Он взял со стола тарелку с остатками гуляша.
— Перетоскуешь.
— Не переживайте, товарищ инженер, — подмигнула шикарная Зинка. Бореньку — тю-тю — ушлют, а Валентинка ваша будет.
— А ведь точно, — поддакнул Курчев. Он забыл, что Забродин сохнет по Вальке Карпенко почти так же, как Валька по нему, Курчеву. — Не трухай, инженер. Я тебе это… — он не договорил. Ему стало жалко девушку и себя, и даже инженера, который вот тенью бродит за хорошенькой монтажницей, а когда дело дойдет до загса, заведет свои колеса и оторвется на третьей скорости. Все они, брошенные такой народ. Сохнут и плачут, а когда девчонка уже согласна, начинают мстить. «С Забродиным так и будет. Уж слишком он жмотлив и уныл», — подумал Борис. «Но и ты ведь не женишься, — сказал себе. — Нет. Ну и что? Я же не сохну». — «А терся об щеку зачем? — спросил себя. — Вот то-то… Все мы так… Хвастаемся, что за нами бегают». — «Я не хвастаюсь». — «Ври больше». — «Ну, самую малость, разве…» — «А ждешь принцессу?» — «Никого я не жду», — зло ответил себе.
— Спасибо, Зина. Бабки подбей. Вечером рассчитаемся, — кивнул буфетчице и вышел из столовой.
10
Теперь уж снег не сверкал, как в воскресенье, и никаким морем не пахло. Была обыкновенная зима с тоскливым ожиданием начальства и взбучки. Гришка, привалясь к стене КПП, поджидал Бориса.
— Выгнал меня Абрамкин. Штатским, орет, на проходной не положено. Ну, теперь начнут у вас болты затягивать.
— Не твоя забота, — отмахнулся Борис.
Но реакция офицеров его все же смущала. Паля в воздух, он не так уж о ней и думал. А теперь, оказавшись один против всех, почти готов был раскаяться. В конце концов, какое кому дело до твоих моральных счетов с Ращупкиным. Тоже мне искатель правды!
Служат люди и служат. А теперь из-за твоей пальбы такое начнется.
«Ну, нет, морду вряд ли бить будут. С мордой — покончено. Даже Ращупкин от своей «сознательности» откажется!»
— Пошли домой. Чего мерзнуть, — сказал Гришке.
— Да, теперь не отвертишься, — вздохнул тот.
— Не бойся. Двух ЧП в день не бывает.
— Съедят тебя, парень, — подтолкнул его кулаком Новосельнов. — Зря я тебе на Журавля клепал.
— А, один чёрт. Да и ты тут ни при чем.
— Не духарись. Я тебя знаю. С такой совестью по пятьдесят восьмой сидеть надо. Да, вот забыл — твоя тетрадь. Абрамкин уже нюхать начал. Я отнял — конспекты, говорю. Только — почерк у тебя такой, что никто не разберет.
Они пошли рядом вверх по улице.
— Съедят тебя, — повторил Гришка. — Один шанс — на весь банк идти. Отстучи прямиком Маленкову. Так, мол, и так. Имею гуманитарное образование. К технике интереса, то есть — не интереса, а как бы это сказать — склонности не имею. Боишься загубить ответственное дело, потому что матчасть сложна, а ты ничего не понимаешь. Кроме того, уже на возрасте, двадцать шесть лет, а даже законченного училища нету. Дуй на всю катушку, расписывай. Хорошо бы что-нибудь семейное подпустить. Мол, есть невеста, но не можешь жениться, потому что в части для нее нет работы.
— Это можно, — засмеялся Борис.
