей мир. "Брихадараньяка упанишада", написанная в VI - III веках до н. э., уподобляет человека, постигающего высшее духовное начало, мужу, пребывающему в объятиях любимой жены. Индийская "Камасутра" и древнекитайские трактаты, посвященные "искусству спальни" ("фан чжун"), дают подробные наставления, как получить наибольшее эротическое наслаждение. "Из мириад вещей, созданных Небом, самое драгоценное человек, - говорится в одном таком трактате. - Из всех вещей, дарующих человеку благоденствие, ни одна не сравнится с интимной близостью. В ней он следует Небу и копирует Землю, упорядочивает инь и управляет ян. Те, кто постигнет ее значение, смогут напитать свою природу и продлить свою жизнь; те, кто упустит подлинное ее значение, нанесут себе вред и умрут прежде времени" [1].

1 Цит. по: Сыркин А. Я., Соколова И. И. Об одной дидактической традиции в Индии и Китае//Роль традиций в истории и культуре Китая. М., 1972. С. 132.

Однако было бы ошибочно видеть в древней эротологии прообраз некоторых современных пособий по "технике брака". Эротическая техника древних религий не является самодовлеющей, а всегда связана с общими религиозно-философскими ценностями. В ведических, тантристских и индуистских текстах чувственность рассматривается главным образом как средство духовного самораскрытия и освобождения человека. В Китае же акцентируются скорее рациональные, инструментальные соображения удовлетворение любовной страсти полезно для укрепления здоровья, получения здорового потомства, достижения душевного равновесия, а также укрепления семьи. Так что признание значения для человека чувственности не означает отказа от контроля и самоконтроля. Как гласит один старокитайский текст, "искусство спальни" образует вершину человеческих чувств, оно указывает высший путь - дао. Поэтому совершенномудрые правители древности выработали детальные правила половых сношений, чтобы регулировать внешние наслаждения человека и тем самым умерять его внутренние страсти. Тот, кто управляет своими сексуальными наслаждениями, будет жить в мире и достигнет старости. Если же он отдастся во власть этих наслаждений, пренебрегая изложенными правилами, он заболеет и повредит собственной жизни [1].

1 См.: Сыркин А. Я., Соколова И. И. Об одной дидактической традиции в Индии и Китае//Роль традиций в истории и культуре Китая. С. 126.

Характерно, что религии, признающие ценность половой близости как средства духовного освобождения, отличают ее от экстатических состояний, достигаемых путем самососредоточения, медитации и т. п. Короче говоря, в сложных культурах сексуальность всегда рассматривается в связи со всей системой общественных отношений и духовных ценностей.

Но если сексуальность не существует и не может быть понята вне истории общества и культуры, то для понимания ее современных проблем нужно прежде всего разобраться в нашем культурном наследии. Какие традиции мы продолжаем и от какого наследства нам хотелось бы отказаться?

НЕМНОГО ИСТОРИИ

Отношение средневековой культуры к сексуальности было, как известно, амбивалентным. Официальная христианская мораль была аскетической и антисексуальной. "А о чем вы писали ко мне, - говорит апостол Павел, - то хорошо человеку не касаться женщины... Но если не могут воздержаться, пусть вступают в брак; ибо лучше вступить в брак, нежели разжигаться" (1 Кор.: 7, 1, 9). Единственным оправданием половой жизни считалось продолжение рода в рамках церковного брака, но и здесь она подвергалась тщательной регламентации (запрещение сексуальных контактов по постам и многочисленным праздникам, табуирование наготы, любой эротической техники и т. п.). Однако наряду с церковным аскетизмом в феодальном обществе вполне легально существует описанная М. М. Бахтиным карнавальная культура. Продолжая традиции древних оргиасти-ческих праздников, средневековый карнавал допускал и демонстрацию обнаженного тела, и переодевание мужчин в женскую одежду, открытое выражение эротики. Причем аскеза и карнавал не только противоположности, символизирующие соответственно духовный "верх" и телесный "низ", но и чередующиеся, взаимодополнительные элементы определенного цикла, по принципу "всему свое время". Церковь сама включает в свои обряды некоторые элементы карнавального действа.

