— На замок примитивного людоеда, — тихо повторил вслух Леверлин его невысказанную мысль. — Людоед с чувством прекрасного, сдается мне, еще опаснее…

Бони решительно взвалил на плечо пулемет. Сварог покосился с большим сомнением, покачал головой, но промолчал. И пошел впереди, как и надлежит отцу-командиру, громко насвистывая «Пляску смерти», песенку невеселую, но все же не относившуюся к похоронным маршам: «Гроб на лафет, он ушел в лихой поход…»

Поднявшись по широким ступеням, они оказались в длинном высоком коридоре, сечением напоминавшем перевернутый колокол. Стены были темно-розовые с белыми прихотливыми прожилками, на равном расстоянии горели неярким золотистым свечением ажурные шары, словно бы висевшие в воздухе у стен, едва касаясь камня, выглядевшего монолитным и, вот чудо, теплым. Чтобы проверить это странное, неотвязное впечатление, Сварог воровато провел ладонью по ближайшему плавному изгибу. Ненамного, но теплее все же, чем обычный камень, и словно бы отталкивает ладонь, самую чуточку, едва заметно.

Впереди показалось что-то, летящее навстречу. Птица. Золотая, украшенная дивной чеканкой, сверкавшая радугой самоцветов. Распахнув неподвижные крылья-веера, она подлетела, замерла в воздухе, отвесила церемонный поклон (едва слышно, мелодично звякнули золотые чешуйки на шее, колыхнулись над головой огромные рубины на тоненьких стебельках), развернулась на месте вокруг невидимой оси и очень медленно поплыла назад, в глубь коридора, распространяя тонкий, как весенняя капель, звон.

Все молча направились следом. Высокие коридоры, широкие лестницы, залы, колонны — зеленые с черным, густо-алые с синим, фиолетовые с пурпурными прожилками, золотистые с черными нитями, полупрозрачно-лимонные с таинственным переплетением темных прожилков внутри. Повсюду этот странный камень, меняющий цвета, оттенки и сочетания красок, как личины, чересчур красивый, чтобы опошлять его роскошными украшениями. Только однажды Сварог увидел в нише невысокое золотое деревце тончайшей работы, а в другом месте — коня из темного камня, выглядевшего страшно древним, вытесанного грубовато, примитивно, но казавшегося идеально завершенным, так что еще один, слабехонький удар резца бесповоротно испортил бы скульптуру. Под ногами не было ковров, но шаги отдавались глуховато, словно прихотливые узоры каменного пола, похожие то на письмена, то на древние географические карты, поглощали звуки.

Неожиданно за очередным поворотом открылась высокая стрельчатая арка, а за ней — огромный зал в розовато-лиловых тонах с алыми и черными прожилками. В обрамленных полуколоннами нишах стояли черные сундуки, все в золотом узоре с неизбежными самоцветами, а сводчатый потолок усыпан красными каменьями, словно бы повторявшими созвездия ночного неба неизвестной планеты.

У стены, на троне, будто вырезанном из цельной глыбы янтаря, сидел человек в пурпурной мантии и ажурной митре цвета серебра. Птица, пролетев над его головой, опустилась на спинку трона меж двух прозрачно-золотистых шаров, застыла. Сварог весь подобрался, удивляясь, как много можно ухватить взглядом в минуту опасности.

Слева от трона — странное сооружение, больше всего напоминающее груду черных и фиолетовых шаров, отчего-то не рассыпавшихся согласно закону всемирного тяготения, а слипшихся подобно виноградной грозди, только высотой в три человеческих роста. Совершенно не гармонирует со всем остальным — и, коли уж присутствует, надо полагать, вещь в обиходе необходимая.

Справа от трона — двое в богатой одежде незнакомого фасона, один помоложе, другой постарше. Смотрят не без интереса. Меж троном и стеной — две лежащие пантеры из черного металла.

Человек на троне шевельнулся, лениво и плавно переменил позу — и пурпурная мантия на миг вспыхнула радужными переливами. Его митра, Сварог хорошо рассмотрел, состояла из множества серебряных сосновых шишек, сплетенных в нехитрые узоры. Работа тончайшая, каждая чешуйка видна, шишки словно бы удерживает вместе не искусство мастера, а волшебная сила.

