– Это было трудно, но необходимо, – сказал Тезей. – Понять, что Елена всего лишь Красота. Воплощение красоты, не обремененное более ничем любовью, умом, добром, способностью сопереживать и сострадать. И человек, если только он не совершенно туп, вынужден сообразить, что нельзя связывать жизнь с женщиной, подобной Елене. Красота сама по себе еще ничего не означает. И уж, безусловно, не служит добру.

Не было разницы в возрасте, не было царя и приближенного – все ушло, отодвинулось куда-то, и остались лишь два человека, понимавшие друг друга с полуслова.

«Он по-настоящему любил ее, – подумал Майон. – Когда пришло беспощадное холодное прозрение, он долго не мог опомниться, пустился во вся тяжкая чего стоит одна шальная попытка похитить Персефону, владычицу подземного царства? Может быть, после блистательной победы над Минотавром он бросил искренне любившую его Ариадну как раз из глупой мести всему женскому роду, силясь доказать этим себе и всем, что стал холоден и навсегда закрыт для всяких чувств?»

– Потому ты и не поехал в Спарту?

– Да, – сказал Тезей. – Конечно, тогда мыслям далеко было до той гладкости, с которой я их сейчас излагаю. У меня хватило времени обдумать многое за годы, проведенные в Аиде. Думаю, была пора, когда она начинала во всей полноте осознавать себя властительницей сердец. И выбрала Менелая. Потом Париса. Потом еще нескольких, прежде чем вернулась к Менелаю, но и это еще не конец. Я не таю против нее зла, Майон, – у меня было много женщин и много дел. В сущности, какой смысл злиться на человека за то, что он создан не таким, каким бы ты желал его видеть? Хорошо еще, что Елена просто никакая, не злая и не добрая, не то что ее сестрица Клитемнестра, дражайшая супруга покойного Агамемнона. – Он грустно усмехнулся. – Бедняга Агамемнон, это так печально и нелепо – уцелеть под Троей и погибнуть от руки собственной жены в собственном доме.

– И все же ты не пошел под Трою?

– А что мне там было делать? Что нам всем там было делать? Из-за того, что некие мерзавцы...

Он замолчал, и что-то осталось недосказанным.

– Значит, ты считаешь, что она уплыла с Парисом по своей воле?

– Я думаю, что знаю ее, Майон. У тебя грусть на лице? Неужели ты в самом деле полагаешь, что этот случай полностью зачеркивает нашу веру в любовь и красоту?

– Нет, – сказал Майон. – И все же... Жаль, когда уходит сказка, в особенности если с этой сказкой ты рос, считая ее правдой.

– А что изменилось? – спросил Тезей. – Суть, остается неизменной – Троя погибла из-за Елены. Только Елена оказалась лишенной тех высоких душевных качеств, которыми ее почему-то наделяли – совершенно непонятно почему.

– Это-то и плохо, – сказал Майон. – Лучше было бы верить, что женщина, вызвавшая такие события, была умна и добра. – Он помолчал, не спуская глаз с Тезея. – Царь, меня почему-то не покидает ощущение, что ты рассказал мне не все.

– Возможно, – сказал Тезей. – Ну и что? В прошлом неминуемо остается что-то, что следует накрепко забыть. Так будет лучше для всех. К чему вам, молодым, знать о некоторых подробностях нашего тогдашнего бытия?

– Возможно, затем, чтобы мы не повторили ваших ошибок.

– А если мы надеемся, что вы и без того достаточно умны и осмотрительны?

Как-то незаметно улетучились недавняя откровенность и доверие, начиналась игра словами, искусный поединок, интересный и занимательный в другое время, но не приближавший Майона к истине.

– Заманчиво думать, что перед нами всего лишь цепочка случайностей... проговорил Тезей. – Что Агамемнону в жены случайно досталась коварная шлюха, что все убийства и всю грязь следует рассматривать лишь как кусочки, не соединяющиеся в целое. А это как раз целое. Война отравила души, не принесла никому счастья. Погиб Агамемнон, затерялся где-то в океане Одиссей, и никто ничего не приобрел, а вот потеряли что-то все до единого, даже те, кого не было на берегах Скамандра.

Он замолчал, и ясно было, что ничего он больше не скажет. «Что же потерял он? – подумал Майон. – Что?»

– Разреши мне уйти, царь, – сказал он.

– Да, как хочешь. Подожди. – Тезей колебался, пожалуй. – Какого ты мнения о Несторе?

Майон пожал плечами:

– Скучноватый старик. Я уважаю его за прошлое, но, видимо, все его заслуги лишь прошлому и принадлежат.

– Слышал бы это Нестор. Он ведь внимательно изучал тебя, пока ты вполуха слушал его нарочито занудную болтовню. Майон, что ты ищешь в жизни и чего ты от жизни хочешь?

Вопрос был неожиданным и застал врасплох. Видимо, понимая это, Тезей терпеливо ждал.

– Наверное, я не смогу ответить, – сказал Майон. – Просто не знаю. Одно время я думал, что живу лишь для того, чтобы волны, и ветер, и море, и слова становились стихами. Но теперь кажется – нужно что-то еще. Почему ты спрашиваешь?

– Гадаю, чего ждать от вас и на что вы окажетесь способны, новое поколение. Люди слишком молоды, Майон, человечество сотворено Прометеем совсем недавно. Многое мы нащупываем, словно бродя в тумане. Наша жизнь, как и мы сами, напоминает глиняную амфору, уже вылепленную, но еще не обожженную в печи и не покрытую красками. Человечество еще не вышло из детства, мы создаем мир, а он создает нас. А я, как ни крути, все же был одним из гончаров. Наверняка я сделал много ошибок. Но и добился кое-чего. И теперь вглядываюсь в лица тех, кто приходит нам на смену: на что вы способны, чего от вас ожидать?

– Знаешь, это похоже...

– Ну, договаривай, не бойся. На завещание, верно? Кто знает, как все обстоит. Ну, иди.

Лишь на лестнице Майон сообразил, что никак не может уразуметь, для чего, собственно, Тезей его позвал. И почему говорил так, словно собрался покинуть мир в ближайшие дни.

Он спускался по лестнице, а там, где лестница кончалась и переходила в широкую мощеную дорожку, стоял Гилл, прямой, как лезвие кинжала.

– О чем вы говорили? – спросил он резко.

– О Елене, о Трое, о разных вещах, – сказал Майон. – Послушай, ты знаешь его лучше. Он не болен?

– Что ты имеешь в виду?

– То ли он болен, то ли смертельно устал. – Майон подумал и решился, все-таки это был старый друг, школьный товарищ. – Дориец, можешь ты хотя бы намекнуть, что происходит? Я ощущаю что-то, но не могу понять, что.

– Подожди. – Гилл крепко взял его за локоть и повел в глубь огромного сада, мимо фонтанов, клумб, колоннад, аккуратно подстриженных кустов. Они сворачивали на какие-то полузаросшие дорожки, несколько раз проходили мимо неприметных людей, делавших Гиллу знаки. Вышли к глубокому гроту, увитому виноградом.

– Вот теперь можно не бояться, что подслушивают, – сказал Гилл. – Так вот, Майон, все началось с убийства на морском берегу.

7. На Олимпе все любят друг друга

Когда перевалило за полночь, Майону показалось, что кто-то осторожно, но настойчиво потряхивает его за плечо, и он проснулся, широко открыл глаза, привыкая к темноте и проступающим из нее очертаниям комнаты.

Он моргнул, зажмурился, потряс головой и снова открыл глаза, но видение не исчезало – два бледно-зеленых огня сияли над столом холодным гнилушечьим светом, смотрели прямо на него. Развернулись крылья, мягкое дуновение воздуха коснулось кожи, сова бесшумно пролетела по комнате, уселась в изножье постели и не мигая смотрела ему в глаза. Сначала Майон вспомнил, что совы залетают только в пустые, брошенные дома, потом вспомнил, кому принадлежат и чьим покровительством пользуются эти птицы, символы мудрости и хозяева ночи. Сон отлетел, пришло любопытство и осознание необычности всего происходящего.

Сова крикнула тихо и призывно, взмыла, распахнув крылья, сделала несколько кругов под потолком и тенью скользнула в окно. Майон протянул руку, ощупью нашел и накинул хитон, стараясь двигаться как можно тише, прихватил сандалии и вылез в окно, как делал это не раз, стремясь к Ниде и морскому берегу. Им словно руководил кто-то, он не испытывал нерешительности и точно знал, что делать дальше. Крикнула сова над головой, беззвучно проплыла над двором, и Майон пошел вслед за ее полетом.

Все было как во сне. Он шел, сворачивал, держа в руке сандалии, и под ноги ни разу не попал острый камешек, обломок горшка или иной колючий мусор, имевшийся обычно в изобилии. Не слышно было тяжелых шагов ночной стражи, не попадались ни влюбленные, ни воры, ни загулявшиеся моряки из Пирея. Клочком тумана мелькнул в переулке лемур и то ли растаял, то ли слился с темной стеной. Афины словно вымерли, но это почему-то не вызывало беспокойства или страха – он прочно знал, что так нужно, и шел дальше, едва слыша звуки своих шагов. Время от времени впереди появлялась сова и указывала путь.

Куда она ведет, Майон начал понимать примерно на середине пути, а там пришла пора убедиться, что угадал правильно: впереди был берег, то самое место, где он встречался с Нидой. Неподалеку чернел старый корабль с проломленным боком, а у самой воды Майон увидел женскую фигуру. Это была, разумеется, не Нида – женщина олицетворяла собой спокойную величавость и достоинство, превосходившие человеческие. Сова очертила над ней круг и уселась на ее плечо.

– Приветствую богиню мудрости и искусств, – сказал Майон, низко поклонившись.

– Богиня приветствует аэда, – сказала Афина.

Майон молчал. Он не знал, какие слова уместны в разговоре с богиней. Он не чувствовал себя слугой, вынужденным склониться перед хозяйкой, не находил в душе раболепия или страха – просто никогда в жизни не встречался с богами, и все прежние жизненные установления не годились. Поэтому он стоял и молча смотрел туда, куда смотрела Афина, а там, в море, у горизонта, там, где звезды перетекали в свои зыбкие отражения, вдруг зародилось какое-то движение, трепещущее сияние понеслось к берегу, выросло, обретая очертания, и превратилось в квадригу, бешено взметающую копытами искристую пену. Кони сдержали бег, остановились, приплясывая, в полосе прибоя и шарахались вслед за отступающей волной, словно им никак нельзя было коснуться земли. Посейдон ступил на берег. Он ничем не отличался от обыкновенного моряка – рослый, плечистый, бородатый, даже морем от него пахло не сильнее, чем от провяленных ста ветрами морских бродяг из Пирея.

– Он мне нравится, – рокочущим басом сказал Посейдон. – Он, несомненно, испуган и оробел, но держится с достоинством.

– Такого я и искала, – сказала Афина. – Если он не склоняется перед богами, тем более не будет склоняться перед людьми.

– Склоняются и не из страха, сестрица, и ты это прекрасно знаешь.

– Будет видно. – Афина обернулась к Майону:

– Итак, собираешься ли ты писать о Троянской войне? Почему ты молчишь?

– Потому что за последние дни желания несколько поубавилось, – сказал Майон.

– А почему? – придвинулся Посейдон. – Почему вдруг?

– За последние несколько дней возникли странные сомнения, – сказал Майон. – Я ничего не могу выразить словами, я просто чувствую. Наверное, так меняется воздух перед штормом – вроде бы никаких перемен, но мир уже не тот, что прежде. Я начинаю сомневаться, все ли было так блистательно и незапятнанно, все ли герои были героями и такой ли уж славной была война. И так, как я хотел еще месяц назад, писать я уже не могу. Нужно искать что-то новое. Нужно искать истину.

– Ну а дальше? – спросила Афина. – Ведь если ты пойдешь по этому пути, вскоре все равно обязательно нужно будет выбирать между красивой ложью и неприглядной истиной.

Майон упрямо сказал:

– Я предпочитаю истину, в каком бы обличье она ни была. В этом моя задача и состоит – доносить до людей истину.

– По-моему, мы ошиблись. Он сделал выбор.

– Сестрица, ты преувеличиваешь, – сказал Посейдон. – Он лишь твердо намерен сделать выбор. За него еще не брались всерьез.

– Зато за нас брались, – сказала Афина. – В любом случае мы обязаны рискнуть. Ты согласился бы нам помочь, Майон?

– Я? – Он был безмерно удивлен. – Я не думал...

– Видишь, и он хлебнул уже этой отравы.

– Как многие, – сказала Афина. – И непоправимой трагедии я в этом не вижу. Не мешай, братец. Итак, Майон, ты действительно должен нам помочь, и не нужно удивляться тому, что и богам иногда требуется помощь людей. Речь как раз и пойдет об отношениях богов и людей, о том, что нам грозит опасность непоправимо разойтись в разные стороны. На Олимпе очень тревожно, Майон, на Олимпе – словно перед грозой. Еще не так давно боги и люди жили ближе друг к другу и были связаны гораздо теснее. Боги были не более чем старшими братьями. В любом случае в каждой семье были, есть и будут старшие и младшие: те, кто учит, и те, кто повинуется, – но отнюдь не слепо, а подчиняясь опыту и мудрости старших. Как-никак боги и люди рождены одной матерью – Геей. До недавнего времени у смертной женщины мог родиться ребенок от бога, а богиня могла полюбить земного юношу. Ваш Тезей, например, – сын Посейдона, ты знаешь?

– Вообще-то считается, что это легенда, – сказал Майон.

– Мальчишка, – сказал Посейдон. – «Легенда»! Видел бы ты эту женщину... А сын неплох, сестрица, ты согласна? Ведь это он создал твои великолепные Афины. А вспомни, как он...

– Помолчи, – мягко оборвала Афина. – Так вот, Майон, сейчас все меняется, и виной тому – Зевс. Он поклялся, что не допустит рождения новых полулюдей-полубогов. Он намерен поднять богов на недосягаемую высоту и превратить из старших братьев в повелителей, а вас – в рабов, безропотно выполняющих любые желания. Олимп навсегда укутается туманом, боги перестанут появляться среди людей, они будут лишь снисходить, ослепляя, раз в столетие или реже. Нас уносит в разные стороны, нужно торопиться, еще не поздно все исправить. (Майон невольно оглянулся: ему было не по себе.) Не бойся, то, что Зевс все видит и все знает, – сказки. Пока...

– И что же? – спросил Майон.

– Мы его свергнем, – мрачно пробасил Посейдон. – Иначе в кабалу попадем и мы, и вы. Что ты поскучнел? Не трусь, можно свергать и богов – сверг же Зевс своего отца. Правда, один раз у нас не хватило духу, но уж сейчас-то нужно постараться, не будет другого шанса.

– Но я-то? – спросил Майон. – Я-то что могу?

– Каждый берет на себя часть ноши, – сказала Афина. – Наша забота Олимп. А твоей будет – открывать людям истину. Внушать им, что боги вовсе не руководят каждым вашим поступком, каждым событием, каждым словом. Чем меньше человек будет полагаться на богов, тем лучше и для него, и для нас: вы не превратите себя в рабов, а мы не станем самоуверенными, ослепленными гордыней повелителями.