Что же касается повседневного быта, он, по-видимому, представлял собой своеобразную смесь этих двух миров. Люди в эпоху средневековья не отличались особой стыдливостью, "факты жизни" свободно обсуждались и в крестьянской, и в рыцарской среде, широко обыгрывались в народном художественном творчестве.

Во многих архаических обществах существовали какие-то формы более или менее свободных добрачных сексуальных контактов между юношами и девушками на групповой основе или в виде пробного брака. По мере христианизации такие обычаи не столько исчезают, сколько камуфлируются, создавая кричащий разрыв между официальной и бытовой культурами. Бытописателей XIX века удивляли и часто шокировали свободные нравы деревенских "посиделок", где юноши и девушки допускали в своем общении объятия, поцелуи, интимные ласки. Некоторые историки (Э. Шортер) считали подобные контакты продуктом нового времени. На самом деле такие обычаи, известные в Испании, Германии, Северной Италии, скандинавских и славянских странах, являются весьма старинными. Существовали они и в России.

Повсеместно принятые формы группового общения молодежи ("посиделки", "поседки", "вечерки" и т.д.) допускали, а иной раз и требовали значительной вольности в обращении, так что девушка, чересчур усердно сопротивлявшаяся ухаживанию и шуткам, могла быть исключена из собрания. В некоторых русских и украинских деревнях существовал обычай "подночевывания" или "ночевки", когда парень (иногда даже двое-трое парней) оставался с девушкой до утра. Правда, считалось, что они при этом сохраняли целомудрие.

Этнографические описания этих обычаев противоречивы. Один из корреспондентов этнографического бюро, В. Н. Тенишева, писала в 1890-х годах о Пошехонском уезде Ярославской губернии, что "в старину, говорят, в некоторых глухих местах уезда, как, например, в Подорвановской волости, на деревенских беседах... были "гаски". Молодежь, оставшись одна, гасила лучину и вступала между собою в свальный грех. Ныне только кое-где сохранилось одно только слово "гаски" [0]. Другой наблюдатель, признавая нескромность и грубость деревенских ласк и ухаживаний, вместе с тем подчеркивал, что деревенское общество, особенно старики, строго следили за сохранением девственности: "...общественное мнение одобряло постоянство пар и сохранение определенного предела в степени близости, за который переступали, как правило, лишь после свадьбы" [1].

0 Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. М., 1986. С. 231.

1 Громыко М. М. Традиционные нормы поведения и формы общения русских крестьян XIX в. С. 232.

В некоторых календарных и свадебных обрядах сохранялись пережитки и элементы оргиастических праздников. Например, на русском Севере в конце XIX - начале XX века еще сохранялись "яровуха" и "скакания", которые Стоглавый собор уже в середине XVI века именовал "бесовскими". "Скакания" происходили в день перед венцом в доме жениха, куда молодежь, исключая невесту, ходила "вина пить", после чего все становились в круг, обхватив друг друга за плечи, и скакали, высоко вскидывая ноги, задирая подолы и распевая песни откровенно эротического содержания. Заканчивалось веселье сном вповалку. "Яровуха" (от языческого божества плодородия - Ярилы) состояла в том, что после вечеринки в доме невесты вся молодежь оставалась здесь спать вповалку, причем допускалась большая свобода отношений, за исключением последней интимной близости [2]. Это - явный пережиток "свального греха", одно из бесчисленных проявлений "язычества в православии".

2 См.: Бернигтам Т. Л. Девушка-невеста и предбрачная обрядность в Поморье в XIX - начале XX в.//Русский народный свадебный обряд. Л., 1978.

Не вполне однозначно было и отношение к девственности. С одной стороны, ее высоко ценят. В русской свадебной обрядности был широко распространен обычай "посада": невеста должна сесть на особое священное место, но не смеет сделать этого, если она уже потеряла целомудрие. Интересно, что такое же требование сохранения девственности предъявлялось и к жениху. Если в первую брачную ночь невеста не оказывалась целомудренной, ей (в некоторых местах - ее родителям или свахе) надевали на шею хомут, который символизировал женские гениталии и одновременно как бы относил согрешившую к миру животных, не знающих культурных запретов [3].