Скверно. По легендам, короны из сосновых шишек носят горные тролли, точнее, их короли, личности насквозь злокозненные и человеку враждебные изначально. Правда, и горные тролли, и их короли проходят по разряду совершеннейшей небывальщины, но мы в Хелльстаде, господа, мы в Хелльстаде…

И Сварог вежливо наклонился по всем правилам придворного этикета, прижав ладони к груди (для чего пришлось, чтобы освободить руки, засунуть топор за пояс). Их разделяло шагов двадцать. Он хотел было подойти ближе, но один из стоявших у трона остановил его, чуть заметно пошевелив ладонью.

Что-то обрушилось на него невидимой лавиной. Беззвучный удар оказался так не сразу и распознал его природу. Прошло несколько долгих, мучительных секунд, раздиравших разум и душу неописуемой людскими словами болью, прежде чем он понял: это зауряднейшее Заклятье Ключа, это маг прощупывает мысли. Как и многое из здешней магии, на Сварога, выходца из другого мира, заклятье не подействовало — но все равно, удар был невероятно могуч. Сварог сам было попытался определить, кто перед ним. После такой плюхи он словно бы полуослеп и наполовину оглох в магическом смысле, умение-то было не принесенное с собой, а полученное здесь и оттого здешним воздействиям вполне подверженное…

И все же он, словно через мутное стекло, разглядел, что человек в короне горных троллей ничего общего с нечистой силой не имеет.

Человек на троне удивленно поднял левую бровь:

— Недурно для мира, где колдовство забыто и задушено… Или вы из Керуани?

— Я из Готара, — взвешивая каждое слово, ответил Сварог. — Я — барон Готар. И представления не имею, где такое место — Керуани…

— А где такое место — Готар?

— В Пограничье, ваше величество, — ответил за Сварога придворный постарше.

— Ах, вот как… — Холеное, породистое лицо осталось то ли равнодушным, то ли исполненным устоявшейся брезгливости ко всему и вся. — И что же вам понадобилось в моем королевстве, барон? Вас не предупреждали, что к незваным гостям здесь относятся… прохладно?

— У меня не было другого выхода, — сказал Сварог осторожно. — Нас прижали к вашей границе, и мы рискнули… — Он искал обороты поцветистее. — В наши планы отнюдь не входило нанести оскорбление или бесчестье вашему славному королевству, равно как и его владыке, но, движимые необоримыми обстоятельствами… Позволено ли мне будет осведомиться о вашем благородном имени, если сие не противоречит этикету…

— Я — Фаларен. Первый — и последний. Король Хелльстада. Говорите проще. Пожалуй, я разрешу вам сесть, как-никак с вами дама, принцесса…

«Просек, сука», — мысленно охнул Сварог.

Глаза короля на миг стали сосредоточенно-отрешенными, потом он сделал небрежный жест, и Сварог, по наитию обернувшийся, узрел за спиной фиолетово-черное кресло, словно бы составлявшее одно целое с полом, — и за спинами его людей возникли такие же. Краешком глаза успел заметить, что лица у его орлов растерянные, болезненно исказившиеся, — на них обрушился тот же удар, и им пришлось еще хуже.

Так вот он каков — пресловутый Фаларен, король Хелльстадский, о котором упоминала Голова Сержанта и который ведомству лорда Гаудина не известен. Значит, не сказки. Значит, он существует на самом деле. Тогда вопрос: хорошо это для Странной Компании или плохо?..

— Девчонка — ваша дочь? — спросил вдруг король.

— Племянница, — сказал Сварог.

И затаил дыхание. Но король преспокойно кивнул. «Все не так плохо, — подумал Сварог. — Есть шансы. Это человек, и Высшего Знания он не достиг, если не может читать мысли, если не может узнать имя, коли оно не названо…»

— Племянница, — кивнул король. — Значит, наследственное. И все остальные… Как вам удалось, обладая такими способностями, остаться незамеченными бандой этих летучих идиотов? Я имею в виду ларов.

— Мы старались этих способностей не проявлять, — сказал Сварог. — Места у нас захолустные, на них давно махнули рукой…

— Это похоже на ларов, — улыбнулся король одними губами. — Прежде всего, дорогие гости, хочу вас попросить не бросаться на меня с мечами и не палить из ваших примитивных хлопушек. У иных из вас это шальное желание буквами размером в уард начертано на лицах… Видите ли, я бессмертен… почти. На мне заклятье, — сказал он, словно извиняясь. — Ни один из рожденных под этим солнцем не может причинить мне вреда. Охотно позволил бы вам развлечься, сколько душе угодно, встреться мы этак три тысячи лет назад. Но меня давно уже не занимает людское бессилие против нашей персоны — исчезла всякая прелесть новизны… Или дать все же вашей очаровательной, упрямой девочке возможность убедиться? Я же вижу, как сжигает ее недоверие. Ко мне так редко попадают дети… Хорошо, наша персона будет милостива. Пожалуйста, детка.

