- Держите, ребята. - Брюс отложил баян и стал раздавать бутылки.

Панарин почему-то припомнил, что до того, как удариться в науку, долговязый рыжий Брюс был спасателем на нефтяных промыслах в Северном море.

К Панарину бросилась словно из-под земли возникшая Клементина и стала торопливо его ощупывать, цел ли - что было, в общем-то глупо, но у Панарина не хватило ни сил, ни желания ей препятствовать. Он сел, улыбнулся Клементине застывшими губами, взял у Лени бутылку. Вяло удивился, отчего нет здесь Наташи, Сенечкиной вдовы, и тут же вспомнил она, скорее всего, узнала о случившемся в диспетчерской. Сразу же...

Чебрец вдруг отобрал у Брюса баян и запел во весь голос:

В дом входили в форточку,

выходили в форточку,

все на свете семечки, друзья.

И в края далекие залетели мальчики

корешок мой Сенечка и я...

Он орал, бледный, с остекленевшими глазами. На него жутко было смотреть, и Панарин отвернулся.

Леня толкнул Панарина локтем: у калитки стоял хмурый Адамян. Панарин отодвинул Клементину, шагнул к Адамяну, вытянулся, щелкнул каблуками и откозырял. Он никогда так не делал раньше - такого обычая не было ни в писаных, ни в неписаных законах.

- Честь имею доложить, - сказал он звенящим голосом. - Задание выполнено к вящей славе невыносимо развитой науки. Доставлено приблизительно шесть с половиной кубометров "взвеси". Потери - два самолета, два пилота. Служу науке!

- Плюс звено истребителей - три самолета, три пилота, - тусклым голосом поправил его Адамян, повернулся через правое плечо, двигаясь, как скверно сделанная марионетка, и ушел в калитку.

Панарин мрачно вылил в стакан остатки и отодвинул пустую бутылку. Зоечка торопливо принесла новую. Установка в третий раз играла по его заказу "Танец маленьких лебедей".

Было еще светло, и в баре сидели человек десять, почти все по одному. Под панаринским столиком спал Коля Крымов, начавший слишком рано. Обер-механик Шлепаков, только что вернувшийся с "материка", показывал друзьям новенький золотой пятнадцатирублевик с профилем Президента Всей Науки, а друзья похабно комментировали это историческое событие.

Поселок скучно притих в ожидании традиционного вечернего загула. Отставку Тарантула он принял с восточным фатализмом. Вслух об этом не говорили, но большинству было просто-напросто наплевать.

Предместкома Тютюнин целыми днями шатался по Поселку в абсолютно непотребном состоянии, бил уличные фонари и стекла, орал песни, разломал об кого-то балалайку, затевал драки с безопасниками и доказывал всем, что он - побочный правнук Емельки Пугачева, а потому еще утворит такое, отчего все содрогнутся. И утворил-таки - в один прекрасный день на крыльце дирекции нашли лист бумаги, на котором его пьяным почерком было размашисто изображено фломастером: "Ну вас всех! Ушел в Вундерланд". Окаемов носился по улицам на завывающем броневике, собирая своих ореликов. Поселок и окрестности прочесывали с овчарками и инфракрасными детекторами. Подобрали два десятка аборигенов, нечаянно отыскали потерявшиеся два года назад ящики с оборудованием, спугнули несколько парочек, но Тютюнина не нашли. Когда пошли на второй заход, одна из овчарок взяла след Предместкома, довела до-предгорий, границы Вундерланда, села и завыла. Дальше никто идти не осмелился.

Бонер и Славичек продолжали свою загадочную жизнь в Зазеркалье. На постаменте памятника Изобретателю Колеса кто-то глубоко выцарапал: "Ну и на хрена изобретал, балда?" Ходили слухи, что Президент Всей Науки пишет воспоминания "Мои встречи с Ньютоном".

Когда Панарин поднял глаза, напротив сидел профессор Пастраго, в джинсах и черном свитере с засученными рукавами. Выше левого запястья синела старая татуировка: "Примем участие в броуновском движении!" Справа на свитере поблескивал разноцветной эмалью и мелкими бриллиантиками какой-то затейливый орден, параметрами схожий с пачкой сигарет.

- А это чей? - без особого интереса спросил Панарин.

- Барбадосский. Я там вылечил от клептомании министра путей сообщения.

- Там еще и пути сообщения есть?