— Ну, и про аспирантуру добавь. Хочешь поступать, реферат, дескать, готов и всё в таком духе… Самое главное, обратный адрес не очень раскрывай. Напиши только номер без города. Если у них там кавардачок и они сразу не смекнут, откуда ты такой, то наложат роспись: «отпустить» — и в штабе армии уже ничего сделать не смогут. Только не пиши, какая техника. Просто для тебя, дурака, сложна, потому что ты гуманитарий с минус третьей близорукостью. Усвоил? Только шанец небольшой — один из тыщи!.. Вместо ответа Курчев по-собачьи стал прыгать вокруг Гришки, целовать его в морду, и шедшие сзади офицеры никак не могли понять, когда этот дурак-историк успел нализаться.
11
Тощенький, курчавый, как баран, младший лейтенант Федька Павлов напоминал не Пушкина, а скорее брата поэта — Льва. Слишком у Федьки было худое лицо и был он какой-то дерганый, петушиный. Когда напивался, непременно лез драться. Ползимы проболев ангиной, он теперь мучался чирьями. Они прочно обсели загривок, не позволяя застегивать ворот. Потому Федька сидел дома, а еду ему отправляла с посыльным буфетчица Зинка.
— Привет снайперам, — встретил он Курчева, отрывая голову от миски.
Посыльный, маленький неприметный солдат, сидел рядом с младшим лейтенантом, ожидая, когда тот доест, чтобы еще раз не бегать за грязной посудой.
— Дожуй сначала, — метнул Курчев недовольный взгляд на посыльного.
— Э, секрет полишинеля, — засмеялся Федька, но тут же сморщился. Донимали фурункулы.
— Ешь быстрей, — недовольно сказал летчик-связист Залетаев. Он забрался с ногами на койку и ждал ухода солдата.
В финском домике было три комнаты. В первой, отдельной, жили три младших лейтенанта. Большую, проходную, занимали пятеро: Курчев, Павлов, Гришка, Володька Залетаев и его однокашник, который сейчас был в отпуску. Последнюю, запроходную, оккупировала аристократия — два лейтенанта, ветераны части — маленький плешивый Секачёв и язвительный красавец с недолеченным триппером Морев. Все обитатели домика валялись сейчас на койках и вряд ли кто собирался после перерыва на объект в этот благословенный День Пехоты.
Курчев вытащил из-под кровати желтый кожаный двухсотрублевый чемодан, близнец того, что хранился в кладовой у Сеничкиных, и достал из него пишущую машинку.
— Опять за свое? — бросил через открытую дверь Морев. — Тарахти на коленях. Мы играть будем.
— Геть отсюда, — махнул маленький Секачёв солдату. — Завтра доешь, подошел к Федьке и выдернул у того миску. — Пулю черти.
— На четверых?
— Будешь, Григорий Степанович?
— Один хрен… Начфина нету, — отозвался Гришка.
Игроки заняли стол. Курчев поставил углом свою тумбочку, и началась знакомая жизнь — преферанс под аккомпанемент маленькой тарахтелки.
«Председателю Совета Министров Союза ССР тов. Маленкову Г. М.
Техник-лейтенант Курчев Б. К.
в/ч. 17.02.54»
— быстро отстукивал Борис в двух углах страницы.
«Дорогой Георгий Максимилианович!» — передвинул он каретку в центр. «Тоже нашел дорогого», — подумал про себя. «А, всё равно, читать не будет. Там тридцать тысяч курьеров, то бишь секретарей. Хорошо бы к самому глупому попало. Чтоб разорался: что такое? Почему не пускают? Сейчас из армии всех негодных гоним, а самого негодящего держат…» — размечтался, не отрывая пальцев от клавиш.
— Пас, — хмыкнул над столом Секачёв.
— Туда же, — зевнул Морев.
— Два паса, в прикупе…
— Колбаса! — за Гришку докончил Федька. — Открыть?
— Открывай. Как в колхозе, без распасовок играть будем. Вот чёрт, поблядушка не того цвета, — удивился, открывая бубновую даму.
— Без шпаги будешь, Григорий Степанович, — снова зевнул Морев.
«Мною подан рапорт на имя командования, — стучал Борис («Именно командования, — усмехнулся про себя. — Ни-ни, чтобы уточнять, какого…» Дело в том, что дальше командира корпуса он пока рапортов не подавал)… с просьбой уволить меня в запас, так как я хочу честно работать и, не краснея, расписываться в денежной ведомости.»