Сварог не оборачивался, не видел даже, что бросила Мара. Зато видел, что из этого вышло: мелькнуло что-то темное, крутящееся и в тот же миг исчезло в тусклой вспышке перед самой грудью короля.

— Думаю, этого довольно? — вежливо спросил Фаларен. — Я вижу, вы опытный и храбрый воин, милая барышня. Полная противоположность собственной внешности. И арсенал орудий умерщвления у вас достаточный… Простите великодушно, но я вынужден принять кое-какие меры против всяческих случайностей. Бессмертен-то я бессмертен, но береженого, как говорится, бог бережет… — Он негромко щелкнул пальцами, а потом удовлетворенно откинулся на спинку трона. — Нуте-с, оставим эти скучные забавы и перейдем к более интересным вещам. Признаюсь, я пресыщен жизненными впечатлениями — по причине их удручающего однообразия. И, когда случается что-то любопытное, небывалое доселе, я терзаюсь любопытством, как самый обычный человек. Вы меня не на шутку заинтересовали, дорогой барон, и вы, господа и дамы. Хелльстад не может пожаловаться на забвенье. Нас посещают не столь уж редко. Но все визитеры столь же удручающе однообразны. Большая их часть заявляется сюда в поисках кладов и приключений. Другие, их меньше, пытаются укрыться здесь от врагов, пересидеть погоню, наивно надеясь, что я оставлю их в покое, если они забьются куда-нибудь в уголок и затаятся, как мышки. Впрочем, порой я и оставляю их в покое, все зависит от настроения, друзья мои, с какой ноги встанешь, увлечен ты делом или празден… Но впервые за последние четыре тысячи лет — впервые! — здесь появилась компания, решительно не похожая на всех прежних гостей. Не кладоискатели, не беглецы, не ищущие уединения отшельники. Вы целеустремленно пересекаете Хелльстад на пути к своей, неведомой цели — мимоходом, словно лесную полянку или деревню при дороге. Давно, давно уже мои владения не использовали столь бесцеремонно, в качестве проезжего тракта…

— Вас это обижает? — невинно спросил Сварог.

— Обижаться на людей? Мне?! — усмехнулся Фаларен. — Меня это ужасно заинтриговало, милейший. Всего лишь. И я приказал оставить вас в покое. Мои Летучие Рожи — примитивные шуты, привратники, не более. Правда, они отхватят вам голову, как вы отхватываете кусок печенья… Но я не велел вас трогать. Решил подождать. Это великолепная игра — сидеть и думать, пытаясь угадать, как поведет себя очередной захожий бродяга. Признаюсь вам, первое время не трогают никого — пока я не решу, что угадал намерения незваного гостя. И тогда начинается забава. Я редко отдаю конкретные приказания — разве что гость особенно меня заинтересует. В большинстве случаев, стоит мне убедиться, что мы столкнулись с очередным примитивом, вступают в игру давно отработанные механизмы — и не всегда я досматриваю до конца.

— Насколько я знаю, были люди, которым удалось отсюда выбраться…

— Ну естественно! Я же не стремлюсь уничтожать абсолютно всех, кто ко мне попадает. Во-первых, порой оставить в живых бывает еще забавнее. Какой-нибудь бродяга, отягощенный тем, что он полагает ценной добычей, вырывается из Хелльстада, себя не помня от радости и славя свои везение, удачу и богатырский меч… Меня такой исход развлекает, давая повод к философским раздумьям об ограниченности людского ума и относительности всего сущего. Во-вторых, нужно быть практичным. Если станет известно, что отсюда не возвращается никто, ко мне перестанут заходить в гости — кто решится на заведомо обреченное предприятие? И я лишусь развлечения, а у меня и без того почти не осталось развлечений… О, если бы я наконец решился засесть за книгу! Это была бы поучительная и грустная книга, барон, столько репутаций славных героев, попавших в летописи, удостоившихся монументов, гербов и корон, рассыпалось бы прахом… Но никто не оценит сей труд по достоинству. Вернемся к вам. Вас оставили в покое. Наблюдали, конечно. И я убедился, что мои владения для вас — не более чем досадная преграда, которую вы стремитесь побыстрее преодолеть, направляясь к морю. Каюсь, у меня не хватило терпения подождать, пока вы достигнете берега, и я послал собак… вы неплохо держались. Иногда я начинаю с собак, и многим этого бывает достаточно, улепетывают, бросая доспехи…

— И они гибнут?

— Не всегда, что вы. В том-то и прелесть игры. Хотя трусов я не люблю. Смелый еще имеет шансы, но трус… — Холодные сине-зеленые глаза чуть сузились. — Не одобряете таких забав, а?

— Вам виднее, как распоряжаться у себя дома, — сказал Сварог.

— Совершенно справедливо. С какой стати мне становиться добреньким? Почему-то волшебные страны считаются самым подходящим местом для бесцеремонных прогулок без согласия хозяев. Как бы вы себя повели, начни по вашему баронству болтаться незваные пришельцы из иного мира, охотиться на ваших коров, обижать ваших крестьян, долбить стены вашего замка в поисках кладов?

— Многие и не подозревают, что вы существуете, — сказал Сварог. — Считается, что здесь нет хозяина. Только туманные слухи о некоем короле…

— Не заступайтесь за них, за этих наглых людишек. Они с той же бесцеремонностью ломились бы сюда… По крайней мере, четыре с половиной тысячи лет назад, когда о моем существовании было прекрасно известно всем поголовно, это ничуть не останавливало нахалов, наоборот…

— Сколько же вам лет? — с ненаигранным любопытством поинтересовался Сварог. В голове пульсировала только одна мысль: не приведи господь, он вспомнит меня — и то, что в прошлый раз мне удалось выбраться из Хелльстада. Тогда уж ни за что не отпустит сейчас, пень трухлявый, пока всласть не наиграется. А потом и тем более.

— Пять с половиной тысяч… — небрежно ответил король. — И сколько-то там еще прежних. Кажется, сорок с небольшим. Точнее не помню, годы для меня… вы же не помните, сколько вам минут?

— Значит, вы жили еще до Шторма? — машинально спросил Сварог, покрываясь липким потом. Ай-ай-ай, ведь Голове Сержанта он сообщил, что является лордом. А глорху, той гигантской безмозглой змеюке, сказал, будто он приятель Великого Кракена. И если король знает об этом, то сейчас все может закончиться очень хреново…

— Я с удовольствием расскажу вам о себе, — сказал король с ноткой нетерпения. — Но сначала вы расскажете, куда направлялись и зачем, чтобы наша персона утолила любопытство. Тогда и решим вашу судьбу. Возможно, окажетесь полезны. Вы мне представляетесь довольно интересным для провинциального барона экземпляром, ваши люди храбры и вымуштрованы, не паникуют, во всем положились на вас — чувствуется выучка. К тому же с вами принцесса, а особы королевской крови в последний раз посещали эти места… да, около полутора тысяч лет назад. О, простите, долг гостеприимства…

Он слегка завел глаза под лоб, и откуда-то из дальнего угла зала вереницей поплыли золотые подносы с фруктами и разноцветными винами в хрустальных графинах невыносимой прозрачности. Когда один остановился в воздухе рядом с локтем Сварога, тот легонько отшатнулся — как-никак он был захолустным бароном, не привыкшим к таким чудесам. И в то же время быстренько проверил угощение, убедившись, что ни отравы, ни наведенного заклятья нет, налил себе черного вина. Потом сказал:

— У вас несколько странные порядки, ваше величество. Гости, люди совершенно случайные, сидят, а придворных ваших вы оставили стоять…

— Да? — Король с непритворным удивлением оглянулся. — Совсем забыл, конечно… А напомнить они не осмелились, вымуштрованы не хуже ваших… Можете сесть, господа.

Сварог смотрел во все глаза. Пол за спинами придворных беззвучно вспучился двумя бутонами, они раскрылись, формируясь, покрываясь дырами, выгибаясь, — и появились два кресла. Придворные уселись с явным облегчением.

— Я не деспот, — сказал король. — Просто, любезный барон, как-то забываешь о всяких мелочах… Итак. Попробую сначала догадаться сам, нужно тренировать интеллект… Вы, конечно, не Керуани, иначе не остановились бы перед гармами. Керуани были великие мастера общаться с собаками, это умение не подводило их даже с гармами. Впрочем, Керуани давно исчезли… Но в вашем роду, несомненно, были сильные маги, затаились, ничем себя не проявляя, оттого и избежали пристального внимания ларов. Примерно так же обстояло и с вашими людьми. Какое-то время вы сидели тихо… А потом… Вас что-то погнало в дорогу с неодолимой силой? И цель заставила наплевать даже на Хелльстад?