- И разнообразные. Тим, вы по-прежнему ломаете голову: садился Тарантул в Вундерланде или нет? Но какое это имеет значение? Сидеть! - Он прижал ладонью плечо привставшего от удивления Панарина. - Я вот о чем - с чего вы взяли, будто всякий, кто садился в Вундерланде, автоматически станет ангелом с белыми крылышками и нежным альтруистом? Только потому, что он там садился? Чушь какая... С точки зрения психологии. Подумайте... Здесь угощают? - Он осушил непочатую бутылку одним длинным глотком.

- Ну вы и жрать... - уважительно сказал Панарин.

- Привычка, мой дорогой. Давайте песни петь, что ли. Эй, шантрапа, не гомонить! - рявкнул он на расшумевшихся за соседним столиком механиков, взял гитару, тронул струны, и его бархатный баритон без усилий залил бар:

Она была первою, первою, первого

кралей в архангельских кабаках.

Она была стервою, стервою, стервою

с лаком сиреневым на коготках.

Пригорюнившиеся механики почтительно внимали - Варфоломея Бонифатьевича Пастраго стали твердо уважать со времени его первого появления на публике.

- Слушайте, Варфоломей, - сказал Панарин. - У вас случайно несчастной любви в прошлом не имеется?

- Ну да, - неожиданно легко сказал Пастраго. - Дело было еще в студенчестве. Понимаешь, Тим, она в общем-то ничего, но в меня не верила. Напрочь. А неудачников ей не нужно было. И вышла за одного, подававшего ба-альшие надежды. До сих пор он их подает, доцент в Моршанском "Ниимахорка"... Ну и Бог с ним. Счастливая любовь похуже несчастной...

- И вы не боитесь передо мной раскрываться?

- Дурашка Тим! - захохотал Пастраго. - С чего вы взяли, будто психолог обязательно должен быть закрыт, блиндирован, экранирован... Ну, пока. Отправляюсь на блудоход. А завтра поговорим, есть дело...

Он поднялся и побрел к выходу, чуточку покачиваясь, бренча на гитаре:

А сыночек Анатолий

бож-же мой!

Вырастает алкоголик

бож-же мой!

Деньги тянет пылесосом,

на отца грозит доносом...

Панарин пошел к стойке за новой бутылкой. На улице раздался вдруг короткий и резкий, мощный свист: "фью-ю-ю-ююмм!", и стекла разлетелись вдребезги. Сумерки за окном пронизала сиреневая вспышка. Все повскакивали с мест. Снова свистнуло, чуть подальше, отчего-то заложило уши. Еще одна вспышка. Свист. Вспышка. Свист. Вспышка.

Панарин выскочил на улицу, следом высыпали остальные.

Над Поселком носились какие-то черные квадраты, то снижаясь к самым крышам, то взвиваясь к облакам. К бару бежали, заполошно размахивая руками, несколько человек. Ближайший квадрат спикировал на них, сложился, превратившись в обращенный к земле четырехугольный раструб, похожий на трубу старинного граммофона, в глубине его малиново блеснуло, раздался свист, и прозрачная сиреневая туча накрыла бегущих. Люди замерли в нелепых позах, медленно опустились на асфальт. Раструб, на лету становясь квадратом, понесся дальше.

Рядом захлопали выстрелы - механики палили по неведомому противнику. Никакого результата. Квадрат сложился, сверкнула вспышка, и полоса пламени ударила в стену бара, опалив лица странным сухим жаром. Один из механиков скорчился под стеной нелепой черной куклой, пахнуло паленым.

Они забежали в бар и стали палить в окно по проносящимся квадратам. Не похоже, чтобы тем это приносило хоть какой-то вред, они кружили над улицами, обрушивая вниз смертоносные сиреневые тучи и языки огня, и оттого, что все происходило бесшумно, беззвучно, если не считать предваряющего смерть свиста, было еще страшнее. Где-то поблизости уже полыхал дом. Завывали сирены Главной Диспетчерской, поодаль стрекотали автоматы.

- Что же это. Господи? - шептал механик рядом с Панариным, крестясь.

Патроны у них у всех кончились. Квадраты парили в вечернем небе, нелепые и страшные на фоне ало-голубых облаков, подсвеченных уплывшим за горизонт солнцем, свист вонзался в барабанные перепонки, как буравчик толщиной в волос, сиреневые вспышки, казалось, залили все вокруг нелюдским светом.

"Клементина, - вспомнил Панарин и похолодел. - Эта ее привычка сидеть вечером у коттеджа и любоваться закатом, особенно когда она не в настроении, а уж сегодня оно у нее..."

Отбросив протянувшиеся к нему руки, он выпрыгнул в окно. Прижался к стене, следя за квадратами, улучив момент, перебежал улицу, смаху скользнул под чей-то автомобиль. Наметил следующее укрытие. Высунул голову, словно черепаха из-под панциря, осмотрелся, броском преодолел несколько метров и оказался под бетонным козырьком у входа в парикмахерскую. Рядом обрушилось на землю и растаяло сиреневое облако квадрат на миг опоздал. "И у тебя, сука, реакция не идеальная, - со злобным удовлетворением подумал Панарин. - Сволочь Тарантул, теперь никаких недомолвок и двусмысленностей, никаких гаданий, все как под микроскопом - Вундерланд ответил на истребители..."

Стекла задребезжали, одно звонко лопнуло - над самыми крышами пронесся истребитель, и засверкали зеленые сполохи лазерных пушек. Спустя некоторое время в небе блеснул огненный шар, и рев турбины перешел в несущийся к земле надрывный вопль, жалобный вой. Невдалеке громыхнул взрыв, взлетел грибообразный столб дымно-желтого пламени.

Над Поселком завывали новые истребители, хлеща воздушной волной по крышам. Еще один самолет упал и взорвался где-то у леса, и Панарин увидел, как квадраты вереницей, с адской скоростью уносятся к горам, в направлении Вундерланда. Тогда он побежал открыто, не таясь уже.

Клементина сидела в шезлонге у крыльца, откинув голову на спинку, почти как давеча в машине, но на этот раз поза была деревянной, мертвой, скованной. Еще не веря, Панарин наклонился над ней, увидел в ее широко раскрытых неподвижных глазах отражение себя и полыхавшего соседнего коттеджа. Ее пульс не прощупывался, сердце не билось.

Рыча что-то невнятное, Панарин подхватил ее на руки и побежал в сторону клиники. Трезвый островок рассудка доказывал, что против ударов Вундерланда не бывает лекарств и лекарей, волны эмоций захлестывали островок, но островок не сдавался, мало того, напомнил вдобавок, что первый удар последовал самое большее через полминуты после того, как профессор Пастраго вышел из бара на площадь.

Задохнувшись, Панарин невольно перешел на шаг. Площадь была ярко освещена, и не только фонарями - в нескольких местах трещали пожары - и Панарин издали увидел запрокинутое горбоносое лицо с ассирийской бородищей. Пастраго лежал навзничь посреди площади, у самого постамента Изобретателя Колеса, гитара валялась рядом, блики плясали на барбадосском ордене. Панарин осторожно опустил Клементину рядом с профессором, сел на холодный асфальт и завыл без слез.

Здесь на него и наткнулась машина "скорой помощи". Дальнейшее виделось словно сквозь густой туман - кажется, он долго не отдавал Клементину и Пастраго, кричал, что они живы, что им нужно полежать немного на свежем воздухе и все обойдется. Его то ли уговорили, то ли вырубили с большим знанием анатомии. Провал в памяти - и он уже рвался в дирекцию к Адамяну, размахивал разряженным пистолетом, отшвыривал осторожно оттиравших его от входа безопасников. Второй провал - и он уже сидел на влажной земле на окраине Поселка, а совсем рядом уродливым грибом бугрилась лачуга Шалыгана. Окно светилось. Противно визгнула дверь, вышел Шалыган и негромко позвал:

- Тим! Заходите!

9

Глядела с думой тяжкой

на зримые отсель

чугунную фуражку,

чугунную шинель...

С.Наровчатов

Панарин был в домике, куда мечтали заглянуть хоть одним глазком все поголовно, и он в том числе - но сейчас прежние чувства, любопытство в том числе, отодвинулись куда-то очень далеко, как в перевернутом бинокле...

Ничего здесь особенного не оказалось. Одна большая, неожиданно опрятная комната. Железная койка, высокая полка со множеством книг, еще одна, с устаревшими, чуть ли не времен Сперантьева, приборами, заваленный бумагами стол, стул. И все. Над столом две фотографии. На одной, побольше молодая, очень красивая женщина.

Другую, поменьше, Шалыган торопливо завесил полотенцем, словно зеркало в доме покойника. Жестом пригласил Панарина. Панарин сел на застеленную стареньким одеялом постель. Осмотрел себя - пуговицы на рубашке оборваны все до одной, кобура пуста, кулаки разбиты в кровь.

- Хотите спирта, Тим?

- Давайте.

Шалыган принес большую черную бутылку, налил в маленькие стаканчики из очень толстого стекла - старинные лабораторные, сообразил Панарин.

- Ну что же, за светлую память?

- А может?..

