А это, между нами говоря, чистая правда была, потому как старик Скотт мне давал только фунт в месяц да кашу дважды в день.

- Ладно, ладно, - говорит он, - может и повысим, если подойдете. Пока вот вам шилинг в подарок, раз мейстер Макнэйл говорит, что таков обычай, и жду вас в Кломбере в понедельник.

Вот я и пошел в понедельник в Кломбер - ну и громадный же домище, целых сто окон, а то и больше, и места хватит половине прихода спрятаться. А насчет сада - так для меня работы почитай что и не было вовсе, и лошадь из конюшни не выводили всю неделю напролет. Мне-то все-таки дела хватило изгородь ладить несусветную, не говоря уже про чистку ножей, вилок, сапог и прочие всякие заботы, которые для баб годятся, а не для взрослых мужчин.

На кухне, кроме меня, еще было двое - кухарка Элиза да горничная Мэри

- обе темные бедные создания, которые всю жизнь прозябали в Лондоне и ничего про белый свет не знают. Мне с ними и говорить-то было не о чем, потому что они люди простоватые, нормального английского языка почитай что и не понимают *), и о спасении своих душ беспокоятся не больше, чем жабы на болоте. Когда кухарка сказала, что не уважает Джона Нокса, а та, другая что и шестипенсовика не даст за "Беседы об истинной церкви" мейстера Дональда Максноу, я понял, что мне только и остается препоручить их души Всевышнему.

*) Израэль Стэйкс говорит на нижнешотландском диалекте, вся эта глава написана на нем. - Прим. перев.

Господ было четверо: генерал, миледи, мейстер Мордонт и мисс Габриэль, и немного мне времени понадобилось, чтобы приметить что-то неладное. Миледи ходила тонкая и белая, как привидение, и я много раз видел, как она сама с собой говорит и плачет. Я видел, как она ходила взад-вперед по лесу, где, думала, никто ее не мог видеть, и ломала руки, будто умалишенная.

Еще и молодой джентльмен с сестрой - оба глядели озабоченными, а уж генерал больше всех, у других-то день на день не приходится, а он всякий божий день без передышки ходил мрачный, как висельник под петлей. Я пытался выведать у баб на кухне, что в семействе не слава богу, но кухарка - та мне ответила, что не ей встревать в господские дела, и что, пока ей платят за работу, ее все это не касается. Обе они, бедняжки, туповатые и беспомощные, двух слов в ответ на простой вопрос связать не могут, хотя, когда приспичит, так небось кудахтают вовсю.

Ну ладно, шли недели, потом месяцы, а в поместье не то чтобы лучше, а все хуже и хуже делалось. Генерал все больше нервничал, а хозяйка его

- та все грустнее и грустнее становилась, хотя друг с дружкой они не бранились, нет - я-то знаю, потому что завтракали они вместе, а я как раз в этот час взял себе привычку обстригать розовый куст под окном, так что и не хотел, а все слышал, что они промеж себя разговаривали, хоть и за решеткой.

При молодежи-то они почитай что и не разговаривали вовсе, но, как те уйдут, так сразу речь заходила о каком-то близком испытании для них для всех, хоть я так и не смог из их слов понять, чего они боялись. Я не раз слышал, как генерал говорил, что не боится смерти или понятной опасности, которой можно противостоять, но что это изнурительное ожидание и неизвестность из него жилы выматывает. Тут миледи принималась его успокаивать и говорить, что, может, дело и не так уж плохо, как он думает, может еще и обойдется, да только зря на него слова тратила.

Что до молодежи, я-то отлично знал, что они не больно усердно за стенкой сидели, а удирали при первой возможности с мейстером Фотерджилом Вэстом в Бренксом, но генерал слишком был занят своими страхами, чтоб смотреть кругом, а я так про себя решил, что ни садовник, ни кучер за детьми присматривать не обязан. Ему бы знать в его годы, что запрещать что-нибудь девчонке да парню - лучший способ их к этому привадить. Господь в этом убедился в райском саду, а жители Эдема от жителей Вигтауншира ни на волос не отличаются.

Еще об одном дельце я, кажется, позабыл, а надо бы рассказать.

Генерал в спальне жены не ночевал, а спал один в дальнем углу дома, так далеко от всех прочих, как только мог. Эту комнату он всегда запирал, и никому туда ходу не было. Он сам себе и постель стелил, и прибирал, а никому из нас даже в коридор, что вел к этой двери, заглядывать не дозволялось.

А по ночам он бродил по всему дому, везде лампы развесил, так, что нигде не оставалось ни уголочка темного.

Сколько раз я со своего чердака слыхал, как он бродит туда-сюда, туда-сюда по коридорам с полуночи до петухов. Оно невесело - слушать это да раздумывать: уж не привез ли он часом из своей Индии какие-никакие языческие да идолопоклоннические штучки, не точит ли его душу червь, что гложет и не умирает. Я бы его спросил, не облегчит ли его душу беседа с преподобным Дональдом Максноу, да это, может статься, было бы ошибкой, а генерал не тот человек, с которым станешь рисковать ошибиться.

Как-то работал я на лужайке, а он приходит и спрашивает:

- Случалось вам когда-нибудь стрелять из пистолета, Израэль?

- Господи помилуй! - говорю. - Да я сроду ничего этакого в руках не держал.

- Тогда лучше и не пытайтесь, - говорит. - Каждому свое оружие, говорит. - Могу поручиться, вы справитесь с хорошей яблоневой дубиной.

Я душой кривить не стал, прямо говорю:

- Ну а как же! Не хуже любого в наших краях.

- Дом стоит уединенно, - поясняет генерал, - какие-нибудь негодяи могут вломиться. Всегда лучше быть наготове. Я, вы, мой сын Мордонт и мистер Фотерджил Вэст из Бренксома - он придет, если его позовут справимся, как по-вашему?

- Право, сэр, - отвечаю, - пировать, как говорится, лучше, чем воевать, но, если вы мне повысите на фунт жалование, так я не откажусь ни от того, ни от другого.

- Из-за этого мы не поссоримся, - говорит генерал и соглашается на лишние двенадцать фунтов в год так легко, будто это двенадцать мыльных пузырей.

Ну, я плохо думать о нем, конечно, не хотел, но тут не мог не заподозрить, что деньги, с которыми так легко расстаются, не могут быть нажиты честно.

Я человек от природы не любопытный и нос в чужие дела совать не люблю, но тут уж не мог успокоиться, пока не узнаю, чего это генерал по ночам бродит и что ему спать не дает. Так вот, подметал я как-то коридоры, вижу - неподалеку от генеральской двери кучей навалены занавеси, старые ковры и все такое. Тут мне вдруг приходит в голову мысль, и я себе говорю:

- Израэль, - говорю, - дружок. Почему бы тебе здесь не спрятаться сегодня же ночью и не взглянуть на старика, когда ему будет невдомек, что на него живой человек смотреть может?

И чем больше я об этом думал, тем легче мне это казалось, так что я в конце концов решил это сделать без промедления.

Как вечер пришел, сказал я бабам, что страдаю зубами и пойду пораньше спать. Я отлично знал, что как уйду к себе, так про меня больше никто и не вспомнит, так что я чуть подождал, слышу - все тихо, сбросил башмаки и бегом по черной лестнице к той куче тряпья. Залез под старый ковер, гляжу в дырку.

Там я и просидел, как мышь в корзине, покуда генерал не прошел мимо в спальню и все в доме не успокоилось.

Право слово! Второй раз я бы на это не пошел, хоть бы и за все денежки Объединенного Дамфрийского Банка. Как подумаю - мороз по коже! До чего жутко лежать там в мертвой тишине и ждать, и ждать, а кругом ни звука, только старые часы гулко тикают где-то в коридоре.

Сначала я в одну сторону смотрел, потом в другую, но мне все что-то чудилось в той стороне, куда я как раз не смотрел. На лбу у меня холодный пот выступил, а сердце колотилось вдвое скорее тех часов, а хуже всего, что пыль с ковров набилась мне в глотку - вот-вот раскашляюсь!

Бог мой! Как только волосы у меня не поседели. Знал бы - не согласился бы и за пост лорд-мэра в самом Глазго.

Ну ладно. Было уже два часа утра или, может, немного больше, и я как раз подумал, что так ничего и не увижу, да, надо сказать, не слишком об этом пожалел, как вдруг мне послышался звук, ясный и отчетливый в тишине ночи.

Меня уже и раньше просили описать этот звук, но оказалось, что не так-то просто дать кому-то понять, что за звук, если ни он, ни ты никогда раньше ничего подобного этому звуку не слышали. Это был резкий короткий звон - похоже, вроде как, если провести пальцем по краю винного бокала, но куда тоньше и выше, и громче, и с чем-то вроде всплесков, как звон дождевых капель в бочке с водой.

Я с перепугу сел среди ковров, высунулся, как гриб из опавших листьев,

и давай слушать. Но все опять стихло, кроме ровного тиканья часов.