Сварог молча поклонился и мысленно перевел дух: пока старый сморчок его не узнает. И пока все оборачивается прекрасно — Король Сосновая Шишка сделал неверное предположение, а дальше строит на нем стройную, логически непротиворечивую версию. «Захолустный барон, потомок притаившихся магов»… Говорят, так бывает и с шизофрениками — логика непоколебима, построения изящны, вот только исходная предпосылка абсолютно неверна… Был страшный соблазн врать и дальше, но Сварог побоялся запутаться. К тому же его люди не обладали теми же способностями и защитой, пока что им удалось выкрутиться, но при малейшем подозрении за них возьмутся всерьез.

Что-то странное говорил король о его орлах, какую-то фразу, достойную детального анализа, но ведь не переспросишь…

— Мы идем, чтобы уничтожить Глаза Сатаны, — сказал он, чувствуя под ногами вместо каменного пола тонкий лед. — Отец… он оставил мне письмо, которое следовало вскрыть к определенной дате. Дата эта наступила три недели назад. Там говорилось, что на основе какого-то старинного предсказания мне суждено доставить в три королевства принцессу Делию Ронерскую, которая одна и способна уничтожить Глаза Сатаны. Вот и все, если вкратце. Мы отправились в путь…

Король взглянул через плечо Сварога, и тут же раздался голос Делии, звучный, ровный, чуточку надменный:

— Барон выразил суть удивительно кратко и точно.

Взгляд короля стал пронзительно-сверлящим, он прямо-таки лежал на плече Сварога, как железный шест, и Сварог поймал себя на том, что перестал дышать. На короле заклятье, его не может убить никто, родившийся под этим солнцем… но Сварог-то, если вдуматься, родился под другим светилом? Эти предсказания с их казуистическими крючками… Там же не сказано, будто короля не может убить вообще никто…

— Ну что ж… — медленно произнес король, и по его лицу Сварог понял, что испытание выдержал. — Вы говорите правду…

Да, вот именно. Сварог уже давно понял, какие юридические крючки и коварные оговорки кроются за чеканными, казалось бы, пророчествами, напоминающими строгие математические формулы только с виду…

— Мы вас разочаровали? — спросил Сварог.

— Ничуть. Меня разочаровало то, что ответ на загадку наконец прозвучал. Печально, когда с тайны падают все покровы — ведь скука подступает вновь… Что ж, задумка была неплоха. В этом унылом мире давно не случалось столь дерзких и масштабных предприятий, на меня прямо-таки пахнуло добрыми старыми временами, когда богатыри были богатырями, а колдуны колдунами… — Он небрежно бросил через плечо: — Вам известно что-нибудь о таком пророчестве, Лагефель?

Тот, что постарше, моментально отозвался:

— Так называемый Кодекс Таверо, ваше величество. Один из его разделов, а именно…

— Избавьте меня от таких подробностей, Лагефель. Вам до сих пор не хватает умения воспарить над несущественными деталями, охватывать умом целое… Пророчество было. Этого достаточно. Правда, это означает лишь, что однажды оно было произнесено. И не более того. Вам доводилось слышать, барон, что не всякое пророчество с роковой непреложностью воплощается в жизнь?

— Доводилось, — кивнул Сварог, насторожившись еще сильнее, если только такое было возможно.

— Будущее — вовсе не застывший монолит, скрепленный пророчествами и предсказаниями, как вечным «кромольским раствором». Секрет «кромольского раствора», кстати, нынешними гильдиями каменщиков утрачен… — Король усмехнулся. — Барон, вы и ваши спутники — идеалисты? Подвижники? Вы одержимы горячим желанием облагодетельствовать человечество?

— Боюсь, до таких высот наш идеализм не простирается, — сказал Сварог, усмехнувшись елико возможно циничнее.

— Благодарю за откровенность. Скорее уж на лицах иных из ваших людей читается не идеализм, а страстное желание проникнуть взором в мои сундуки… Вон тот здоровенный, с крестьянской рожей, скоро прожжет их взглядом… Сокровища там, милейший верзила, сокровища, как же без них? Барон, чего вы ждали — герцогской короны? Земель? Орденов?