- Не терзайтесь несбыточными надеждами, Тим. Вундерланд есть Вундерланд. Так что уж лучше сразу... - Он прикрыл глаза и нараспев продекламировал:

Прощай. Поезда не приходят оттуда.

Прощай. Самолеты туда не летают.

Прощай. Никакого не сбудется чуда.

А сны только снятся нам, снятся и тают...

- Кто это? - Панарин кивнул на женский портрет.

- Жена. Она погибла.

- Как?

- Тим, нам не сообщали как... - Шалыган прищурился, и на Панарина явственно пахнуло холодом. - И не сообщали когда.

- Во-от оно что... - протянул Панарин. - Слушайте, кто вы такой, наконец? Если уж вы меня впустили, я не уйду, пока...

- Вы правильно догадались тогда, - сказал Шалыган. - Просто в то время татуировок-альбатросов не было еще. Мы носили жетоны.

Он сдернул полотенце со второй фотографии.

Молодой, не старше Панарина человек в комбинезоне устаревшего фасона улыбался, положив руку на тупорылый капот биплана. Панарин знал эту фотографию. Она была во всех посвященных Вундерланду учебниках и книгах. Один из тех, что стали легендой, едва успев возмужать, - полковник аэрологии в двадцать и генерал-лейтенант в двадцать пять, воздушный хулиган и воздушный трудяга, удачник, фаворит, лауреат и кавалер.

- Нет! - У него перехватило горло. - Быть не может! Вы - Ракитин? Так не бывает!

- Показать документы?

- Нет... но... нет... А я ведь так и не докопался, что с вами сталось, невозможно доискаться... Вы - Ракитин? Легенда? Да как это?

- Легенда и апокриф. Выпейте, Тим. Не помешает, право.

- Значит, вас тоже...

- Нет. Меня как раз нет. Как бы вам объяснить, Тим... Я сам ушел отовсюду. Я знаю людей, которые испугались тогда на время, и людей, которые испугались навсегда. Но в моем случае - не испуг. И не озлобление... а если и озлобление, то не как самый важный компонент. Понимаете, когда ЭТО началось, когда арестовали Светлану, когда стали разводить черт-те что вокруг Вундерланда, дня меня рухнул мир, в котором я жил и в который привык верить. Казалось, все кончено. Навсегда. Собственно, если разобраться, я всего-навсего вошел в транс и посейчас из него не вышел. Пожалуй, это наиболее точная формулировка.

- И появился Шалыган, - сказал Панарин. - Вы многое могли бы сделать, но предпочли разыгрывать юродивого - мелкие подачки раз в месяц... Вряд ли я имею право вас осуждать, и все же, все же... Да, другие в конце концов сделали почти все, что могли бы сделать вы, прошли почти все намеченные вами трассы, но никуда не деться от этого "почти". С вами добились бы большего. Вы не должны были так, генерал... Теперь понятно: ваша "адская проницательность" - всего лишь отблески сиявшего когда-то мозга Ракитина. В общем, я вас не осуждаю, но и оправдать не могу, Степан Михайлович. Другим пришлось и тяжелее, но они работали. Извините, я резок, но у меня только что... я... Нельзя же переносить горе и обиду за потерю любимого человека, за все вывихи на страну, систему, науку. Возможно, я не в состоянии осознать в полной мере то, что вам довелось пережить, но... Он же был не только ваш - ваш талант. Я надеюсь, вы не считаете все, что я говорю, плакатной демагогией?

- Отнюдь. - Шалыган задумчиво вертел пустой стаканчик. - Поздравляю вы наконец-то взрослеете, Тим... Как бы там ни было, жизнь моя прожита, и поздно начинать судебный процесс.

- Да, - сказал Панарин. - Поздно.

- Вы меня осуждаете все же?

- Я уже говорил - не имею права. Не осуждаю, но и не оправдываю. Я просто не привык думать над такими вещами, понятия не имел, что придется серьезно думать над чем-то, не относящемся к полетам, а тем более - думать над Прошлым... Так вышло, что мое поколение какое-то... Ну не умею я рассуждать о таких вещах! Налейте мне на дорогу. Я в клинику.

- Давайте я перевяжу вам руки.

- Чепуха, не стоит.

- Хотите что-нибудь сказать на прощанье?

- Да, - сказал Панарин. - Вы мне понадобитесь. Очень скоро. Есть одна идея...

Он прошел по освещенной мертвенно-молочным светом ламп дневного света бетонированной дорожке и постучал в стеклянную дверь. Руки кровоточили. Он стал ощущать боль.