- За правое дело стой смело! Нас зовут татью, разбойниками, а у нас о правде-то душа более царской да боярской болит. Моя совесть чиста, и ваша совесть должна быть чистой, как у святых угодников, на которых царь молится.

Рано утром поднялась ватага.

По низинам туманило. Холодок забирался под одежду. В тишине слышалось бряцание оружием, ржанье коней, сердитое покрикивание на них ватажников.

- Путь держать будем на Волгу... - сказал Иван Кольцо. - К Ярославлю.

- Воля твоя, атаман!.. - радостно загорланили ватажники. - С тобой хоть за море.

Заворочалась, поднялась, как один, толпа бородатых, волосатых дядей.

Поп вышел из толпы, прочитал молитву.

С обнаженными головами выслушали его непонятные причитания ватажники, притихли...

- Господь простит рабов своих, коих на грех татьбы толкнуло своевластие и гордыня владык земных! - сказал он, убирая в сумку деревянный крест.

Поп-вассиановец - из заволжских старцев, - усердно проклинавший на всех богомольях царя Ивана, благословил ватажников при выходе из оврага, и сам верхом на тощей кобыле поплелся за ними.

VII

Сквозь клены в окна пробивалось солнце на лесенку, ведущую в светелку Игнатия.

Прислонившись к бревенчатому простенку, стояла Анна, зажимая глаза от солнца, в своем нарядном розовом шелковом сарафане. Она как бы невзначай столкнулась здесь с ним, этим загадочным юношей. Он крепко прижал к сердцу ее руку, приговаривал тихо-тихо. "Солнышко мое, незакатное!" И вдруг близко прикоснулся к ней и поцеловал.

Она хотела оттолкнуть его и не смогла. Не хватило ни сил, ни смелости, да и жаль стало парня.

- Что ты? Что ты? Грешно! - прошептала она, когда он хотел увлечь ее к себе, быстро увернулась и, не помня себя от страха, скрылась во внутренних покоях дома. Но долго еще не покидало ее ощущение его теплых сильных рук, прикосновения горячих губ к щеке, его прерывистого дыхания. В своей горенке она стала на колени и помолилась на иконы, прося у бога прощения за то, что случилось с ней. Но горечи раскаяния, к великому своему удивлению, она не чувствовала. Нет. Напротив, - внутри что-то говорило, что "так нужно!"

На другой день ее мучил стыд и страх, когда она вспоминала об этой встрече с Игнатием.

Вместе с тем было приятно сознавать, что о случившемся никто не знает, кроме них двоих, что это ее тайна. Любопытство еще более разгорелось. Появилось нетерпение. Захотелось поскорее узнать: кто он, о чем он думает, о чем может поведать ей? Она почувствовала, что ее опять тянет к нему, к новой встрече с ним, и чтобы это произошло непременно поскорее, поскорее!

Эта новая встреча не заставила себя ждать, - теперь вечером, в сумерках, столкнулись они во дворе около медвежонка, когда она кормила звереныша хлебом с медом.

Неожиданно из конюшни вышел Игнатий. Остановился, как вкопанный, около Анны. И она уже не испугалась, а вся расцвела от радости, даже вздохнула с облегчением, подумав: "Слава богу!"

Он заговорил тихо и вкрадчиво:

- Касатка моя ненаглядная! Как я скучаю о тебе! Господь один то ведает! Пусть свет небесный погаснет, коли не суждено мне видеться с тобой! Ни в чем нет мне отрады, одна ты...

А сказал-то как?! Просто, нежно, словно бы давно-давно дружил с ней. Сердце замерло от счастья.

Чувствуя близость юноши, она не могла сойти с места. Он нежно обхватил ее стан своей рукой:

- Светик мой, цветочек аленький, посети мою горенку, осчастливь меня, одинокого. А я поведаю тебе о своей жизни сиротской, расскажу все начисто, как на духу.

И теперь, не долго думая, она торопливо последовала за ним.

А когда очутилась в его горнице, ей сразу стало легко, весело, словно улетела она на крыльях из дома в какой-то другой мир, где нет отцовской строгости, нет греха...

Едва дыша от радостного волнения, она прошептала:

- Как здесь хорошо!