— Возможно, я вас разочарую, но мое нахальство простирается на все сразу… — сказал Сварог.

— Ничего, — благодушно сказал король. — Дело житейское. Идеалисты среди магов — великая редкость, сколько живу, встречать не доводилось. Возможно, есть что-то такое в потоке апейрона, влияющее на сознание мага… Словом, идеалистов нет. Другое дело — святые, но меж святыми и магами мало общего еще и оттого, что магия подчиняется законам природы, а чудеса, творимые святыми, проистекают… гм, из другого источника. Нет, барон, вы меня не разочаровали, это я вынужден вас разочаровать. Наша персона не желает, чтобы Глаза Сатаны были уничтожены. Не вздумайте только подозревать меня в симпатиях к силам Тьмы. Я одинаково равнодушен и к Тьме, и к Свету, я — это Нечто Третье, хотя мудрецы и вбили себе в голову, будто такого не может быть… Даже мой мэтр Лагефель когда-то так считал, до знакомства со мной. Не смущайтесь, мэтр, вы с тех пор на глазах поумнели… Я — это я, — он значительно поднял палец, и в его голосе сквозило самодовольство. — Ибо добился всего собственными трудами, без помощи и темных сил, и светлых, а посему свободен и от обязательств перед ними, и от симпатий с антипатиями. Даже лары вынуждены со мной считаться. Я еще в древние времена предпринял кое-какие меры, делающие их бессильными передо мной. Так вот, мои взгляды можно назвать свободными и исполненными терпимости. Здесь может разгуливать Князь Тьмы, когда ему захочется. А в горах на полуночи обитает отшельник из приверженцев Единого, я велел его не беспокоить. Подлинно могучему владыке присуща терпимость. Особенно такому, как я. За те тысячелетия, что я здесь правлю, ушло в небытие столько темных и светлых богов, столько бессмысленных сражений Света и Тьмы отгремело…

Сварог мысленно поздравил себя с удачей — не пришлось ломать голову, проявляя чудеса проницательности, на каковые он, трезво мысля, и не способен. Король сам преподнес свой главный пунктик, на блюдечке. Мания величия в самой примитивной и недвусмысленной форме. Справедливости ради стоит заметить на полях — а чего еще прикажете ожидать от самодержца, ухитрившегося усидеть на троне пять с половиной тысячелетий?

И еще: Король Сосновая Шишка как-то не тянул на настоящего мага.

Хоть Сварог и не видел настоящих никогда… То, что он владыка Хелльстада, ничего еще не доказывает. На иных тронах, отнюдь не захолустных, сиживали и дебилы, и просто дикие посредственности. Правда, это ничуть не умаляет могущества Хелльстада, но ведь и с земными державами точно так же обстояло…

— Иными словами, вы намерены мне воспрепятствовать? — спросил он.

— Ну разумеется, — сказал король. — По-моему, я уже воспрепятствовал…

Что-то не клеилось. Если за всеми имевшими несчастье сюда забрести наблюдают с момента их появления, почему Сварог в прошлый раз выбрался незамеченным? Или в этом и заключалась игра? И король, все-таки сразу его опознавший, готовит коварнейшую ловушку, играет, как кошка с мышкой? Тогда почему до сих пор не уличил во лжи?.. Стоп-стоп, Голова Сержанта говорила, что в тот момент короля не было в Хелльстаде…

— Ну что же, умные люди, оказавшись в вашей ситуации, тактично молчат, — сказал король. — Вы молчите, а значит, умны. Что вас больше интересует — ваша участь или желание узнать движущие мною мотивы?

— Второе, — сказал Сварог. — Поскольку догадываюсь, что моя участь не от меня зависит…

— Верно. И все же… Каждый сам определяет свою участь. Определили свою и вы. Я решил взять вас на службу. Даже великому владыке прискучит одиночество, если оно затягивается. Ему нужны верные слуги…

«И свежие слушатели, способные должным образом оценить хозяйские монологи», — добавил для себя Сварог. Как учит история, выслужившиеся из грязи князья четко делятся на две категории — одни стараются напрочь забыть свое свинопасье прошлое, вытравить его из памяти окружающих.

Другие, наоборот, кстати и некстати любят вспомнить вслух, из какой грязи поднялись. И та, и другая линии поведения еще не свидетельствуют ни о высоком интеллекте, ни о широте души. Просто одни — снобы, а другие — нет.

Фаларен, скорее, из тех, кто бережно сохраняет помянутую грязную канаву, огородив ее золотым забором, и любит под настроение показывать гостям…

А вслух он сказал:

— Я безмерно благодарен, ваше величество, за столь высокую честь. Но не представляю, чем могу оказаться вам полезным…

— Откровенно говоря, я тоже в данный момент не представляю, — признался король. — Но непременно что-нибудь придумаю. Мое владение ничуть не напоминает убогое поместье, куда нанимают работников для примитивных конкретных дел. Подлинный ум заглядывает далеко вперед… Эти господа, — незначительный жест ладони, — тоже не имели сначала четко определенных обязанностей, но со временем оказались полезными. Так же поступим и с вами. Да, есть еще ваши люди… Можно отправить их восвояси, насыпав полные карманы бриллиантов, а можно и использовать в какой-нибудь новой забаве… — Он опять глянул мимо Сварога. — Прелесть моя, не нужно столь гордо и возмущенно вскидывать вашу изящную головку. Сколько лет правит в Ронеро ваша династия? Тысячу двести? Я сидел на этом троне, когда предки всех вас бродили в звериных шкурах, отброшенные Штормом к началу времен… Итак, ваши люди, барон. Неплохая коллекция индивидуумов, в той или иной мере одаренных магическими способностями. Жаль разбивать столь тщательно подобранный оркестр. Пожалуй, и они мне пригодятся. Жалую долголетие, роскошь, удовлетворение всех и всяческих прихотей… и так далее, нужное подчеркнуть, недостающее вписать самим. Согласием не интересуюсь, поскольку не предоставляю выбора. Надеюсь, среди вас нет идеалистов и безумцев, способных отказаться и подвергнуться моему гневу? — И он медленно обвел всех капризно-деспотическим взором.

Стояло молчание. Сварог волчьим чутьем угадывал — все полагаются на него, прекрасно понимая, что ничего другого не остается.

— А главным вашим предназначением станет — помочь мне победить скуку, — продолжал Фаларен. — Скука — единственный и главный враг бессмертного. Впервые она объявила войну уже через несколько столетий после моего воцарения. Перед вами — неутомимый воитель, в борьбе со скукой испробовавший все. Все мыслимые разновидности добрых и злых поступков. Добро быстро истощает изобретательность, оно удручающе однообразно и оттого становится невольным союзником скуки. Зло не в пример многограннее, оно тысячелико, но пороки, извращения и злодейства тоже в конце концов исчерпываются, как ни пытаешься их разнообразить, порой вовлекая в свои забавы миллионы смертных двуногих, не ведающих о том… — Он мечтательно уставился в потолок. — И со временем обнаруживаешь, что собственноручно содрать кожу с какой-нибудь принцессы так же скучно, как и столкнуть в бессмысленной схватке две самые сильные державы… Да-да, это я развязал Лабурскую войну… вы ее не помните? Вот видите, как все бессмысленно… А короля Шого и его таинственное исчезновение еще помнят? Ах, даже вошло в поговорку? Ну конечно, это был я. Показалось забавным сесть на престол обычного земного королевства, потом, очень быстро, стало скучно… Насколько мне известно, иные глупцы там, наверху, всерьез подозревают меня в попытках развязать с ними войну за власть над Империей Четырех Миров. Болваны. Власть над Империей мне наскучила бы столь же быстро. Хотя, оговорюсь, стоит и попробовать. Но что прикажете делать потом? Лишь тот стремится к власти, кто примерно знает отпущенный ему срок…

— Но видите же вы хоть какой-то выход? — с интересом спросил Сварог.

— Конечно же! Во-первых, история человечества при всей ее черепашьей медлительности и однообразии — материал для изучения. Любопытно увидеть, куда все придет и чем кончится, будут ли повторены прежние ошибки, каким станет финал… И если после очередной катастрофы — которая нашу персону, разумеется, не затронет — на смену придет иная раса, как это стряслось и с Изначальными, и с Хоррами, и с чередой их предшественников, впереди меня ждут новые впечатления и острые ощущения. Во-вторых, я еще не исчерпал всех загадок этого мира. Есть еще и Багровая Звезда, и Нериада, и Тетра с их тайнами, я оставил их напоследок, и теперь пришла пора…

Сварог покосился на сановников — король сидел к ним спиной, и они смогли чуточку расслабиться. На лицах у них читалась безудержная, безграничная скука — не меньшая, нежели мучила их повелителя. Все эти монологи оба бедолаги явно выучили наизусть и могли отбарабанить без запинки, разбуди их посреди ночи. И король не может этого не понимать. Еще одна беда бессмертного — ему необходимы свежие слушатели, и менять их желательно почаще, иначе все кончится полубезумным обитателем необитаемого острова, часами церемонно беседующим с попугаями и пальмами. Пожалуй, бессмертие и впрямь коварнейшая ловушка. Если настигает одиночку. А если одиночка вдобавок — личность весьма посредственная, он ничуть не поумнеет за все тысячелетия, как ни штудируй умные книги…

— Как же вышло, что вы стали властелином Хелльстада? — спросил Сварог. — Если Хелльстад существовал еще до Шторма… Но эта гостиница, оставшаяся целехонькой, как-то не совсем уместна в волшебной стране…

Ему и в самом деле было интересно. Но имелась еще и подоплека — он подсознательно оттягивал неизбежную схватку, боялся, что может ее проиграть, злился на себя за этот страх, но ни на что не решался пока…

— Вы, право, неглупы, — сказал король. — Гостиница для флотских чинов никак не вяжется с волшебной страной. Хелльстада, конечно же, до Шторма не было. Пока я его не создал. — В его голосе прозвучала кокетливая мечтательность, словно придворная красотка вспоминала свои победы. — Здесь, на сотни лиг вокруг, были великолепные курорты. Вы еще не видели ни Граневильского водопада, ни Озерной Страны, а ведь все сохранилось с тех времен, моим тщанием… Я любил отдыхать в этих краях — о, не в той гостинице, где вы побывали, для нее у меня не хватало кистей на эполетах…

— Вы были моряком? — спросил Сварог. — Военным?

— Угадали. Только корабли, естественно, неизмеримо превосходили все, какие вам доводилось видеть в жизни. К моему превеликому сожалению, барон, вы пока что не представляете, что такое атомный авианосец Длинного Прыжка. Верх совершенства и мощи. (Сварогу очень хотелось спросить, что такое Длинный Прыжок, но это могло выдать его знакомство с термином «атомный авианосец», так что он промолчал.) К счастью, я был на суше, когда это началось, здесь, где отдыхал обычно. Бедняга «Трезубец», он сейчас то ли лежит на дне в Фалейском заливе, то ли пребывает в таких местах, что оторопь берет… Что случилось с успевшими взлететь самолетами, даже я не берусь гадать. Увы, никогда не питал пристрастия к сложным наукам. Ученый у меня есть, и этого достаточно. Не королевское дело — всерьез заниматься науками.

«А служил ты, не исключено, каким-нибудь квартирмейстером, — подумал Сварог. — Даже пять тысяч лет спустя напоминаешь разбогатевшего буфетчика, благо все твое государство — это ты сам, и нет окружающего мира, где престижно быть сведущим в науках или хотя бы меценатом. Господи, это ж не человек, это растение, его и положить не грех…»

— Это была война? — тихо спросил он. Чувствовал, что сейчас узнает наконец, что именно представлял из себя глобальная катастрофа под названием Шторм, который стер с лица земли целую цивилизацию.

— Все вместе. Мне трудно судить, катаклизмы ли вызвали войну, война ли спровоцировала катаклизмы или все разразилось одновременно и обстояло еще запутаннее… Достоверно известно одно: и война, и катаклизмы стали буйством сорвавшейся с цепи магии, разбушевавшегося колдовства. Были лаборатории, засекреченные, разрабатывавшие нечто такое, что, должно быть, послужило детонатором. Вам, к счастью, все это совершенно незнакомо — напыщенные ученые болваны, беззаботно ковырявшиеся во внутренностях непонятного им могучего чудовища, живого, заметьте, и отчего-то убежденные, что чудовище на такое обращение не обидится…

Увы, Сварогу это было знакомо. Брезгливое отвращение к недоумкам-ученым, беззаботно дергавшим за усы демонов, — единственное, в чем он с королем полностью согласен. Всегда одно и то же — интеллигент считает, что способность мыслить делает его равным Богу, начисто забыв, что Бог — это создатель, а роль ученого при всей ее значимости и богатстве интеллектуальных исканий сводится к должности прилежного регистратора и толкователя. Создавать может один лишь Бог, и там, где человек посягает на это умение, кончается Хиросимой, Штормом, Судным днем…