Вдруг звук раздался снова, такой же ясный, резкий и тонкий, и теперь и

генерал его услышал, потому что он вроде как застонал за дверью, как

усталый человек, когда его разбудили. Я слышал, что он встал и оделся, а потом принялся расхаживать туда-сюда по комнате.

Право слово! Минуты не прошло, как я уже завернулся в ковры обратно. Лежу, дрожу с головы до ног, бормочу все молитвы, какие знаю, а сам все гляжу в дырку на генеральскую дверь.

Скоро я услышал, как поворачивается ручка, и дверь медленно открылась. В комнате горел свет, и я только на секунду успел увидеть что-то вроде ряда мечей торчком вдоль стены, как генерал выскользнул наружу и закрыл дверь за собой. Он был в халате, в красном колпаке и в туфлях без задников с загнутыми носами. Я было вообразил, что он ходит во сне, но тут он подошел ближе и стало видно, как у него глаза блестят, а лицо скривилось, будто что его мучает. Верьте мне или нет, а я и сейчас дрожу, как вспоминаю эту высокую фигуру, это желтое лицо в длинном-длинном темном и тихом коридоре.

Я лежу, не дышу, смотрю на него, а когда он подошел совсем близко, тут у меня и сердце стучать перестало, потому что "дзынь!" - громко и четко всего только в ярде от меня раздался тот самый звук.

Что это звенело, где оно было - убейте, не могу сказать. Может, это и генерал, но только тогда Бог его ведает, как он это сделал, потому что руки его в тот момент висели без дела, я хорошо видел. Звук от него послышался, это да, только мне показалось, что звенело где-то у него над головой, но это был такой бесплотный, нездешний, недобрый звук, что про него так просто не скажешь, откуда он слышался.

Генерал его вроде как даже и не заметил, а пошел себе дальше и скоро исчез из виду, а я уж, можете мне поверить, секунды не потерявши, выкарабкался из своего логова и драпанул к себе, и хоть бы теперь все призраки Красного Моря стали хороводиться по дому вдоль и поперек, я бы и носа не высунул взглянуть на них.

Я никому и слова не сказал, но про себя решил, что и не минутку

лишнюю в Кломбер Холле не останусь. Четыре фунта в месяц

неплохие деньги, но ими человеку не заплатишь за потерю

душевного покоя, а может статься, и самой души, потому что,

если уж где завелся дьявол, то не знаешь, какую ловушку он тебе придумает, хоть и сказано, что Провидение сильнее врага рода человеческого, но на себе я этого проверять не согласен.

Я понял, что над генералом и всем его домом нависло какое-то проклятие, а проклятие должно пасть на головы тех, кто его заслужил, а не на богобоязненного пресвитерианина, который за всю жизнь ни разу с праведной тропы не оступился.

Сердце у меня болело за юную мисс Габриэль, потому что она красотка и добрая девушка, но я помнил, в чем мой долг перед самим собой, и знал, что должен идти вперед, не оглядываясь, как Лот вышел из греховных городов равнины.

Этот ужасный звук все звенел в моих ушах, я не смел оставаться один в коридорах - вдруг еще раз его услышу! Я только и ждал, пока представится случай предупредить генерала об уходе и перейти куда-нибудь туда, где бы можно жить среди добрых христиан да поближе к церкви. Но небеса так назначили, чтобы первое слово произнести не мне, а генералу.

Дело было, кажется, в начале октября. Я задал овса лошади и

выходил из конюшни, как вдруг вижу - здоровенный тип прыгает на

одной ноге по подъездной аллее, ни дать ни взять огромная

потрепаная ворона, а не человек. Вытаращил я на него глаза, и

тут мне в голову пришло, что это, может статься, один из тех бандитов, о которых говорил хозяин. Так что я, недолго думая, схватил свою дубинку да примерился ею к башке этого урода. Увидал он, как я подхожу, и прочитав мои намерения в моем взгляде - а может и в моей дубинке, когда я ею замахнулся, - вытянул из кармана здоровенный нож и принялся изрыгать такие богохульства, что я сразу понял: не отступлюсь от него - погублю свою душу безвозвратно. Этот негодяй говорил такие слова, что я по сию пору удивляюсь, как его не испепелило на месте.

Так мы и стояли друг против друга, он с ножом, а я с дубинкой, когда подошел генерал. И, вообразите, заговаривает с этим чужаком так, как будто знал его много лет.

- Спрячьте нож в карман, капрал, - говорит - У вас от страха мозги сдвинулись.

- Кровь и гром! - говорит тот. - Он бы мне, пожалуй, сдвинул мозги этой своей палкой, не схватись я за своего дружка. Не пристало вам держать у себя таких дикарей.

Ну, хозяин, он нахмурился и поглядел на этого капрала так, словно ему советы ни к чему. Потом повернулся ко мне и говорит:

- Израэль, с сегодняшнего дня вы мне не нужны. Вы были хорошим слугой, мне не в чем вас упрекнуть, но обстоятельства заставляют меня разорвать все соглашения.

- Очень хорошо, сэр, - отвечаю.

- Можете уходить сегодня вечером, - продолжает он, - и получите лишнее месячное жалование за то, что вас не предупредили заранее.

С тем он и ушел в дом, а за ним и этот капрал, и с того дня до нынешнего не видал я ни одного, ни другого. Деньги мне прислали в конверте, сказал я парочку прощальных слов кухарке с девушкой насчет гнева господня и тех сокровищ, что дороже рубинов, и отряхнул прах Кломбера с ног своих навеки.

Мейстер Фотерджил Вэст говорит, не надо мне рассказывать, как я гляжу на то, что потом случилось, а только о том, что видел сам. У него, конечно, есть на то свои причины, и я не намекаю, что они не честные. Но могу сказать и скажу: то что случилось потом, меня не удивило. Именно этого я и ожидал, и я так и сказал мейстеру Дональду Максону.

Вот теперь я сказал все, и мне ни добавить, ни убавить нечего. Я очень благодарен мейстеру Мэтью Кларку, что он все для меня записал, а если кому еще чего про меня узнать захочется, так меня в Экклфикане все знают и уважают, и мейстер Макнейл, агент из Вигтауна, всегда скажет, где меня найти.

Глава 9. Рассказ Джона Истерлинга, врача из Эдинбурга.

Приведя свидетельство Израэля Стэйкса in extenso *), добавлю короткую заметку доктора Истерлинга, практикующего сейчас в Стрэнрэере. Правда, доктор побывал в Кломбере при генерале Хизерстоуне всего лишь один раз, но некоторые обстоятельства, связанные с этим визитом, придают ему большое значение, особенно, если помнить все то, что я уже рассказал.

*) Пространно (лат.).

Доктор нашел время, несмотря на хлопотную деревенскую практику, набросать все, что он помнит, и по-моему лучше всего будет привести здесь его записки в точности.

***

Я с большим удовольствием предоставляю мистеру Фотерджилу Вэсту отчет о моем единственном визите в Кломбер Холл, не только из уважения, которое я питаю к этому джентльмену с самого первого его появления в Бренксоме, но и потому, что я убежден в исключительности фактов, касающихся дела генерала Хизерстоуна, и необходимости представить их публике достойным доверия образом.

Приблизительно в начале сентября прошлого года я получил записку от миссис Хизерстоун из Кломбер Холла, желающей, чтобы я нанес профессиональный визит ее мужу, здоровье которого подавало поводы для беспокойства. Мне доводилось кое-что слышать о Хизерстоунах и о необычном уединении, в котором они жили, поэтому я обрадовался этой возможности познакомиться с ними поближе и не замедлил отозваться на ее просьбу.

Мне случалось бывать в Холле в дни мистра Маквитти, первоначального владельца, и сразу же за воротами я очень удивился произошедшим там изменениям. Сами ворота, некогда так гостеприимно распахнутые день и ночь, стояли теперь закрытыми на замок и на засов, и весь участок окружала высокая деревянная изгородь, утыканная по верху гвоздями. Подъездная аллея оказалась неухоженой и замусоренной опавшими листьями, и все поместье носило удручающий отпечаток запустения и заброшенности.

Мне пришлось дважды постучать, прежде чем служанка открыла дверь и провела меня через темный холл в маленькую комнату, где сидела пожилая изможденная леди, представившаяся как миссис Хизерстоун. Своей бледностью, седыми волосами, печальными бесцветными глазами и выцветшим шелковым платьем она прекрасно гармонировала с меланхолическим окружением.

- Вы находите нас в большой тревоге, доктор, - произнесла она тихим деликатным голосом. - У моего бедного мужа много причин для волнений, и его нервы уже давно ослабели. Мы перебрались в эти места в надежде, что бодрящий воздух и покой принесут ему пользу. Вместо улучшения, однако, ему сделалось хуже, и сегодня с утра он в лихорадке, даже немного бредит. Мы с детьми так испугались, что сразу послали за вами. Позвольте провести вас в спальню генерала.

Она провела меня по нескольким коридорам в комнату больного, оказавшуюся в самом конце дальнего крыла дома. Я увидел голую, холодную на вид комнату, скудно меблированную низенькой кроватью, складным стулом и простым сосновым столом со множеством разбросаных бумаг и книг. В центре стола возвышался какой-то большой предмет неправильных очертаний, покрытый полотном.

По всем стенам располагалась очень интересная и разнообразная коллекция оружия, в основном сабель, как обычных для британской армии, так и всяческих образцов восточного оружейного искусства. Многие из них были богато украшены, с инкрустироваными ножнами и рукоятями, сверкающими от драгоценных камней, так что возникал острый контраст между простотой помещения и богатством, сияющим на стенах.

Мне, однако, недолго удалось рассматривать генеральскую коллекцию, потому что сам генерал лежал на кровати и явно нуждался в моих услугах.

Он лежал отвернувшись, тяжело дыша и явно не сознавая нашего присутствия. Его блестящие остановившиеся глаза и густой нездоровый румянец доказывали, что лихорадка в полной силе.

Я подошел и принялся считать пульс, как вдруг генерал резким движением сел на постели и судорожно ударил меня стиснутым кулаком. Никогда я не видел на лице человека подобного ужаса.

- Собака! - вскричал он. - Пусти меня, пусти, я сказал!

Прочь от меня руки! Разве мало, что вся моя жизнь разрушена? Когда это кончится? Сколько еще мне это выносить?

- Тише, дорогой, тише! - успокаивающим тоном произнесла его жена, проведя прохладной рукой по его пылающему лбу. - Это доктор Истерлинг из Стрэнрэера. Он не вредить тебе пришел, а помочь.

Генерал устало откинулся на подушку, и я увидел по его изменившемуся лицу: горячка его оставила, и он понял, что ему сказали.

Я поставил ему термометр и сосчитал пульс. Пульс превысил 120, а температура окзалась 40 градусов. Бесспорный случай перемежающейся лихорадки, обычной для людей, проведших большую часть жизни в тропиках.

- Никакой опасности нет, - сообщил я. - Немного хинина и мышьяка - и мы скоро победим приступ.

- Никакой опасности, а? - переспросил он. - Никогда для меня нет опасности. Меня так же трудно убить, как Вечного Жида. Сейчас у меня голова ясная, Мэри, так что можешь оставить нас с доктором вдвоем.

Миссис Хизерстоун вышла из комнаты - по-моему, очень неохотно - а я сел возле кровати, выслушать, что мог сообщить мне пациент.

- Я хотел бы, чтобы вы проверили мою печень, - сказал он, когда закрылась дверь. - Там была опухоль, и Броуди, полковой хирург, ставил десять против одного, что она меня доконает. Она не слишком давала о себе знать с тех пор, как я покинул Восток. Вот тут, как раз под углом ребер.

- Я нашел это место, - сказал я после тщательного обследования, - но счастлив вам сообщить, что опухоль либо полностью переродилась, либо закальцинировалась, как случается с такими одиночными опухолями. Теперь ее не приходится опасаться.

Это известие, казалось, вовсе его не обрадовало.

- Вот так со мной всегда, - воскликнул он горячо. - Вот если бы с кем-нибудь другим случилась лихорадка, он наверняка был бы в опасности, а мне говорят, что опасности нет. Ну-ка, взгляните сюда. - Он распахнул рубашку на груди и показал мне шрам где-то поблизости от сердца. - Это от пули горца. Казалось бы, куда еще надо целить, чтобы покончить с человеком - так нет же, она скользит по ребру и выходит сзади, едва повредив что-нибудь кроме того, что вы, медики, называете плеврой. Слыхали вы когда-нибудь о чем-либо подобном?

- Ничего не скажешь, вы родились под счастливой звездой, - отозвался я с улыбкой.

- Ну, это как сказать, - он покачал головой. -- Смерть меня не пугает, если только она является в какой-нибудь знакомой форме, но, признаюсь, дожидаться некой странной, некой сверхъестественной смерти - это наводит ужас и лишает мужества.

- Вы хотите сказать, - переспросил я, сбитый с толку, - что предпочитаете естественную смерть насильственной?

- Нет, я не это имел в виду. - ответил он. - Я слишком близко знаком со свинцом и холодной сталью, чтобы бояться одного или другой. Вы знаете что-нибудь об одиллических силах, доктор?