Гнев Курбского, после слов архиепископа Пимена, смягчился. Пимен сразу раскрыл главную тайну сегодняшнего сборища.

- Буде хныкать, - строго произнес Курбский. - Пора и за дело взяться. Лихое лихому, а доброе доброму... Доколе жив великий князь и его пагубные ласкатели, - жизнь родовитых князей и их семей в опасности. Положим сему конец!.. Уезжаю я в Дерпт, а вы не теряйте времени... сжимайте кольцо ненависти своей вокруг московского князя и его двора... Из Лифляндии явлюсь я к вам со всею своею ратью. Помните: митрополит Макарий на смертном одре... Схороним же вместе с ним и царскую корону. Новгород изберите своим родным гнездом. Кого же нам поставить во главе сего святого заговора?

Раздались голоса:

- Князя Владимира Андреевича! Кого же иного?

Курбский поморщился:

- Добрый он человек, да не смел, робок... и не надежен... Не тверд он!

С удивлением взглянули на него бояре.

- Не надежен? - воскликнуло несколько голосов.

- М-да... - раздумчиво повторил Курбский. - Не надежен. Я так думаю: у сего дела должен стать достойнейший из всех нас, боярин Иван Петрович Челяднин-Федоров...

Курбского поддержало несколько голосов.

Сам Челяднин, грузный, высокий боярин, погладил свою широкую бороду, задумался, храня молчание, хотя к нему были обращены взгляды всех присутствующих.

- Иван Петрович, друг, отзовись! - толкнул его в бок боярин Бельский.

Очнувшись от раздумья, Челяднин тяжело вздохнул:

- Ненадежный народ ныне появился и среди бояр... Эх-эх-эх! Дожили! Сами на себя ножи точим. Как людям верить-то? Около святых и то черти водятся. Так и во святом писании свидетельствовано.

- Мы все поклянемся тебе в верности! - сказал Курбский. - Не так ли? Клянемся?!

Со всех сторон понеслись голоса: "Клянемся! Слово перед святым крестом дадим! Клянемся, батюшка Иван Петрович!"

- Мне жизни своей не жаль. Пожил - ни много, ни мало - шесть десятков лет с небольшим, можно и в домовину. И не о том я... Дороже жизни мне честь! Иван Васильевич не обижает меня, честит, жалует; обижаться на него не могу. Однако продавать себя царю не желаю. Прав Андрей Михайлович недалеко то время, когда всё у нас возьмут...

- И жизнь отымут! - крикнул Курбский.

- И жизнь отымут, как отымают наши наследственные уделы... Кто такую власть дал московским великим князьям, чтобы в грязь топтать княжеские роды? Никто не давал. Разбойным промыслом завладели!

- Истинно! Похитили они власть обманом и коварством, - снова подал свой голос Курбский.

- Верно ты молвил, Андрей Михайлович, безмолвствует Боярская Дума, не к месту, не ко времени притихла... Растет и множится своеволие Ивана Васильевича... Не в меру разошелся царек. На што нам война? Што нам море? Буде, побаловали. Што накрошил, то сам и выхлебывай!

- Золотые слова, князь! - воскликнул с усмешкой Фуников.

Челяднин обвел хмурым взглядом окружающих.

- Первым боярином и судьей посадил меня царь на Москве, но што я буду делать, коли не лежит у меня душа к похитителю нашего державства?.. Все, што делает он, не по душе мне...

Курбский оживился, голос его прозвучал восторженно:

- Мудрое слово сказал: "державство"! Мы на Руси должны править, наша - держава!

- Мы князья, мы большие воеводы, бояре, а ни земли, ни рати, ни судов своих не имеем... Нашего ничего нет. Всё его! Законно ли так? Справедливо ли? И меня он недавно лобзал, обнимал. Иудины ласки! Сладкими речами обволакивал он меня... Добивался измены старине. Не поддамся я тому соблазну... Нет!

- Обманщик он! - рявкнул Челяднин. - Сегодня поставит первым воеводою, а завтра казнит!.. Подальше от его добродетели.

- Проклятие! - послышалось со всех сторон.

Глаза у всех разгорелись, волнение охватило даже спокойного, покладистого Фуникова. Репнин, топнув ногой, крикнул в исступлении:

- Перекопского хана позвать. Выдать хану кровопивца. Смерть убивцу!

Курбский зашикал на него:

- Тише, не шуми, дядя Михаил! Хан будет!.. В Москву придет... Тише! Литовские люди мне весточку передали через Колымета Ваню... Хан давно ножи на Ивана точит.

Сразу настала тишина. Испуг появился в глазах некоторых бояр. Страшились московские вельможи татарских набегов. Татары обращали в пепел и боярские вотчины, делали нищими богатых, а то и жен и детей в полон уводили.

- Ладно ли будет так-то?.. - покачав головою, возразил Челяднин. - Не прогадать бы?

Курбский внимательно осмотрел своих гостей. Остановив взгляд на архиепископе Пимене, спросил его:

- Преподобный отец, благословишь ли на то дело?

- Нет. Негоже то. Единоборство с христианскими князьями, коли к тому нужда явится, в честном бою, не зазорно, а штоб неверных татар, язычников, наводить на своих же - не могу то дело благословить, князь!

Воцарилось тяжелое, неловкое молчание. Курбский не ожидал такого ответа от новгородского владыки. Ведь он думал, что Пимен его поддержит.

- То же думаю и я... Наводить нехристей на Русь - грешно и бессовестно!.. Да и нам надо подумать, нельзя ли без чужеземцев согнать с престола Ивашку, заковать его в железа и отправить в заточение? Мы против царя, но не против Руси! На вечные времена заточить!.. - поддержал Фуников.

Курбский покачал головою:

- Нет. Не мыслю о боярской смелости, коль помощи от короля не будет... Сила царя велика, он окружил себя собаками, кои обнюхивают каждого честного человека... Бояре не дружны, о том говорил я... своей силы нет у нас. Без короля не сломить нам тирана... Не сломить! Он хитер и решителен.

Курбский пренебрежительно махнул рукой:

- Куда нам! Только король, вместе с... ханом!

Понурив головы, в раздумье, слушали его бояре.

Поднялся со скамьи Челяднин.

- Что там спорить? Добро! Принимаю на себя... Клянусь вам, братья, честно послужить родному делу.

Низко поклонившись, Челяднин снова сел.

Курбский мягко, на носках, подошел к нему, крепко обнял его и поцеловал.

- Господь бог видит правду... Вседержитель на нашей стороне. Велика его святая воля.

И, обратившись к боярам, сказал:

- А мы разве не сила? Поглядите: кто здесь? - Вот Михаил Воротынский. Муж крепкий, мужественный, в полкоустроениях зело искусный. Народ его любит. Что воздал ему за службу царь? Ссылку!.. Опалу, неведомо за што, неведомо про што... О, князь! Слезы проливали ратные люди, когда услыхали о таковой несправедливости...

Воротынский улыбнулся, вздохнул и тихо промолвил:

- Ну, что ж! Бог ему судья! Забудем об этом. А как мы с Владимиром Андреевичем? Чью сторону он примет? Ты, князь Андрей, знаешь ли?

- Нашу! - с твердою уверенностью произнес Курбский. - Был я у него. Когда все пойдут - и он пойдет...

- Правильно молвил князь... Нашу, нашу! - подтвердил Мстиславский. Тоскует и он.

- Эх-эх, друзья, а как жить-то хочется! Глянем на мир - все движется, все радуется; в Польше у вельмож - праздники изо дня в день, а у нас? покачал головою Курбский.

- А у нас - покойнички. Синодиками об убиенных все монастыри засыпали... - громко произнес архиепископ Пимен. - Что ни день, то список...

- Душа русская пустынею стала, по которой бродит лев рыкающий... скучает о крови... - подал свой голос молчавший угрюмо князь Михаил Репнин, свирепый, ощетинившийся вид которого привел в ужас сидевшего рядом с ним Фуникова.

- Коли ты уедешь, князь, как мы будем тут знать о тебе и ты о нас?.. Кого мы изберем из малых людей, штоб гонцами нашими быть и вести к нам и до тебя доносить? - спросил Челяднин Курбского.

- С Висковатым сговоритесь... Пускай гоняет по посольским делам Гаврилу Кайсарова да Колымета, а я буду засылать своего стрелецкого десятника Меркурия Невклюдова... То люди верные, надежные.

- В которое время ожидать нам весточку о твоем окончательном сговоре с королем? - продолжал задавать Курбскому вопросы Челяднин.

Все с настороженным вниманием прислушивались к ответам Курбского.

- Скоро... не пройдет и сорока дней от кончины митрополита Макария, как прискачет к вам гонец с моим словом... Во Пскове стану я твердой ногой...

- Псковичи и новгородцы с тобою, князь, в огонь и воду! торжественно заявил Пимен. - Однако и Москве надобно помене думать о земном благоденствии, о чревоугодии и месте близ трона. О душе подумайте, московские бояре, не пощадите себя во имя правды! Вот мой сказ.

- Передай, преподобный отец, новгородцам и псковичам: будем добиваться правды, не жалея себя и детей своих, - ответил Пимену Челяднин. - Всюду будет наша рука: и в приказах и в воеводствах... Увянут в ней законы великого князя... Все пойдет наперекор ему. А коли он и в самом деле поведет в Лифляндскую землю войско, схватим его там и отдадим королевским людям.

- Этого подарочка - увы! - давно ждет король. Он сумеет отблагодарить вас за это... - усмехнулся Курбский. - Иван Васильевич и мне говорил, будто сам собирается идти на войну в ливонские земли... море отвоевывать... Море! Ему нужно море, и во имя сего проливает он моря крови!..

- Морского разбойника себе в товарищи взял...

- Васька Грязной приволок супостата.

- Схожая братия...

- Вору и слава воровская!

- Корабли водить будет в аглицкую землю.

- Порешить бы и его! - промычал Репнин. - Найти бы такого молодца, штоб придушил его где-нибудь...

- Колымет его знает... Пускай подговорит кого-нибудь... Отравить бы хорошо, - сказал Курбский. - Море - королю, нам - суша. Хватит нам своей воды. Через короля мы со всеми царствами сойдемся и по суху... Будешь жить в мире с соседями, весь свет объедешь и со всеми дружбу заведешь: и с дацкими, и с немецкими людьми, и с франками... без моря!

- Да будет так! - оживился Пимен. - Без своих морей новгородцы весь свет объехали, и везде нас знают и любят, и золотом платят за наши товары... Москве, сколь ни прыгай, не прыгнуть дальше Новгорода-батюшки... Не посрамить древности!

- Море - бездельная выдумка. Обойдемся и без него.

Сказав это, Челяднин поднялся и, подойдя к Курбскому, обнял его:

- Ну, прощай!.. Храни тебя бог! Надо расходиться: не подсмотрел бы Малюта со своими поскребцами. Помни, князь, свою клятву... Погибать, так вместе.

- Прощай, добрый боярин, дай бог нам снова свидеться уже хозяевами на своих землях!

- Дай бог!

Дьяки Посольского приказа приметили, что царь Иван Васильевич в последнее время стал чаще прежнего собирать их у себя во дворце. Беседы его были теперь какие-то особенные, не похожие на прежние. Раньше начинал он прямо с дела, отдавал приказы, посылал дьяков, диктовал грамоты иноземным государям. Теперь долго молча осматривал каждого дьяка, задавал вопросы, что этот дьяк думает о Жигимонде, о хане крымском, об Эрике, о Фредерике датском. Его интересовало, как смотрят дьяки на Перссона* свейского, прославившегося на весь мир своими лютыми казнями, да и что говорят о том на иноземных подворьях.

_______________

* П е р с с о н - начальник тайной канцелярии при Эрике

Шведском.

А к чему это? К чему такие вопросы?

Однажды царь, указав пальцем на изображение своего деда и тяжело вздохнув, сказал:

- Никто не слыхал о больших делах его, но подвиги его - суть деяния истинного властителя; при своей великости они совершались невидимо, а Москва стала видимой всему миру. Разновластие князей, владычество татар, кичливость рода Гедиминова, двурушие Новгорода - все, в тихости, с божьей помощью, одолел он. Не торопился, но был впереди всех. Державу свою поднял высокою рукою, и мне ли умалять ту высоту? Могу ли я отступиться от дедовских дел? Денно и нощно молю господа бога, чтобы мне быть достойным хранителем дедовских заветов. Я хочу заставить моих людей держать крестное целование грозно и честно, по старине.

Дьяки притихли, стояли ни живы, ни мертвы, боясь пошевелиться. А царь вдруг спросил Ивана Колымета:

- Не слыхал ли ты, что болтают на немецком дворе о недуге митрополита?

Колымет смутился, челюсти его задрожали:

- Нет, великий государь, не пришлось слышать.

- Ну, а как ты? - царь указал на другого Колымета, на Михаила Яковлевича.

- Тако ж не ведаю, батюшка-государь, - едва слышно ответил он.

Иван Васильевич, пристально вглядываясь в их лица, молча покачал головою.

Робость нашла на дьяков. Сегодня утром всей Москве стало известно, что прошлою ночью еще два десятка служилых, боярами ставленных людей брошено в пыточную избу. А ведь люди-то те были друзьями многих посольских дьяков. У Писемского часто бывал Юшка Сомов, бывший адашевский дьяк, мало того, приходилось за ним ухаживать, льстить ему, водкою поить. У Никифора Соловья - Кузьма Гвоздев, ближний к Колычевым, сватом был, в монастырь к Сергию преподобному вместе ездили. Иван и Михаил Колыметы у Сильвестра на побегушках были - его похлебцы, а теперь... Страшно подумать. О Курбский! Тебе бы тут быть, да посмотреть, да помучиться! На том весь служилый люд держался. Тоже и Микита Сущёв, первейшим другом Сильвестра был, а дворянин, оружейник Нефедов, и вовсе полгода толкался на усадьбе у Адашева. Да и мало ли кто у кого бывал и кто с кем виделся? А многие даже и детей крестить считали за счастье с ныне опальными государевыми вельможами. А если, бывало, бражничать кто-нибудь из них позовет, так после этого плевать на всех меньших людей хотелось! Господи, господи, прости ты нас, грешных! Кто не любит под бочком у вельможи пригреться да этою близостью повеличаться, да и выгоду из того извлечь?!

Пот выступил на лицах приказных дьяков. А царь все говорит и говорит - и будто не слова, а булыжники на голову сыплются.

Вдруг Иван Васильевич грозно воскликнул:

- Что же вы притихли? Аль не любы вам мои речи?!

Дьяки вздрогнули.

- Любы!.. Любы!.. Любы, пресветлый государь! Любы!.. - нестройно, испуганными голосами, наперерыв, закричали дьяки, и все, как один, стали на колени, сделав земные поклоны.