3 См.: Байбурин А. К., Левинтон Г. А. К описанию организации пространства в восточнославянской свадьбе//Русскнй народный свадебный обряд. С. 89 - 105.

С другой стороны, в Поморье, по сведениям конца XIX - начала XX века, на добрачные половые связи молодежи родители и село смотрели сквозь пальцы. Случаи публичного оповещения о "нечестности" молодухи на следующий день после свадьбы были редки. Даже на Поморском и Зимнем берегах - в местах, находившихся под сильным влиянием старообрядчества, довольно часты были добрачные ("сколотные") дети, причем и они в редких случаях являлись препятствием к браку [1].

1 См.: Бернштам Т. А. Девушка-невеста и предбрачная обрядность в Поморье в XIX - начале XX в.//Русский народный свадебный обряд. С. 52.

Разумеется, нарушения не отменяли общей нормы, считались греховными, их старались скрыть от посторонних глаз, а страх разоблачения был весьма действенным регулятивным фактором.

Определенным этапом в развитии отношений полов, достигнутым средневековой культурой, была куртуазная любовь трубадуров как попытка слияния "духовной" и "физической" любви. При всей ее условности и манерности лирика трубадуров возводит любовную страсть в ранг высшего человеческого переживания. Как ни идеален образ "Прекрасной Дамы", рыцарь смотрит на нее преимущественно "телесными очами" [2]. Однако куртуазная поэзия была достоянием очень узкой феодальной элиты и имела мало общего с реальным, бытовым поведением.

2 См.: Гуревич А. Я. Категории средневековой культуры. М., 1971.

Буржуазная культура нового времени разрушила биполярную структуру, одним полюсом которой была аскеза, а другим - карнавал. Гуманисты эпохи Возрождения подвергли сокрушительной критике монашеский аскетизм и мораль воздержания. Гуманистический идеал всесторонне развитой, гармоничной личности не признает антагонизма между духовным "верхом" и телесным "низом". Именно гуманистическая реабилитация плоти обычно рассматривается историками как начало эротизации культуры. Но ренессансный дух свободы и раскованности торжествовал недолго. Те же самые силы, которые подорвали власть аскезы, разрушили и ее антипода - карнавальную культуру средневековья.

Хотя буржуазное общество выступало против феодализма под флагом свободы развития личности, уже в XVI - XVII веках человек начинает трактоваться преимущественно как homo economicus (человек экономический), который реализует себя прежде всего, а то и исключительно, в труде и деловом преуспеянии. Типичное для кальвинизма гипертрофированное чувство времени и потребности в достижении означало также изменение соотношения труда и игры, которой отводится теперь подчиненное место ("делу время, потехе - час"). Между тем сексуальность органически связана с игрой, праздником, смехом, подавление любого из этих начал, как правило, сопровождается подавлением других.

В возрожденческом мироощущении отнюдь не подавлялся смех, тело, игра и чувственность. Наоборот, Возрождение легализовало их, открыв доступ в "высокую" культуру. Но всякая официальная культура, в отличие от карнавала, регламентирована и подчинена каким-то общим принципам. И когда на смену христианскому аскетизму приходит буржуазная мораль самоограничения, телесно-эмоциональная сторона бытия, включая сексуальность, снова подвергается гонениям.

Это хорошо видно на примере отношения к телу. Как уже отмечалось, средневековая культура была в этом отношении амбивалентна: на одном полюсе - бестелесный иконописный "лик", на другом - карнавальное, гротескное тело, в облике которого предпочтение отдается "низу" вплоть до смакования физиологических отправлений.

Эпоха Возрождения выработала новый телесный канон, предполагающий "совершенно готовое, завершенное, строго отграниченное, замкнутое, показанное извне, несмешанное и индивидуально-выразительное тело" [1]. Этот образ резко отличается и от бесплотного иконописного "лика" и от гротескного тела. Новый телесный канон был одним из аспектов исторического процесса индивидуализации человека, однако он содержал в себе определенное противоречие.

1 Бахтин М М. Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса. С. 346.

С одной стороны, тело реабилитировано, его все свободнее изображают в живописи, отдавая должное телесным переживаниям, в том числе эротическим. Некоторые художники Возрождения изображают и вовсе запретные сюжеты ("Леда и лебедь" Рафаэля, гравюры Джулио Романо и т.д.). С другой стороны, тело мыслится как подчиненное рационально-духовной сущности человека, поэтому телесный "низ" и все, что с ним связано, начинает казаться вульгарным. Традиционное изображение тела в деиндивидуализированном, природно-физиологическом ключе вызывает моральное и эстетическое осуждение. Люди начинают стыдиться своего тела.

Весьма поучительна в этом отношении история стыдливости, общие контуры которой набросал французский историк Жан-Клод Болонь [2] в книге "История стыдливости". Средневековые люди, по его мнению, редко обладали индивидуальным чувством стыдливости. Их отношение к чужой и собственной наготе зависело исключительно от правил этикета и нормативного контекста. Перед лицом Бога человек не должен был стыдиться своей наготы; нагота доказывала его смирение и чистоту помыслов. Напротив, предстать обнаженным или "не по форме" одетым перед людьми означало унижение (если нагота была вынужденной) или служило знаком вызова и пренебрежения (если человек сам демонстрировал свою наготу). В то же время люди не стеснялись купаться нагишом, спать в одной постели и т. п.

2 Bulogne J. С. Histoire de la pudeur. P., 1986.

Индивидуализация тела, раскрепощая его, вызывает вместе с тем к жизни новые культурные запреты и новую, индивидуальную стыдливость. В XVI - XVIII веках во Франции вводятся специальные запреты на купание нагишом в общественных местах, регламентируются бани; нагота постепенно становится неприличной даже наедине с собой. Ночные рубашки, появившиеся еще в позднем средневековье, в XVIII веке становятся обязательными (для высших сословий) и т.д.

Настоящие баталии развертываются в изобразительном искусстве. Средневековое религиозное искусство не боялось наготы и не стеснялось изображать ее, но оно не было искусством эротическим; степень телесного обнажения и его детализация зависели исключительно от контекста". Художник изображал не столько наготу, сколько идею наготы; тело выступало-не как естественный объект, но как символ человеческой хрупкости и ранимости (сцены пыток) или как знак унижения, символ невинности или нечистоты.

У художников Возрождения символика меняется. Обнаженное тело символизирует теперь не страдание или унижение, а силу и красоту самого человека, могущество мужчины и соблазнительность женщины. Выражая свое отношение к модели, художник часто изображает тело эротическим. Это вызывает негодование как у невежественного народа ("Давид" Микеланджело произвел в 1504 году настоящий скандал), так и у духовенства. Несколько римских пап последовательно пытались прикрыть или исправить "непристойную" наготу "Страшного суда" Микеланджело, Караваджо пришлось переделать своего святого Матфея, Веронезе допрашивала инквизиция и т.д. В конце XVI века папа Иннокентий X поручил одному художнику "приодеть" младенца Христа на картине Гверчино, а Иннокентий XI просил Маратта набросить вуаль на грудь Девы Марии, написанной Гвидо Рени. Нагота в античных скульптурах из собрания Ватикана символически прикрывается фиговыми листками и т. п. Еще более нетерпимы к наготе были пуританские проповедники.

Параллельно табуи-рованию физических телесных отправлений усиливается цензура за речью. В средние века и в эпоху Возрождения телесные переживания вербализировались и обсуждались достаточно свободно. Новый канон речевой пристойности начинает искоренять эти слова. "В чем повинен перед людьми половой акт - столь естественный, столь насущный и столь оправданный, - что все как один не решаются говорить о нем без краски стыда на лице и не позволяют себе затрагивать эту тему в серьезной и благопристойной беседе? Мы не боимся произносить: убить, ограбить, предать, - но это запретное слово застревает у нас на зубах. Нельзя ли отсюда вывести, что чем меньше мы упоминаем его в наших речах, тем больше останавливаем на нем наши мысли?" - спрашивал Мишель Монтень [1].

1 Монтень М. Опыты. Кн. III. M., I960. С. 84.

Языковая цензура неотделима от цензуры над телом. Телесный "жир", который раньше считался признаком здоровья, благо получия и богатства; так что "жирные" ингредиенты составляли важный элемент всех народных праздников, теперь оценивается отрицательно, как и обжорство и прочие излишества. Правила хорошего тона обязывают сдержанно вести себя за столом. Короче говоря, взят жесткий, курс на дисциплинирование языка и тела. Сексуальность - лишь один из его объектов.

Особенно сильно эти веяния затрагивали педагогику. Средневековый образ ребенка был неоднозначен: с одной стороны, ребенок считался воплощением чистоты и невинности, с другой - повседневное участие детей в жизни взрослых и весь деревенский уклад жизни не позволяли уберечь их от сексуальных впечатлений, да никто, за исключением монахов, и не пытался это делать. К проявлениям сексуальности у мальчиков относились, в общем, снисходительно. Мастурбация считалась типичным "детским грехом", а юность возрастом, когда человек физически не может подавлять своих сексуальных желаний; это даже служило поводом в пользу ранних браков.

В новое время усиливается забота о сохранении как физической, так и психологической "невинности" ребенка-в смысле "блаженного неведения". Уже в начале XV века доминиканский монах Джованни Доминичи учил, что ребенок вообще не должен различать мужчин и женщин иначе, как по одежде и волосам, обязан спать в длинной рубашке, родители должны всемерно воспитывать в нем стыдливость и т.д. В ХV - ХVI веках такие пожелания редко осуществлялись. Но постепенно нравы менялись. В XVII веке в дворянских семьях детей отделяют от взрослых, доверяя заботам специально приставленных воспитателей. Усиливается сегрегация мальчиков и девочек, а также запреты на наготу и всякого рода телесное экспериментирование.

Янсенистская школа Пор-Руаяля [2], оказавшая сильное влияние на педагогику нового времени, провозглашает принцип строжайшего контроля за поведением и чувствами ребенка. Выдвигается требование, чтобы он был всегда спокойным, сдержанным, стремился никак не выражать своих чувств. Даже спать он должен был так, чтобы тот, кто подойдет к постели, не мог разглядеть форму его тела. Такой же строгий контроль учреждается за чувствами и мыслями подростков.

2 Пор-Руаяль - женский монастырь близ Парижа, который был в XVII веке центром французской литературной жизни и философской мысли, прежде всего янсенизма (течения в католицизме).

Если средневековая церковь считала, что юношеские сексуальные желания не могут быть подавлены, то педагогика XVII - XVIII веков настаивает на таком подавлении. В этот период резко усиливается религиозное осуждение мастурбации, в ней видят не простительное детское прегрешение, а один из самых страшных пороков. В XVIII веке к богословским аргументам прибавляются псевдомедицинские. Утверждается мнение, что онанизм - опасная болезнь, порождающая безумие и моральную деградацию. Люди были настолько запуганы этим, что применяли для борьбы с онанизмом даже кастрацию. Чтобы отучить детей от этого порока, в 1850 - 1880 годах применялись хирургические операции (обрезание, инфибуляция и т.д.), в конце XIX века в моду вошли приборы, напоминавшие средневековые "пояса добродетели", и т.д.

Впрочем, осуждалась не только мастурбация, но и всякая сексуальная активность. Половое воздержание, которое раньше считалось религиозной добродетелью, не обязательной для мирян, в начале XIX века возводится в медико-биологический императив.

Различие между половой моралью буржуазного и феодального общества заключается не столько в степени репрессивности или терпимости, сколько в изменении способов социального контроля над ней: место "внешних" ограничений и запретов постепенно занимают "внутренние" нормы, что связано с интимизацией сексуальности и ее включением в круг важнейших личных переживаний.

Развитие человека как личности означало также секуляризацию и обогащение его эмоционального мира. В XVII веке во французском языке впервые появляется слово "интимность". Слово "sensuel" в XV веке обозначало просто нечто, относящееся к чувствам; в XVII веке у него появляется значение "ищущий чувственных удовольствий". Тогда же появляется и слово "tendresse" (нежность).

В старой патриархальной семье отношения супругов были, как правило, лишены сколько-нибудь индивидуальной эротической вовлеченности. Выполняя "супружеский долг", люди не особенно заботились о сексуальных переживаниях. Ритм супружеской жизни подчинялся репродуктивной функции и строго регламентировался церковными правилами. В новое время положение изменилось.

С одной стороны, буржуазная культура табуирует сексуальность, с другой стороны, в XVIII веке происходит, по выражению французского историка культуры М. Фуко, "настоящий взрыв разговоров о сексе". Протесты против его "замалчивания", "цензуры" - не только реакция на усиление репрессий, но и свидетельство роста заинтересованности.

Средневековье рассматривало сексуальность главным образом в религиозно-нормативном плане, различая "дозволенное" и "недозволенное" поведение. В XVIII веке сексуальность обретает множество новых ракурсов. В связи с возникновением социально-экономической проблемы народонаселения репродуктивное поведение и рождаемость становятся предметом озабоченности экономистов и демографов. Отделение детей от взрослых и становление специализированной системы воспитания актуализирует проблему полового воспитания, занимающего одно из центральных мест в педагогике XVIII - XIX веков, которая одновременно "просвещает" детей и старается "уберечь" их от сексуальности. С развитием медицины половая жизнь становится предметом пристального внимания врачей. Развитие правового сознания побуждает заняться сексологическими проблемами юристов и т.д.

Короче говоря, налицо не столько "подавление" или "замалчивание" половой жизни, сколько формирование иного типа сексуальности. Если феодальное общество подчиняло сексуальное поведение индивида задаче укрепления его семейных, родственных, социальных и иных связей, то буржуазная эпоха интериоризирует сексуальность, выдвигая на первый план ценности аффективно-психологического порядка и обнажая тем самым проблему соотношения чувственно-эротических и эмоционально-коммуникативных компонентов сексуальности, которые постепенно превращаются в самостоятельные, противоположные начала, не имеющие между собой ничего общего.

В произведениях сентименталистов и романтиков образ "высокой" любви десексуализируется, ее описывают в нравственно-психологических терминах уважения, нежности, религиозного экстаза. В этом духе переосмысливается и прошлое. Например, из куртуазной любви трубадуров тщательна изымается свойственная ей эротика, и она подается как пример платонического чувства, в основе которого лежит поклонение Мадонне или нормы вассальной верности. Даже классики сентиментализма Г. Филдинг и Л. Стерн обвинялись в XVIII веке в непристойности; по словам доктора С. Джонсона, ему не встречалось более развратной книги, чем "Том Джонс", а английский писатель Т. Д. Смоллетт, вняв протестам читателей, убрал около 80 страниц из романа "Приключения Перигрина Пикля".

Дело не просто в ханжестве, а в формировании особой культурной ориентации, стремившейся перечеркнуть сексуальность и поднять чувственность до "обнаружения Бога", как писал теоретик немецкого романтизма Ф. Шлейермахер. Романтический культ любви весь пронизан мистическими настроениями, не оставляя места для обычной чувственности.

Официальная мораль буржуазного общества в XIX веке была насквозь антисексуальна. Не только половая жизнь, но и весь телесный "низ" считались грязными и непристойными, о чем порядочным людям не положено думать и, тем более, говорить вслух. В Англии начала XIX века попросить соседку по столу передать цыплячью ножку считалось неприличным, так как слово "ножка" вызывает сексуальные ассоциации. Приходя к врачу, женщина показывала, где у нее болит, не на собственном теле, а на кукле. В некоторых библиотеках книги, написанные женщинами, хранились отдельно от книг авторов-мужчин. Немецкий писатель X. Фаллада, родившийся в 1893 году, в своей автобиографической книге "У нас дома в далекие времена" вспоминает, как в гостях у старой тетки мать сделала ему, одиннадцатилетнему мальчику, замечание: "Сиди смирно, Ханс! Не болтай ногами!" Тетка пришла в ужас: "Настоящей даме лучше не упоминать про это, внизу, - она глазами показала на мои ноги, - лучше не упоминать, Луиза. Как будто ей ничего не известно, Луиза! Но если уж ей необходимо это назвать, то она говорит "пьедестал" или, во всяком случае, "постамент"... Ханс, оставь в покое свой постамент, вот так звучит прилично, Луиза!" [1]

1 Фаллада X. Маленький человек, что же дальше? У нас дома в далекие времена. М, 1983. С. 521.