– Говорят, так считал и Прометей?

– Да, – сказала Афина. – И наша беда и вечный позор – в том, что мы его не поняли тогда, не поддержали. Остается только надеяться, что на сей раз мы не оплошаем. А что касается тебя... Ты должен создать правдивую историю Троянской войны. Разрушить все вымыслы – будто в этой войне принимали участие боги, будто с их одобрения Дельфийский оракул предсказал Нестору и Агамемнону успех, что все началось из-за похищения Елены, будто оно было похищение.

– Я говорил о Елене с Тезеем, – сказал Майон. – И уже тогда у меня мелькнула мысль, что Елена могла просто-напросто сбежать с Парисом, но ахейцы посчитали, что...

Посейдон расхохотался. Он смеялся, запрокинув голову, смех был горьким, а потом Майону стало ясно, что и не смех это вовсе, а одна похожая на трескучий лай безудержная горечь, и кони забеспокоились, забили ногами, осыпая стоящих тучей брызг. Посейдон прикрикнул, и они успокоились.

– Ты все еще стараешься считать людей лучше, чем они того стоят, мягко сказала Афина. – Согласен, что Елена сбежала сама, но продолжаешь верить, что ахейцы не разобрались в случившемся и сгоряча бросились в погоню. Ничего подобного, никаких трагических случайностей. Флот и войско были уже наготове, если бы Парис заколебался, промедлил, наверное, Агамемнон с Менелаем сами затолкали бы его с Еленой на корабль и отправили в Трою...

– Но в это невозможно поверить, – сказал Майон. – Чтобы...

– Чтобы Елену своими руками отдали Парису ее муж Менелай и муж сестры Агамемнон? Невозможно, когда речь идет об обычных людях и простых человеческих чувствах, Майон. А здесь были два царя, одержимые мыслью уничтожить и разграбить Трою, к тому же за их спинами стоял десяток правителей других государств, увлеченных теми же целями. Может быть, Менелаю не так уж и хотелось, но кто его спрашивал? Трою несколько раз пытались спровоцировать на войну, но она не попалась на удочку и не начинала первой, так что, как видишь, здесь нет героев. Вернее, есть только один – Приам, который изо всех сил пытался отвести войну от своей Трои, даже оставил безнаказанным похищение ахейцами своей дочери – одну из провокаций.

Майон верил – нельзя было им не верить, не потому, что они были богами, верил потому, что они с беспощадной строгостью относились, в первую очередь, к самим себе, отвергали попытки предстать в наиболее выгодном свете. Они не щадили себя, а меж тем промолчи – сохранили бы прежний романтический ореол вдохновителей и участников великой и справедливой Троянской войны.

– Ну, что же ты? – спросила Афина. – Или уверен, что теперь рушится мир?

– Нет, – ответил Майон решительно и зло. – Это лишь означает, что рушится одна из красивых сказок. И не более. Главными законами человечества остаются добро и истина. А подвиги... Их хватает неподдельных.

– А твой труд о Троянской войне? Который мог бы принести тебе славу?

– У меня будет труд о Троянской войне, – сказал Майон. – Пускай и не тот, на который я рассчитывал.

– Право слово, он нам подходит, сестра, – сказал Посейдон. – Пусть делает свое дело, а мы будем готовить наше. Может быть, ему с Прометеем посоветоваться? Прометей может знать что-нибудь о рукописи Архилоха.

– Правильно, – сказала Афина. – Майон, ты завтра же, вернее, уже сегодня отправишься в Микены, к Прометею.

Майон слишком устал, чтобы удивляться. Он просто спросил:

– Разве Прометей в Микенах?

– А ты поверил, что он после освобождения стал отшельником и удалился в горы? Ничего подобного. Он не вернулся на Олимп, это правда, но он и до своего заключения почти не бывал на Олимпе. Он любил вас, как же он мог от вас уйти?

Кони вновь забеспокоились, взметая пену, с моря налетел прохладный ветер, и мир показался Майону колышущимся, зыбким. Пожалуй, так оно и было – мир был слишком молод, многое еще не успело оформиться, и нужно было постараться, чтобы вся накипь унеслась вместе с утренним ветром и никогда не вернулась назад.

Квадрига Посейдона рванула с места, бледное облако повернуло к светлеющему горизонту, и из сотен бликов вновь собралась лунная дорожка. Афины уже не было, вдали затихал печальный крик совы. Майон побрел вдоль берега.

Эант, вспомнил он. И сотни других юных глаз, сотни юных умов, чистых, бескомпромиссных, не научившихся еще различать полутона, оттенки и сложности. Для них это может стать ударом, жестоким разочарованием в красоте, в подвигах, вызвать недоверие и неприязнь ко всему миру взрослых вообще, заставить подвергнуть сомнению абсолютно все. «Ну, для чего тогда существуем мы? – подумал он. – И для чего тогда существует человеческий ум? Никак нельзя спрятать от них эту историю, убоявшись за их неокрепшие умы. Мы должны в них верить, и все вместе мы должны верить в высшие ценности».

Он остановился – перед ним был старый корабль, выглядевший теперь нелепым памятником былой подлости. Охваченный внезапно нахлынувшим бешенством, Майон ударил кулаком в борт, и еще раз, и еще. Доски треснули, взлетела туча защекотавшей ноздри трухи, но одному человеку было бы не под силу разнести эту развалину, и Майон остановился, остывая. Со стыдом он вспомнил их с Нидой вечера, проведенные у этого выпуклого борта, свой собственный щенячий лепет о героях с берегов Скамандра, о роковой красавице Елене. Но, в конце концов, это непоправимо – это ушло, как уходит детство...

8. События пришпорены

Гилл давно уже понял свою главную ошибку: он до сих пор представлял себе течение времени чрезвычайно похожим на поле – колос этого лета срезан, зерно перемолото, стерня сгнила и исчезла бесследно, и колос, что взойдет после следующего сева, не содержит и крохотной частицы своего предшественника. Он абсолютно не взял в расчет, что колос рождается из зерна, хранящего память прошлого.

Ему казалось, что мир возник с его рождением, мужает с его мужанием, а это было не правильно, прошлое и не думало умирать. Все теперь зависит от Майона, неизвестно где скитавшегося.

– Ты думаешь не обо мне, – сказала Лаис.

Гилл протянул руку и коснулся ее тяжелых волос. Наверняка она его любила. И наверняка не понимала: он не мог посвятить ее в свои дела, ничего не мог рассказать, а без этого бесполезно было думать о понимании.

– Тяжело мне, – сказал он тихо. Он не страдал раздутым самолюбием и потому не боялся обнаружить перед ней слабость. – Я сейчас попал в такое положение, когда начинаешь сомневаться во всем – в высоких чувствах и порывах, в самом добре. Сплошная пелена лжи и подлости...

Лаис внимательно слушала его, положив подбородок на тонкие пальцы. Далеко было ей до Елены Прекрасной, девчонке из квартала гончаров, и выдающимся умом она не блистала, но с ней было надежно и радостно, – еще и потому, что она долго считала Гилла простым подмастерьем кузнеца, а когда узнала правду, ничегошеньки не изменилось. Он знал, что увяз серьезно, они оба это понимали, понимали это и два ее брата – другому бы они давно разбили об голову все свои горшки, а к Гиллу (для них так и оставшемуся учеником кузнеца) относились довольно благосклонно. И все равно он считал, что Лаис не понимает его так, как хотелось бы, – проклятая привычка выдумывать себе сложности в дополнение к тем что и так существуют.

– Но ведь мир не черен, – сказала Лаис.

– А люди? Больно думать, что Елена Прекрасная – изрядная стерва.