Неожиданно Игнатий сжал ее в своих объятиях.

Анна слабо сопротивлялась:

- Что ты со мной делаешь!.. Милый!.. Грешно ведь...

Игнатий, тяжело дыша, выпустил Анну из своих рук:

- Прости меня, неразумного! Не знаю... я ничего не знаю... Прости!

Придя в себя, он взволнованно начал рассказывать ей о себе.

Она услыхала, что отца его казнили или убили на войне, - он этого сам не знает, а мать сослали в монастырь, после того как он родился. Ей сказали, что ребенок ее умер. Но он не умер, был взят чужими людьми, и детство свое провел в глухом лесу, в мужской обители, где один древний старец умудрил его грамоте, научил читать и древнее греческое писание святых отцов. А когда старец занедужил, то перед смертью приказал инокам монастыря отвезти его, Игнатия, к старушкам Колычевым в Москву, к теткам и сестрам казненных бояр Колычевых. Почему его поместили к ним, он не знает, а старец тот оставил после себя много денег и отослал их к тем же старушкам. Он был друг покойного митрополита Филиппа, который тоже происходил из рода Колычевых.

- Рос я среди монастырской обители, читал я там "апостола" и библию: о древних царствах, о войнах, о падении царских тронов; пел я стихиры и псалмы, и за то меня уважали в обители... Любил я на коне скакать в погоне за оленями по лесам и дубравам; любил я слушать пенье лесных птиц; научился я различать их голоса. Вместе с иноками я ходил на облавы медведей и диких вепрей; бился с ними один на один, и много заколол я копьем диких зверей. А в святые праздники играл на гуслях и пел старинные былины о ратных делах русских витязей... Однажды зашел я в государев сад и пустил стрелу в коршуна. Царь приказал схватить меня и привести к себе во дворец. Он велел удалить меня от Колычевых и свести на вашу усадьбу. Борис Федорович часто берет меня в свои палаты, и там я читаю ему греческие книги. Он говорит, что скоро царь меня возьмет к себе в дружину, во дворец.

С удивлением слушала Анна рассказ Игнатия. Сидя в терему, ничего она не слыхала о том, как другие люди живут на белом свете. И вот теперь ей как-то страшно стало.

Вдруг внизу раздался сильный шум, послышался громкий плач Феоктисты Ивановны.

Игнатий и Анна испуганно вскочили. Заглянули в окно.

На дворе стоял оседланный конь, а около него - стрелец, покрытый пылью, в изодранном кафтане.

Со всех сторон усадьбы сбежался народ. Бабы подняли вой.

Игнатий и Анна быстро сошли вниз.

Гонец поведал народу о том, что за Ярославлем по дороге к Вологде на стрелецкий отряд, охранявший царский обоз, напали разбойники и многих стрельцов убили, а Никиту Годунова ранили. И находится он теперь в Ярославле в монастыре, где его лечат монахи травами.

- Бились мы целый день, - рассказывал крестьянам стрелец, - да их сила велика, и напали они ночью, никто не ожидал того, и многие спали в шалашах. Ограбили они всю царскую казну, что дьяки везли при обозе. Дрались лесные бродяги зло, храбро, не боясь смерти. Немногим удалось спастись от них...

Мужики начали расспрашивать про разбойников: кто они, из каких, чьи?

Стрелец на эти вопросы не мог дать ответа. Мялся, оглядывался по сторонам, но так ничего и не сказал мужикам о тех людях.

- Чего ж ты?! - разочарованно вздохнул седенький старичок. - Э-эх, господи, господи! Не поймешь, что на белом свете творится!

Стемнело. Из-за облаков выглянул месяц, осветив лицо рыдающей Анны.

Феоктиста Ивановна ушла в дом и там на коленях молилась о сохранении жизни мужу.

Игнатий принялся утешать Анну и, незаметно сам для себя, нарушил великий запрет - отвел Анну в ее светелку, куда ни один мужчина не должен был входить. А он - мало того, что вошел туда, - но и принялся, утешая, нежно ласкать девушку, целовать.

В столовой избе царевича Ивана Ивановича большой пир. Боярские, княжеские и дьяческие сынки, забубенные головушки, изо всех сил пыжатся друг перед другом показать свою хмельную удаль. Молодой парнишка, безусый, щеголевато одетый, сын князя Масальского, Гришка, вскочил верхом на дьяческого сына Петруху и заорал во все горло: "айда к аглицкой королеве!" Царевич Иван подбежал к нему и надел ему чашу, тяжелую, серебряную, на голову: "вот тебе и корона аглицкая". Гришка Масальский свалился на пол под общий хохот знатных юнцов. Чаша с громом покатилась под стол. Боярский сын Енгалычев Михайла, краснощекий, откормленный маменькин сынок, полез под стол, поднял чашу, наполнил ее дополна брагой и выпил ее на глазах у всех до дна.

Иван Иванович обнял двух парней, затянул непристойную песню. Ему с одушевлением стали подтягивать все находившиеся здесь хмельные юнцы.

Когда кончилась песня, царевич Иван поднялся и громко сказал:

- Вот кабы мы с вами пошли подо Псков, на Батория... не было бы того стыда, что видим ныне... Всех бы мы перебили! Всех бы в полон взяли!.. Сенька Милославский у меня был бы первым воеводой... Ты, Гришка Масальский, - вторым воеводой... Прости, господи, меня грешного, - осуждаю я государя... Все не по-моему идет... Так ли говорю я?!

- Истинно, государь Иван Иванович! Истинно! - закричали полупьяными голосами молодые княжата и боярские дети.

- А теперь выпьем за батюшку государя! - воскликнул Иван Иванович, наполнив свою большую золотую чарку.

Кто-то крикнул: "девок! девок!"

Иван Иванович вскочил, оглядел хмельными глазами всех и строго сказал:

- Не забегайте вперед! Государь я ваш или нет? Лобызайте мою руку!

Все бросились к руке царевича, по очереди прикладываясь к ней.

- Или забыли, как я Ваньке Медведеву голову срубил?!

- Помним, батюшка Иван Иванович, помним, - залепетали юные гуляки в страхе.

- Всех я вас жалую, но всех я вас могу и на плаху свести...

Лицо Ивана Ивановича исказилось злобою, он с силою ударил по столу:

- На колени! Я - ваш государь и владыка!

Вельможные сынки уже привыкли к капризам царевича и знали, что вся эта строгость его сейчас же сменится безудержным весельем.

Но не успел царевич сменить гнев на милость, как дверь в горницу распахнулась и вошел царь Иван Васильевич, сопровождаемый Годуновым и Бельским.

Царевич Иван стоял на подушке кресла во весь рост, а вокруг него ничком по полу распластались юные княжата и боярские сынки.

Несколько минут царь Иван молча осматривал находившихся в горнице молодцов, а затем, обратившись к Годунову и Бельскому, сказал:

- Вот, глядите на боярских ребят! Любуйтесь боярскими сынками, как я вот теперь любуюсь на своего Иванушку... Каковы же плоды получим мы из сего семени?! О князья и бояре! Вникните в сие! Страшусь я судьбы детей своих и ваших. Несчастные! Они хотят победить скуку от сытости и беспечности умножением забав. Не успеют еще вступить в жизнь - и все уже для них истощено. В своей вельможной молодости они уже знают высокомерное отвращение к жизни и людям, они уже не смотрят с любопытством вперед. Сие прилично лишь выжившим из ума старикам. Каких слуг ты себе готовишь, царевич Иван?! - тихо произнес царь, ткнув с отвращением жезлом в сторону лежавших на полу юношей. - Куда ты и себя готовишь, несчастный?!

И, обратившись к Бельскому, Иван Васильевич сказал:

- Богдан, вели выпороть их всех бичом на глазах царевича Ивана.

Бельский приказал боярским и княжеским детям встать и следовать за ним. Покачиваясь, щурясь, глупо и растерянно улыбаясь, двинулись юнцы вслед за ним.

Царевич Иван хмуро, исподлобья, следил за тем, как Бельский уводит его товарищей.

- Оставим царевича одного. Пускай подумает о том, как он будет править царством, коли его отец богу душу отдаст.

Царь вышел из хором царевича.

Проходя через сад к себе во дворец, Иван Васильевич повел речь о том, что не радуют его дети бояр и князей, что его царским глазам хотелось бы видеть богомольных, трудолюбивых, любознательных юношей, скромных, украшенных добросердечием и мужеством. Он упомянул имя юноши Игнатия, которого хотелось бы ему поставить в пример боярским сынкам. Зело умен сей юноша, начитан в писаниях святых отцов, знает древний греческий и латинский языки, отважный всадник и меткий стрелок, а вместе с тем и скромный, послушный слуга государю. Он, царь, намерен приблизить его к себе и даже доверить ему большое дело. Но этот Игнатий - безродный, много видевший в своем сиротстве горя, юноша. Он не избалован, как дети бояр.

Оставшись один, царевич облокотился головою на руки. Его охватило мрачное раздумье. В глазах его застыло ожесточение, лицо побагровело; рукою он сжал серебряный кубок с такой силой, что смял его. Тяжело дыша, поднялся он с кресла, осмотрел хмуро бражный стол, налил себе вина в чашу и залпом выпил его.

В угрюмом оцепенении он прошелся несколько раз взад и вперед по горнице и затем отправился в спальню своей супруги Елены Ивановны. Маленького роста, полная, с наивно-девичьим лицом, она радостно встретила царевича, приподнявшись с постели. Он взглянул на ее большой живот и грустно покачал головою.

- Что ты, мой соколик, аль не рад, коли я тебе сыночка принесу? сказала она, вспыхнув от охватившего ее волнения при виде хмельного мужа.

- Нечему радоваться. Ноне царевы дети не в почете. А уж приплоду их и того хуже будет. Грех ходит вокруг нас.

- Ты чем-то обеспокоен, миленький царевич мой? - испуганно спросила она.

- Елена!.. Ты - дочь Шереметева. Не довольно ли с вас, Шереметевых, бед от царя было? Пора бы вам знать, что горе по пятам за всеми нами ходит.

Царевна взглянула на мужа с испугом.

- Аль беда какая стряслась?

- Беда у всех одна: потемнел разум у нашего царя. Стар становится он. Неразумен в своих поступках. Наша земля посрамлена иноземною силой. Отец мой слаб, потерял веру в себя. Читал я у одного грека: не относись, де, ко всем с недоверием, но будь со всеми осторожен и тверд. Мой отец потерял и осторожность и твердость, осталось одно недоверие ко всем...

- Бог с тобой, Иванушко, что ты говоришь?! Тише! Тебя могут услыхать. Государь опалится на тебя!

- Не страшусь. Коли мне отец голову снесет, так тому и надо быть, но не стану я молчаливой овцой у него. Я - сын его, я - царевич! Мне после него сидеть на престоле. Должен я свою мысль иметь и своей волей жить!

- Ой, Иванушко, рано ты осмелел!.. Боюсь, боюсь, не ошибиться бы тебе.

- Не кручинься! Я не менее отца люблю Русь. За нее хоть на плаху!

Царевич подошел к жене и нежно поцеловал ее в щеку:

- Хмельной я... Прости! С тоски пью. Не ладно воюет отец. Бог ему судья.

Сел около постели жены. Вздохнул.

- Турки... Крымцы... Ногаи... Литва... Поляки... Венгры... Немцы... Шведы... Вот сколько врагов у нас! Вот знатная работа Посольского приказа!.. - взволнованно проговорил царевич. - Запорошило глаза государю... Не видит он, куда идем!..

- Тише, родной мой!.. Могут услыхать... боюсь! - прошептала Елена.

Царевич, ничего не сказав, склонился к жене, крепко обнял ее.

- Прости меня! Недосуг мне с тобой миловаться, распря с отцом гнетет меня, гложет тоска... От того и бражничаю... Прости! Не гневайся!

- Бог с тобой, государь мой! Могу ли я гневаться на тебя? Того и в мыслях у меня не было.

Она крепко прижалась к широкой, могучей груди царевича Ивана. Лицо ее было печальное, бледное.

- Боюсь я, Иванушка, боюсь. Сны мне снятся худые... Не приключилось бы чего с тобою?