У Зустеля в кармане было поддельное медицинское свидетельство о том, что он болен туберкулезом и подлежит списанию из армии.
Когда в апреле сорок пятого года мы вошли в Берлин, мне было приказано найти Зустеля на его хуторе. Я уже знал, что Михаил Роднюк специальным самолетом вылетел в Москву.
Почти двое суток искали мы хутор Зустеля под Магдебургом и наконец нашли. В доме была только жена Зустеля.
Через час-полтора пришел и он сам. Он внимательно всматривался в меня и, узнав, вскрикнул:
— Мой бог, кого я вижу!
Мне бросилось в глаза, как сильно он постарел. После восклицаний, рукопожатий и первых расспросов он стал рассказывать нам, как трудно им с Михаилом приходилось.
По прибытии в Германию его, Зустеля, из армии списали, и он стал заниматься своим хозяйством. Михаил был у него в работниках, разыгрывал роль полицейского, спасающегося от кары Советской власти.
Зустель под предлогом деловых и хозяйственных забот разъезжал по городам и селениям, собирал нужные нам сведения, а Роднюк передавал их по рации советскому командованию.
Зустель рассказывал, что за эти годы много было рискованных и опасных ситуаций, в которых они с Михаилом оказывались, но, к счастью, им обоим удалось уцелеть.
Почти сутки пробыл я у Зустеля. И когда уже перед отъездом мы сели за стол и немножко выпили, он сказал:
— Знаете, командир, я часто вспоминаю нашу первую встречу в партизанском лесу. Ну и папиросами вы меня тогда угостили, я чуть не задохнулся! — И он весело рассмеялся. — Да, этой встречи я не забуду никогда, — добавил он уже серьезно, — никогда!
…Осенью 1943 года войска Белорусского фронта подошли к реке Сож.
В это время нас, разведчиков, вернувшихся из глубокого тыла, расквартировали в удобных хатах на окраине городка Клинцы. Мы до того отвыкли от обыкновенных удобств, что даже чувствовали себя не в своей тарелке.
Наша группа в двенадцать человек была размещена на центральной улице в пятистенном доме. Хозяйка — старушка, мать семерых детей, — жила одна. Двое сыновей и дочь были на фронте, остальные жили в этом же городке и частенько к ней наведывались.
Особенно мне запомнилась ее старшая дочь — Серафима. Дородная русская женщина, красивая, но не в меру любопытная. Она чаще других приходила к матери и глядела на нас во все глаза. Вид у нас был действительно странный. Ходили мы в гражданской одежде, в шляпах. Казалось, к войне никакого отношения не имеем. Ну, а ребята, чтобы еще больше озадачить хозяйскую дочку, начинали в ее присутствии читать стихи или рассказывать веселые байки, а то возьмут старую гитару и давай бренчать на ней да романсы распевать! Будто и войны на свете никакой нет, и живется весело!
Серафима твердо решила, что мы артисты. Как-то она пришла под вечер к матери, пошепталась с ней, а затем обратилась ко мне:
— Михаил Петрович, когда вы будете выступать в нашем городе?
Я серьезно ей так ответил:
— Скоро, скоро, Серафима!
А через несколько дней Серафима снова заявилась к матери и пригласила нас на день рождения своей младшей дочурки.
— Захватите с собой гитару, споете, сыграете. Всё веселее будет… А то за войну сердце окаменело, — сказала Серафима.
И вот мы в гостях. За столом восемь женщин. Они уже знают от хозяйки, что мы артисты, скоро будем выступать в городе.
Горит большая керосиновая лампа. На столе ни хрусталя, ни серебра, но заботливые женские руки сотворили чудо. Простая картошка, посыпанная мелко нарезанным зеленым луком, так и манит. Тонкие ломтики розоватого сала столь аппетитны, что мы глотаем слюнки. А моченые яблоки! Господи!
Но испытание началось в самом начале застолья.
— Прошу вас, Михаил Петрович, — обратилась ко мне хозяйка, — скажите что-нибудь душевное, доброе. Вы же артист, можете.
Я встал и, как умел, сказал несколько сердечных фраз. Пожелал двенадцатилетней имениннице светлой жизни, радости, здоровья. Не забыл, понятно, упомянуть и ее замечательную родительницу.