— Две да без одной — три, — ровным голосом считал над столом аккуратный Секачёв.
— За одну, — вторил Федька.
— Чего кропаешь? — подсел к Борису скучавший Залетаев.
— Так, — отмахнулся тот.
Страница кончилась. Борис успел выдернуть ее из каретки и сунуть текстом вниз под машинку.
— Не сиди над душой.
— Себя выхваляешь? Я, мол, образованный. А нам тут пропадать, да?
— А если б почтальона убили?
— Не убили б. Помятелили б и всё… Сам виноват. Зачем в самоволки бегает. Других подводит.
— Ладно. Слышал. Сознательная дисциплина…
— Точно, сознательная. Когда каждый знает, что делает.
— Мятелит другого?
— За дело. А ты назло связал сержанта.
— Главную опору командира…
— Да, главную… Не ты ночуешь в казарме? На то и сержант, чтобы за тебя стоял над солдатской душой от отбоя до подъема.
— Эту суку убить мало… И вообще отлезь. Мне некогда.
— Куда спешишь? Все равно загорать в полку, если еще, скажи спасибо, на полигон не отправят.
— Там поглядим. Отзынь.
Курчев сунул за валик второй лист, надеясь, что «летчик» не разберет, о чем бумага.
— Чего пишешь?
— Рапорт, — буркнул Борис.
— Не поможет, — махнул рукой Залетаев и с неохотой убрался на свою койку.
Теперь Борис быстро заканчивал письмо в Правительство. Надо было успеть отстучать еще дюжину страниц реферата, из которых три даже не были толком скомпонованы.
«…Пользы от меня, как от техника, — никакой. Условий для научной работы — тоже никаких. Мы живем весьма скученно (впятером в проходной комнате), и вечером, когда выпадают свободные минуты, заниматься очень трудно, так как у четырех моих товарищей по комнате свои склонности в плане использования свободного времени. Кроме того, книг, нужных мне для занятий историей, нет ни в части, ни в близлежащих городках и поселках. А ездить в Москву в Библиотеку им. В. И. Ленина я не имею физической возможности. Даже для подготовки реферата мне пришлось использовать очередной отпуск.»
(«Может, зря? Да нет, проверять вряд ли будут. Скажу, что Алешка мне на Кавказе помогал. На пляже!» — усмехнулся он и перешел к главному, оставленному напоследок вранью.)
«…В пользу моего увольнения имеется еще одно, немаловажное обстоятельство: моя невеста учится в Москве в аспирантуре…»
(Шмаляй, шмаляй, — подбодрял себя. — Невеста — не жена, штампа в удостоверении не оставляет…»)
«…в конце года она заканчивает аспирантуру, но пожениться мы, по-видимому, не сможем, так как жить нам всё равно придется врозь. В пределах части моя будущая жена работы найти не сможет, а забрать ее в часть, чтобы после 18-летней учебы она сидела дома сложа руки, я не имею никакого морального права.
Учитывая все вышеизложенное, прошу Вас помочь мне в увольнении из рядов Советской Армии.
О себе сообщаю:
Курчев Борис Кузьмич, 1928 г. рождения, окончил в 1950 г. исторический факультет Педагогического института. По окончании института был призван в ряды Советской Армии. Служил год в батарее младших лейтенантов запаса, а затем был направлен на краткосрочные технические курсы, по окончании которых (декабрь 1952 г.) в звании техника-лейтенанта был послан в в/ч…, где и служу в настоящее время».
— А, чёрт с вами, трус в карты не играет! — петушился за столом Федька. — Мизер!
— Дризер! На второй руке? — осведомился Морев.
— Один хрен, в долг, — отмахнулся Федька.
— Сегодня сосчитаемся, — пробасил обстоятельный Секачёв.
— Жалко мне тебя, парень, — вздохнул Гришка.
— Смотреть даже не хочу, — и положив на стол карты, он повернулся к стучавшему на машинке Борису.
— Ну как, готово?
— Для кесаря — да, а Богу, боюсь, не успею.
Курчев поглядел в окно, за которым то ли уж чересчур быстро темнело, то ли солнце куда-то спряталось.
— А ты шмаляй. Все равно начфина нет.
— Всего триста наверх, Григорий Степанович. Зря ты его пугал, подчеркнуто зевнул Секачёв.
— Курочка по зернышку, лысый по червонцу, — съязвил Морев.
— Уеду, не играй с ним, Федя, — вздохнул Гришка. — За год он с тебя целого «Москвича» слупит.
— Слупишь, как же, — усмехнулся Секачёв. — Тут на одну передачу за зиму не навистуешь.
У него сидел отец, сапожник, унесший с обувной фабрики пять метров хрома, и Ванька каждый месяц отсылал домой половину жалованья.
— Жми на Ращупкина, поможет, — сказал разомлевший Гришка.
— Карты возьми, Григорий Степанович, — сказал сдававший Секачёв. — Не до меня теперь Журавлю. Вон снайпер ему удружил, — скривился Ванька, которому не хотелось действовать через начальство. Дурак-отец, нашел время воровать. Нужно было до сталинской смерти. По амнистии бы вышел. А теперь сиди-жди, пока кто-нибудь еще перекувырнется. Секачёву не хотелось обращаться к начальству, потому что таких офицеров, как он, с полным училищем, в полку было меньше десятка и Академия светила как раз ему, Ваньке Секачёву. В этом деле отец здорово поднапортил, и Академия могла накрыться. Но домой деньги Ванька слал честно и, если бы удалось добиться переследствия и пришлось бы заново брать защитника, выслал бы вообще всё, что имел, только теперь стоило уже брать хорошего, настоящего адвоката, который не только сам бы взял сверх положенного, но и судье передать взялся. Гришка врал, что таких защитников сколько угодно, и потому Секачёв охотно слушал Гришку, показывал ему все письма из дому и даже величал вроде бы в шутку, а на самом деле почтительно — Григорием Степановичем.
Зажимая карты в левой руке, а правой аккуратно записывая на другом листке, сколько у него уже набрано чистых денег против каждого играющего (что, в общем, некрасиво, потому что преферанс — игра комбинационная и играют в нее не ради выигрыша), он, как всегда, был серьезен, но одновременно грустен. Без Григория Степановича жизнь в полку будет уже не та. И преферанс не тот, хоть и проигрывал Гришка не много. Главными фраерами были Павлов и Курчев. А споря про жизнь, вот, скажем, про тот же ворованный хром, который отцу позарез нужен — и не для пьянки, а для дела шить соседским девкам туфли, они рассуждали, ну, прямо, как юные пионеры: что ж, украл — значит сиди. Будто он для собственной радости воровал и будто мог кормить семью на свою получку.
Глядя на склонившегося над тумбочкой Курчева, отчаянно колошматившего по машинке, словно не он, а полк заплатил за нее полторы косых, Ванька Секачёв с ужасом думал: «Неужели они все там наверху, которые образованные, такие дурни? Да я бы такому на своем дворе гальюн рыть не доверил. Идиот, в воздух пулял. Ничего, батя ему правду покажет. Батя сам образованный, с поплавком. Только поплавок на кителе висит, а не на глазу. Свет эта хреновина бате не застит».
12
— Ты чего, пидер, несешь, — рассердился он на Федьку. — Видишь, я крести кидаю.
— Не плачь, не корову… — отмахнулся тот и опять пронес вистовую карту.
Зажгли верхний свет. Пришел из караула парторг Волхов, покачал головой в сторону Курчева — тот, не отрываясь, печатал, — постоял над играющими, силясь в который раз понять смысл мудреной игры, вздохнул:
— Ну и накурили, — и пошел назад в караулку.
Поделиться книгой: