– Нехватка ресурсов, – говорит Уэстхауз. – «Все усилия сконцентрированы на первоочередных задачах». – Он говорит так, что я слышу кавычки. – Если бы можно было придумать, как эти Богом проклятые корабли заставить двигаться на веслах, на них установили бы весла, чтобы эти шаланды расходовали меньше горючего.

Мне хочется отстать, рассмотреть корабль-носитель внимательнее, я хочу, чтобы он вдохновил меня, мне необходимы несколько красивых поэтических образов. Я видел подобные вещи на голограммах, но это совсем другое дело. Я хочу уловить Самый дух сотен прямоходящих приматов, движущихся медленно, но верно, с рюкзаками, поставленными между ног так, что кажется, будто они гарцуют на маленьких пьяных безногих пони.

Одной из самых существенных черт мне представляется то, что картине недостает красок. Космолетчики в черной военной форме. Черные корпуса кораблей. Черная с вкраплениями ржавчины поверхность туннеля. Желтовато-коричневые веревки. Контуры в этой темноте, при скудном освещении, в невесомости кажутся двухмерными и расположенными на одинаковом расстоянии от наблюдателя.

Командир подзывает меня кивком головы:

– Ну, пойдем. Времени больше нет.

Ему не терпится взойти на борт корабля, что не согласуется с его прежними настроениями, когда он и слышать не хотел ничего о предстоящем патруле. Он торопит меня, я замешкался, а у него есть привычка всходить на борт корабля последним.

Состыкованный с кораблем-носителем клаймер имеет лишь один вход – через люк на «вершине» центрального цилиндра. Это не шлюз, он загерметизирован все время, пока судно находится в вакууме. Единственный настоящий шлюз – внизу, и сейчас он состыкован с кораблем-носителем. Вокруг него кольцо-присоска, по которому в клаймер будут поступать ресурсы, пока он не отделится и не уйдет в патруль. Энергия и вода. И кислород. Через сам шлюз мы получим продукты питания – сырыми. Через этот шлюз, кроме того, мы получим боевой приказ, за секунду до того, как нас отнимут от груди.

Мы останавливаемся у верхнего люка, пока солдаты неохотно вваливаются внутрь, как пробки, слишком маленькие для горлышка бутылки. Некоторые отправляются ногами вперед, другие вниз головой ныряют вслед за своими сумками. Люк всего полметра в диаметре, и, чтобы пролезть, приходится сгорбиться. Уэстхауз объясняет, как устроен шлюз.

– Возвращаем обратно одни отходы, – заканчивает он.

– Ты можешь придать этому слову то значение, которое пожелаешь, – добавляет командир. – Дерьмо есть дерьмо. В люк, ребята.

– Куда девался твой юношеский пыл? – закидываю я удочку.

Командир остается безразличен к наживке. Он и без того уже слишком много сказал. Одно лишнее слово, попавшее в недоброжелательно настроенное ухо, – и траектория карьеры у любого может пойти полого. В Первом клаймерном флоте с этим делом просто.

Далек, далек путь от Ханаана до Луны-командной, и адмирал наслаждается практически диктаторской властью. Его положение проконсула – логическое следствие долгого срока обмена информацией между Ханааном и главным штабом. С таким положением очень трудно смириться, но еще труднее его отрицать.

И космолетчики могут сколько угодно мечтать о более удобоваримом властителе.

Центральный цилиндр клаймера здесь называют кэном. В нем невероятно тесно, особенно в паразитном режиме, когда он состыкован с кораблем-носителем. В этом режиме направление искусственной гравитации параллельно оси цилиндра. В рабочем режиме, когда гравитацию продуцирует сам клаймер, стены кэна становятся полами.

Даже в рабочем режиме места будет очень мало, если все проснутся одновременно.

Я долго осматриваюсь, а затем спрашиваю:

– Как вам удается друг друга не калечить?

– Часть команды все время в койках – до боевой тревоги, а тогда все по своим местам.

Высота кэна – сорок метров, диаметр – пятнадцать. Он разделен двойными переборками на несколько неравных отсеков. На самом верху, на первом уровне, находится операционный отсек – мозг корабля. Под ним, на втором уровне, – оружейный отсек, в одной части которого расположен вычислительный центр, в другой – центр обнаружения. Третий уровень занят под самый маленький, эксплуатационный отсек. Он состоит из камбуза, гальюна, примитивной постирочной и медпункта, секции переработки отходов и – самое главное – центра регулировки температуры внутри корабля. Под эксплуатационным отсеком – технический, основная задача которого – заставить корабль двигаться из пункта А в пункт Б. Четкой границы между функциями, оборудованием и системами технического и эксплуатационного отсеков нет.

Центральный элемент конструкции – его называют килем – тянется по всей длине цилиндра. Когда корабль перейдет в рабочий режим, члены экипажа будут по очереди спать в прикрепленных к этому килю койках. Вот о чем не мешает поразмыслить. Мне до сих пор не приходилось спать в условиях почти полного отсутствия гравитации. Говорят, толком не отдохнешь и сны немного сумасшедшие.

В паразитном режиме сон организуется по системе «кто смел, тот и съел». Кто побыстрее, тот цепляется за койку любой, какой только успеет, конечностью и ведет затем из занятой позиции переговоры с тем, кто замешкался. Некоторые из коек висят в таких местах, куда и мышь не втиснется.

Номер люкс на любом корабле – это наблюдательный пункт командира. На клаймере он ничем не отгорожен от остального пространства. Командир будет делить койку со старпомом и шеф-квартирмейстером. На каждую койку по нескольку человек. Не нужно много фантазии, чтобы понять, какой это вызовет хаос. Приходится жутко тасовать расписание, чтобы разместить трех человек в одной койке и каждому дать разумное количество часов сна в сутки. Подозреваю, что штаб предпочел бы экипаж из роботов, которым вообще спать не нужно.

Свободного места внутри цилиндра мало. Изогнутый внутренний каркас занят пультами и рабочими станциями, расположенными почти впритык. Внутренний круг начинается в двух метрах от каркаса. На этом уровне функциональных модулей немного, но почти все пространство занимают нервная и кровеносная системы корабля, а также те его органы, к которым не обязательно иметь постоянный доступ. Если не считать нескольких люков, обеспечивающих доступ в двухметровую трубу вокруг киля, одиннадцать метров в центре кэна представляют собой непроходимый лабиринт труб, проводов, контактов, гудящих коробок тысяч форм и размеров, несущих конструкций и кабельных каналов.

Тут уж я не мог не спросить:

– Да как нормальный человек может работать в этом хаосе обезьяньих лиан?

– По головизору смотрится лучше, да? – улыбается Уэстхауз в ответ.

Он ведет меня к миниатюрному пульту астрогатора, карабкаясь, как запыхавшийся бабуин. Сбоку к пульту примыкает пара консолей ввода-вывода центральной компьютерной сети корабля. Спереди, подобно теленку к вымени матери, к нему льнет аквариум самого крохотного трехмерного дисплея, который мне когда-либо приходилось видеть. Даже у дешевых детских боевых игр дисплей больше. С абсолютно непроницаемым выражением лица Уэстхауз напоминает мне:

– Когда на корабле будет своя гравитация, станет не так мерзко.

– Когда хуже некуда, любое изменение – к лучшему.

В проходе разгорается какой-то спор. Желая выглядеть сознательным, я немедленно устремляюсь туда.

– Не беспокойся, сейчас угомонятся. Это Роуз и Тродаал. Постоянно из-за чего-нибудь галдят.

– Ну, если ты так говоришь… А где шкафчики, Уолдо?

– Шкафчики?

Улыбается. Многозначительная улыбка. Улыбка садиста. Его коронная «схватил-тебя-за-яйца-и-не-отпущу».

– Ты и впрямь новичок. Какие еще шкафчики?

– Для вещей.

Почему я не останавливаюсь? Я ведь уже одной ногой над пропастью.

– Для личных вещей.

Я не ожидал удобств офицерского салона линейного корабля, но шкафчики все-таки рисовались в моем воображении. Я не могу оставить камеры валяться просто так. Слишком велика вероятность, что они куда-нибудь смоются.

– Будешь пользоваться своей койкой. Твои сменщики так и делают.

Тут до меня доходит.

– Так вот почему никто ничего с собой не берет, – догадываюсь я.

– Лишились еще одного удобства, обычное дело. Вот поэтому-то те клаймеры, где мало модификаций, типа «Восьмого шара», и пользуются такой популярностью. Ходят слухи, что на «Восьмом» до сих пор сохранился душ.

– А я-то думал, что на бомбардах души плохие.

– И это правда. Старик говорил, что ты летал на истребителях и занимался тем же, чем я здесь занимаюсь. Это роскошные лайнеры по сравнению нами. Привет, командир.

– Ну, не может быть, чтобы нельзя было организовать все это получше.

Командир пожимает плечами, будто эта тема ему совершенно безразлична. Он улыбается. Похоже, он специально отрабатывал эту тонкую, насмешливую, загадочную «улыбку командира», с высоты своего положения забавляющегося проделками вверенных ему детишек.

– Природа требует свое. Все в порядке на борту, мистер Уэстхауз?

– Как раз начинаю проверку, командир.

Я понял намек: я путаюсь под ногами. Все заняты, на борту корабля – хаос. С койками, кажется, разобрались, люди ползают друг по другу, наводя порядок на своих рабочих местах.

Несмотря на то что корабль был осмотрен в гавани, им хочется еще раз все проверить. Не то чтобы они не доверяли компетентности портовых техников – просто им надо знать самим. От этой техники зависит их жизнь.

Я слоняюсь без дела и пытаюсь проникнуть в тайну Старика. Что ни говори, теперь, когда мы на борту, он стал еще более замкнутым и недоступным. Пройдя сквозь входной люк, он сменил маску и принял облик, скроенный по ожиданиям команды: сильного, немногословного, умелого и уверенного Командира. Терпимого ко всем личным дрязгам, строгого ко всему, что может нарушить работу корабля. Я уже видел этот спектакль на других кораблях, но нигде он не разыгрывался так прямолинейно и с таким холодным расчетом.

Надеюсь, что со временем командир все-таки смягчится. Надеюсь, он не выкинул меня из головы навсегда. Он – половина всего материала для статьи.

Уэстхауз тоже изменился, когда этот новый командир пересек его орбиту. Мгновение – и он стал безразличен ко всему, кроме своих астрогаторских побрякушек.

Здесь, на клаймере, есть, видимо, какая-то магия. Старик и Уэстхауз испарились, а появившийся на их месте лейтенант Яневич, старший помощник, обращается со мной, как со своим старым приятелем. Кто еще поменял личину, просачиваясь в люк? Бредли? Не знаю, на борту я его еще не видел. А с остальными не знаком.

Я убираюсь с их дороги в операционном отсеке и отправляюсь обследовать другие. Мне не удается найти ни одного человека, который имел бы время и желание побеседовать со мной, пока я не достигаю самого дна кэна. А там знакомлюсь с Эмброузом Дикерайдом, нашим инженером.

На наш разговор о его работе я трачу час. Нить рассказа теряю через пять минут.

Не зная физики, Академию не закончишь. Тамошний курс я выдержал благодаря личному упорству и хитроумной мнемотехнике. Но как только речь заходит о физике более тонкой, чем ньютоновская, у меня мозг покрывается какой-то броней. Думаю, что в общих чертах я еще кое-как могу представить себе то, о чем говорил Эйнштейн. Райнхардта с его гипермеханикой я принимаю на веру. Несмотря на героические усилия Дикерайда и все, что я читал раньше, ноль-состояние и клайминг останутся для меня чистой воды ведьмовством до самой смерти.

Дикерайд утверждает, что между классической, ньютоновской, эйнштейновской и райнхардтовской механикой существует еще бесконечно много точек зрения на Вселенную – целый спектр. Главный параметр эйнштейновской точки зрения – константа с, скорость света в вакууме. Райнхардт переворачивает все вверх дном, утверждая, что дважды два – лишь время от времени равняется четырем, а с – константа лишь при определенных условиях, хотя эти условия есть практически везде и всегда. Он придумал способ продемонстрировать, что по-настоящему универсальный параметр – сила тяготения.

Где-то между двумя этими точками зрения я и заблудился, обнаружив, что мох на деревьях в этом лесу есть с двух сторон.

Дикерайд предложил мне представить себе Вселенную как апельсин, О'кей. Это достаточно просто, хотя мои глаза говорят мне, что Вселенная бесконечна. В гиперпространстве, где рушатся законы Ньютона и Эйнштейна, находится корка этого апельсина. Просто и элегантно. Теперь друг мой Дикерайд берет апельсин, как будто это бейсбольный мяч, кидает его и заявляет, что эта корка существует везде в равной степени с содержащей ее Вселенной. Апельсин частично состоит из корки до самых семечек. Это связано с тем, что пространство имеет кривизну, и, направившись вперед по прямой, ты в конце концов вернешься туда, откуда вышел. Пользуясь же математикой Райнхардта, можно срезать путь – ведь гиперпространство в каждой своей точке соприкасается с любой другой своей точкой. В совершенном гиперпространстве, являющемся, похоже, таким же мифом, как и совершенный вакуум, можно преодолеть расстояние в один световой год, не потратив на это вообще никакого времени.

Темна вода во облацях. Кстати об облаках. Я, например, до сих пор так и не понял, что это за пушные звери у меня над головой, называющиеся кучевыми, перистыми и прочими облаками. Можно, конечно, открыть учебник и просто поверить тому, что там об этом написано. Но снова я смотрю на облако и снова не могу понять, почему эта хреновина не падает камнем на землю – хрясь! Как кусок айсберга.

Гиперпространства в чистом виде не бывает, оно всегда загажено утечками времени, гравитации и субатомного вещества, которое в этом состоянии уже не является вполне веществом. А вокруг сидят кварки и прочая нечисть, которой здесь быть вообще не полагается, и обменивается зарядами за нулевое время…

Математика райнхардтовского Гиперпространства завязана на замкнутую и расширяюшуюся Вселенную. Мне сообщают, что однажды, когда мы снова начнем сжатие к исходному яйцу, гиперпространство подвергнется катастрофическому обращению полярности. Или, если прав Дикерайд, это обращение и вызовет коллапс.

Вот потому я и не могу поладить с физикой. Ничто не является таким, каким оно кажется, с каждым днем все меньше остается вещей, на которые можно было бы опереться.

И опять-таки ключ ко всему – гравитация.

Одна из распространенных фикций – представлять гиперпространство как негатив той Вселенной, которую мы наблюдаем вокруг себя, населенный такими странными зверями, как константа минус с, отрицательные силы субатомных связей, антигравитоны и антихрононы.

Дикерайд на этом не останавливается и говорит, что мы вплотную подошли к клаймингу, движению в направлении, «перпендикулярном» гиперпространству, к переходу в ноль-состояние.

Теперь на деревьях вообще нет мха. И самих деревьев нет. И компас мой он вывел из строя.

В гиперпространстве дважды два четырем не равняется. Ну, хорошо. Моя матушка готова была поверить и не в такие небылицы, просто чтобы поддержать разговор. Но… в ноль-состоянии e – просто троюродная сестра mс^2. В ноль-состоянии даже с^2 может быть отрицательным числом.

Ну, что я могу сказать? Очередной триумф тех, кто благословлял нас корнем из минус единицы.

Я перестал верить в Бога, как только стал достаточно взрослым, чтобы увидеть бесчисленные несоответствия и противоречия в католических догматах. Моя вера в законы физики рухнула после того, как, годами набивая шишки о нерушимые законы термодинамики, я обнаружил несоответствия и противоречия в описаниях нейтронных звезд, черных дыр, гиперпространства и звезд преисподней. Я не согласен на набор законов физики, которые годятся на любой день, кроме вторника.

Но я верю в то, что вижу и ощущаю. И верю, что это правильно.

А на практике, чтобы сделать корабль клаймером, заставить его перейти в ноль-состояние, огромное количество энергии закачивается в тор клаймера, где находится гипердвигатель закрытого типа, и в какой-то момент гиперпространство не может далее переносить существование корабля, оно выплевывает его, как сливовую косточку, на тот уровень реальности, где ничто вне поля тороида не отвечает нормальным законам физики.

Мне вспоминаются топологи, любители компьютерных игр. Четырех– и пятимерные объекты наводят на них тоску, им подавай восьми-, пятнадцатимерные. Мозг простого смертного такого не выдерживает.

Все, возвращаемся в двухмерный мир.

Я – наблюдатель, рассказчик. Моя работа – увидеть и пересказать, без комментариев. Начни я комментировать – покажусь пустозвоном.

Такой же любитель поговорить, каким был Уэстхауз, до тех пор пока не взошел на борт, Дикерайд теряется где-то далеко в чащобе. До меня доходили свежие новости о веществе, не имеющем фиксированного состояния, последние сплетни об атомах, ядра которых расположены снаружи. Эмброуз наспех описывает, что творится за таинственным занавесом, как ведут себя неконцентрические электронные оболочки и атомы водорода, где протон и электрон отделены друг от друга бесконечностью. Он шепчет, что вещество в ноль-состоянии должно находиться в состоянии такого возбуждения, какое тот же атом имел бы в центре звезды. Я не спрашиваю, какой именно звезды, а то он дал бы ее полную характеристику.

Чудеса. Я вижу, что путь в эксплуатационный отсек свободен, и остается только выяснить, не та ли эта нора, в которую некогда провалилась Алиса. Я решаю держать ухо востро, чтобы быть РОТОВЫМ поймать говорящего кролика, носом, уткнувшегося в свои чокнутые часы.

У Дикерайда еще есть чем поделиться.

Чем больше энергии скапливается в торе, тем «выше» в ноль-состояние уходит клаймер. Так он набирает высоту – то есть уходит по ноль-пространству в сторону изменения физических констант, а они при этом меняются с постоянной и предсказуемой скоростью по пока еще не выясненным причинам.

– Да неужто?

Дикераид погружен в свои тайны и лишь краем уха улавливает мой сарказм. Он бросает на меня озадаченный взгляд.

– Конечно.

Одна из моих отвратительных привычек. Чего я не могу понять, то стараюсь высмеять. Сколько можно самому себе повторять: наблюдай и сообщай.

Я в шутку спрашиваю:

– Что случится, если все пустить в обратную сторону?

– В обратную сторону?

– Ну да. Выкачать энергию из тора. Прямо в текстуру космоса.

Этот парень чувством юмора не наделен. Он включает главный компьютер технического отсека и начинает искать ответ на мой вопрос.

– Я пошутил. Я не всерьез. Бога ради, мне не нужно это знать. Расскажи мне еще о том, как клаймер набирает высоту.

Высота – это важно. Так я понял из учебников. От нее зависит, насколько легко обнаружить клаймер. Чем он выше, тем меньше его «тень», или «эффективное сечение».

А вот и кролик. Его зовут лейтенант Вейрес, офицер инженерной службы. Входя, он сообщает, что Дикерайд опоздал на крайне важную встречу, и продолжает объяснять сам. У него совсем другая манера.

Наши пути никогда не пересекались ни в этой, ни в другой жизни, и тем не менее Вейрес заранее решил, что меня он любить не будет. И ясно дает мне это понять. Не будет, даже если я спасу ему жизнь. Дикерайд, напротив, навсегда останется моим другом и защитником, и все потому, что я правильно киваю и утукаю во время его монологов.

Вейрес не льстит и оценивает мои умственные способности, как приблизительно равные способностям его ассистента. Его лекция стремительна и коротка.

Он говорит, что Эффект – так он называет феномен клайминга – впервые был зарегистрирован на борту сверхмощных космических кораблей с бескаскадными двигателями роторного типа.

– С ядерным двигателем «Марка двенадцать»? – спрашиваю я радостно. Сухой кивок.

– Корабль автономного полета.

Свирепый взгляд: «Дурак. Так просто в элитный клуб тебе не попасть, хоть ты и угадал».