Выпили, закусили. Пошел общий разговор.
Мы принесли с собой мясные консервы, хлеб, немного спирту, так что стол не оскудевал. И тут Серафима попросила нас спеть и сыграть.
— А! Где наша не пропадала!
Николай Быков расторопно схватил гитару, прошелся по ладам сверху вниз и запел «Чубчик кучерявый». Может быть, спирт помог, может, настроение подходящее было, но получилось у него неплохо. Я взял на себя роль конферансье и тоже вроде справлялся со своей нелегкой задачей.
Следующим я представил исполнителя русских народных песен Петра Северикова. И он, краснея и бледнея, запел… «Шумел камыш…».
«Публика» насторожилась — репертуар показался слишком уж странным. Но вскоре все подхватили песню, и она так загремела, что нас было слышно на другом конце улицы…
Мы потом часто вспоминали этот ужин и свой концерт и, весело подтрунивая, величали друг друга «народными» и «заслуженными».
На следующее после именин утро на квартиру, где мы стояли, прибыл полковник Белов с приказом нашей группе перейти линию фронта в районе города Словечно, продвинуться к Пинску и организовать разведку второго эшелона обороны гитлеровцев (первой линией обороны они считали укрепления по Днепру). Этот оборонительный рубеж проходил по линии — Барановичи, Пинск, Давид-Городок, Олевск, Ровно, Львов. Немцы спешно строили там укрепленные точки, подтягивали войска, надеясь остановить наступление Советской Армии. Разведгруппе было приказано сообщать по радио в Центр данные о гарнизонах противника, о строящихся укрепленных точках, о передвижении войск с указанием номеров частей и подразделений, о боевой технике и вооружении.
В боевом приказе командования особенно рекомендовалось использовать для работы в разведке партизан из местных бригад и отрядов, а также подобрать в городах и поселках связных и разведчиков из надежных людей.
Выехали ночью. Хозяйке сказали, что едем с концертом во фронтовые части. Трогательным было наше прощание с доброй старушкой.
Автоматы, радиостанцию, маскхалаты, продукты быстро погрузили в машину, тронулись. Ехали всю ночь. По дороге на запад шли наши войска: двигались танки, орудия, автомашины. Везде был слышен приглушенный говор. Мы попали в колонну 17-го кавалерийского корпуса. С запада доносилась артиллерийская канонада, «играли» «катюши». На два часа остановились в прифронтовой деревушке. Сопровождавший нас до линии фронта полковник Белов сказал, что мы должны дождаться ночи и только тогда перейти линию фронта.
В штабе полка, на участке которого мы должны были это сделать, мне разъяснили обстановку, показали место, где незаметнее всего можно было пробраться в тыл врага. Нас провожали полковые разведчики. Мы надели маскхалаты, приготовили автоматы, радиостанцию. Погрузили на себя боеприпасы, неприкосновенный запас продовольствия и двинулись в путь…
У нейтральной полосы попрощались. Полковые разведчики пожелали нам удачи и скрылись в невысоких соснах. Мы залегли, и я подал команду ползти вперед. Вижу, слева вьется дымок. Послышалась немецкая речь, какое-то шарканье. Десять, двадцать метров… И вдруг — немецкие часовые! Прошел один, второй. Мы пролежали на снегу почти полтора часа. Точно установив время смены патрулей, мы за какие-то минуты между сменами, буквально в двадцати метрах от их землянки, проникли в тыл врага…
Немного отдохнули, затем двинулись дальше. Километров через восемь на рассвете наткнулись на какой-то лагерь. Немцы? Непохоже. Наши?! Но почему они здесь? Оказалось, что полк одной нашей дивизии прорвался вперед и вышел в тыл гитлеровцам. Немцы перерезали ему дорогу, и полк оказался в окружении. Я нашел старшего офицера, подполковника, представился как командир партизанской группы разведчиков.
— Мы потеряли радиосвязь со своей дивизией, — сказал подполковник.
Я подробно рассказал ему о расположении на участке, где мы перешли линию фронта, огневых точек противника и дал маршрут, которым полк может выйти из окружения. Подполковник нанес данные на карту, от души поблагодарил за услугу, и мы распрощались.
Мы знали, что где-то недалеко находится лагерь Ельской партизанской бригады. Но где точно? По лесной тропинке мы вышли к болоту.
Вдруг раздался окрик:
— Стой, кто идет?
Мы сразу залегли.
— Пароль!
Назвали.
Из-за кустов показались партизаны. Выяснив, кто мы такие, они повели нас по болотным тропкам в штаб бригады, которой командовал Антон Степанович Мищенко. Я его хорошо знал по моим прежним разведывательным рейдам в тыл врага. Партизан проводил меня в командирскую землянку. Мищенко крепко обнял меня.
— Так это ты? Ты же только недавно был в наших краях!
— Ну и что ж, новое задание…
Пошли расспросы. Я познакомил Мищенко с положением на фронте, сообщил последние новости. Антон Степанович дал указание разместить моих товарищей, а меня оставил в своей землянке. Распорядился насчет ужина.
…После суточного отдыха мы двинулись по путаным лесным тропам под Пинск. В этом районе, по данным наших разведчиков, было большое скопление войск противника. Кроме того, мы знали, что гитлеровское командование, наметив план разгрома партизан южнее реки Припяти, где действовало около семи тысяч народных мстителей, собиралось нанести первые удары со стороны городов Лунинца и Пинска. Я решил обосноваться в одной из партизанских бригад, которой командовал бывший лейтенант Сергей Калинин.[4]
Бригада расположилась в лесном селении Терешковичи, недалеко от реки Припять.
Калинин подробно рассказал мне об обстановке, которая сложилась в южных, заприпятских районах Полесья — большого партизанского края.
Ситуация складывалась для партизан неблагоприятная. Гитлеровцы стянули в Давид-Городок, Пинск, Петриков, Мозырь и окрестные села большие силы. Укрепляя вторую линию обороны, они сосредоточили здесь войска и готовились к расправе с партизанами. Эта операция носила зашифрованное название «Винтер».[5] Гитлеровская разведка особенно усердствовала. Возглавлял ее оберштурмбанфюрер СС Штраус.
В один из ноябрьских дней 1943 года оберштурмбанфюрер Штраус и его заместитель по агентурной разведке Гольдке в сопровождении усиленной охраны отправились в инспекционную поездку по своим гарнизонам. На двух катерах, вооруженных спаренными пулеметами, они плыли по Припяти.
Деревья вплотную подступали к обрывистым берегам, образуя сплошную стену, и солдаты охраны напряженно всматривались в зеленые заросли: не скрываются ли в кустах партизаны? Но если солдаты проявляли беспокойство, их шеф демонстрировал хладнокровие. Однако как только катер начал приближаться к селению Терешковичи, Штраус подался вперед и стал напряженно смотреть в бинокль. Значит, не так уж он был спокоен, как могло бы показаться со стороны. Видимо, агентура успела донести ему, что в Терешковичах расположилась крупная партизанская база. Штраус не отрывал глаз от бинокля: донесения донесениями, а собственные наблюдения — дело более надежное!
И действительно, недалеко от селения мы устроили засаду.
…Вот первый катер приблизился к нам. За ним — второй… Взвилась красная ракета. На немцев обрушился сильный ружейный и пулеметный огонь. Штраус упал на палубу и лежа кричал:
— Фойер! Огонь!!
Но «огонь» не ладился. Эсэсовцы, не видя партизан, палили вслепую по кустам и деревьям.
Первый катер резко повернул к противоположному берегу, второй сбавил ход и начал тонуть. Эсэсовцы бросались в воду. К нашему великому огорчению, Штраус находился на первом катере, который на полном ходу вышел из-под обстрела. В бинокль Штраус мог видеть, как партизаны добивали его «доблестную» охрану.
Нам удалось выловить из воды немецкого офицера, от которого мы получили много ценных сведений о войсках противника, номерах частей и операции «Винтер».
Эти сведения я немедленно передал нашему командованию в Центр. Между прочим, эсэсовец сообщил о беседе, проходившей в его присутствии между Штраусом и группенфюрером Дитрихом.
Дитрих говорил, что их главная задача — всесторонняя активизация агентуры. План «Винтер», предусматривающий полный разгром партизан в Полесье, остается в силе. Если не уничтожить партизан, говорил Дитрих, они не дадут укрепить второй эшелон обороны. Он настойчиво требовал расширить информацию о местах скопления партизан, принять меры к восстановлению утраченных звеньев агентурной сети.
Когда мы вернулись из засады, Сергей Калинин допросил пленного и после этого созвал командиров взводов, рот и отрядов. В соответствии со своими замыслами гитлеровцы начнут наступление со стороны Лунинца и Житкович, докладывал Калинин. Все должны быть в боевой готовности. Выход сегодня в двенадцать ноль-ноль.
Командиры вышли. В хате остались Калинин, комиссар бригады Дубов и я. Договорились, как будем действовать.
Калинин мне сообщил, что во многих крупных населенных пунктах у них есть связные. Но я понимал, что этого далеко не достаточно, чтобы вовремя узнавать о замыслах гитлеровцев. Поэтому решили усилить разведку и направить разведчиков партизанской бригады в Давид-Городок и Столин. Я же со своей группой должен был взять под контроль крупные железнодорожные станции: Лунинец, Микашевичи, Молотковичи, Житковичи.
Как-то под вечер я, Калинин и пятнадцать партизан-разведчиков выехали на Мерлинские хутора. Они находились в лесу, недалеко от реки Горынь. Там стояли два отряда Калинина. Туда же должны были вернуться из Лунинца разведчики нашей группы. Ехали мы густым лесом, в кромешной темноте. Кони наши шли рядом, и Калинин негромко рассказывал мне историю своей жизни. Хотелось, видно, поделиться с кем-то.
…Шло последнее довоенное лето. Все буйно цвело, зеленело. Студенты педагогического техникума, сдав экзамены, готовились к выпускному вечеру. Девушки были в сильном волнении: каждой хотелось выглядеть не хуже подруг. Не отставали и парни. Отутюживали видавшие виды брюки, приводили в порядок пиджаки, рубашки.
Вечер решено было провести в парке, в маленьком летнем ресторанчике.
Слушали теплые напутствия, пили вино, шампанское. Отчаянно веселились, танцевали, пели. Расходиться начали только в три часа ночи. На ночной реке раздавались гудки пароходов. Пароходы казались воздушными сказочными теремками.
Впереди была целая жизнь, полная надежд и свершений… У Сережи Калинина уже лежало в кармане предписание на работу в Бельско-Подлясский район, освобожденный от польских панов нашими войсками в числе западных земель Белоруссии.
Когда он приехал туда, его встретил заведующий роно — старый коммунист Николай Васильевич Воробьев. Он был старожилом этих мест.
— В какую деревню поедешь работать? — спросил после беседы Воробьев.
— Да в любую, — ответил Калинин.
— Ну ладно, поезжай в Пески. Это в двенадцати километрах от границы. Там начальная школа. Заведующая — Мария Воронок, тоже молодая учительница, только что закончила педтехникум. Но это не беда, я скоро подошлю вам инспектора, он поможет.
До деревни Пески Калинин добрался на попутной машине. Он соскочил у небольшого одноэтажного домика школы.
Село показалось привлекательным. Домики аккуратные, улицы чистые, вымощены булыжником. Из школы вышла девушка, статная, живая, с русыми косами. Шла будто летела. Приблизилась к Калинину, приветливо протянула руку.
— Вы, наверное, тот самый учитель, которого мы ждем?
— Да, — ответил Калинин.
— Очень хорошо! Мне позвонили сейчас, сказали, что вы должны быть у нас сегодня… А я — Мария Воронок, заведую школой. Будем вместе работать.
Калинин смущенно поздоровался. Мария сразу понравилась ему. В ее открытом взгляде, во всем облике было что-то душевное, простое.
Они вошли в дом. Детвора шумела. «Вы наш новый учитель?.. Вы наш новый учитель?..» — раздавалось вокруг.
Мария показала новому учителю его комнату:
— Вот здесь будете жить. Располагайтесь. А я закончу урок.
Оставшись один, Калинин задумался. Что ждет его здесь? Справится ли?
Его раздумья прервала Мария.
— Ну как, устроились? Да вы даже чемодан не распаковали? — удивилась она.
— Сижу вот и думаю: вы-то, наверное, уже втянулись в дело, а мне только начинать… — признался Калинин.
Мария рассмеялась.
Поделиться книгой: