— Я только что преподал тебе самый важный в жизни урок, —говорил на это муж Берты. — Всякий раз, когда захочешь достичь чего-нибудь, гляди в оба, соберись и постарайся точно понять, что тебе нужно. Нельзя стремиться к цели с закрытыми глазами.

И однажды, когда егерь после первого выстрела ставил жестянку на место, приезжий охотник счел, что теперь его очередь показать свою меткость. Он нажал на курок, не дожидаясь, пока муж Берты вернется, и промахнулся, попав ему в шею. Охотник не успел усвоить полезнейший урок о том, как важно уметь сосредоточиться и отдавать себе полный отчет в своих действиях.

— Мне пора, — сказала Шанталь. — Перед тем как идти на работу, мне нужно еще кое-что сделать.

Берта, пожелав девушке удачи, провожала ее глазами до тех пор, пока та не скрылась в проулке за церковью. За те долгие годы, что старуха просидела перед своим домом, глядя на горы и облака, ведя мысленные беседы с покойным мужем, она научилась «видеть» людей. Язык ее был беден, она не всегда могла подобрать нужное слово, чтобы описать многие чувства, которые вызывали в ней люди, но происходило именно это — она проникала к ним в душу, читая в ней, как в открытой книге.

Все это началось на похоронах человека, которого она любила больше всех — а может, и единственного, кого она любила, — и тогда стоявший рядом маленький сын одного из жителей Вискоса — теперь он давно уже взрослый и живет за тысячи километров отсюда — спросил, почему она так печальна.

Берта не хотела пугать мальчика и говорить с ним о смерти и вечной разлуке, а потому сказала всего лишь, что муж ее уехал и отчего-то задержался.

— Мне кажется, он обманул вас, — сказал мальчик. — Я только что видел его: он прятался вон за тем надгробием, улыбался, а в руке держал столовую ложку.

Мать мальчика, услышав такое, строго отчитала сына и стала извиняться перед Бертой, говоря: «Дети в его возрасте вечно выдумывают всякие небылицы». Однако Берта, тотчас перестав плакать, поглядела туда, куда показывал мальчик: у мужа ее была бесконечно раздражавшая ее привычка есть только своей ложкой — хотя все они одинаковы и вмещают одинаковое количество супа — и он упрямо следовал этой привычке и пользовался лишь одной определенной ложкой. Берта никому об этом не рассказывала, боясь, что мужа сочтут полоумным.

Мальчик между тем на самом деле видел ее мужа, и столовая ложка была знаком того, что все это происходило в действительности. Дети «видят» скрытое. Берта тогда тоже решила научиться такому видению, потому что ей хотелось поговорить с мужем и сделать так, чтобы он оказался рядом — пусть хоть в виде тени или призрака.

Прежде всего она заперлась у себя в доме и, почти не выходя никуда, стала ждать, когда же муж появится перед ней. И в один прекрасный день коснулось ее предвестие — она поняла, что должна выйти за дверь дома и обратить внимание на других людей. Она почувствовала — муж. хочет, чтобы ее жизнь стала веселей, чтобы вдова его принимала большее участие в том, что происходит в Вискосе.

И Берта поставила у двери стул, села и принялась глядеть на горы; на улицах Вискоса прохожие попадались редко, но именно в этот самый день пришла из ближайшей деревни соседка и рассказала, что появились там бродячие торговцы и что они продают превосходные ложки, и очень дешево. И в подтверждение своих слов достала из сумки ложку.

Берта отдавала себе отчет в том, что никогда больше не увидит мужа, однако он попросил ее сидеть у дверей, глядеть на город — и она исполнит его просьбу. По прошествии некоторого времени стала она ощущать справа от себя чье-то присутствие и твердо поверила, что это он, муж ее, стоит рядом, составляя ей компанию и защищая от опасности. А помимо этого —учит ее видеть то, что другим недоступно: различать, например, в очертаниях облаков некие рисунки, подающие вести. Берта огорчалась сначала, что, когда она пытается взглянуть прямо на мужа, силуэт его исчезает, не скоро поняла, что может разговаривать с ним с помощью наития, и вот тогда они стали вести долгие беседы обо всем, что происходило в Вискосе.

Минуло еще три года, и она обрела способность «видеть» чувства, испытываемые другими людьми, а муж давал ей разного рода практические советы, оказывавшиеся очень полезными для нее: благодаря ему Берта не дала себя обмануть и не согласилась на компенсацию меньшую, чем следовало, благодаря ему она успела забрать деньги из банка незадолго до того, как он лопнул, разорив многих местных жителей, хранивших там свои сбережения.

Однажды утром — теперь Берта уже не помнит, сколько лет назад это было, — муж сказал ей: Вискос может быть уничтожен. Берта сначала подумала про землетрясение, от которого в их крае появятся новые горы, но муж успокоил ее, объяснив, что в ближайшие тысячу лет подобного не случится. Нет, речь шла о другом уничтожении, и Берта, хоть и не поняла, о чем же он говорил, встревожилась. Муж попросил ее быть внимательной — ведь это его родина, самое любимое место в мире, пусть даже ему и пришлось покинуть его раньше, чем хотелось бы.

Берта стала внимательней присматриваться к местным, к проплывающим по небу облакам, складывавшимся в причудливые картины, к охотникам, посещавшим и покидавшим Вискос, — но не находила свидетельств того, что кто-нибудь намеревается уничтожить город, никому никогда не сделавший ничего плохого. Муж, однако, настойчиво просил ее быть настороже, и она выполняла его просьбу.

И вот три дня назад, увидев, как пришел в Вискос чужестранец, да не один, а с дьяволом, поняла, что дождалась. А сегодня Берта заметила, что за одним плечом у Шанталь стоит ангел, а за другим — демон, и моментально связала воедино два события, уразумев, что странные дела произойдут в ее городке.

Улыбнувшись самой себе, она взглянула направо и почти незаметно послала в ту сторону воздушный поцелуй. Нет, она не бесполезная старая развалина — ей предстоит совершить еще нечто очень важное — спасти город, в котором родилась, и она спасет его, хотя пока и не знает, какие средства употребить для этого.

Шанталь покинула погруженную в размышления Берту и вернулась домой. Соседи перешептывались, бывало, о том, что старуха знается с нечистой силой. Рассказывали, что она целый год провела взаперти и за это время научилась колдовству и чародейству. Когда Шанталь спрашивала, кто же мог научить ее этому, одни отвечали, будто сам сатана приходил к Берте по ночам, другие же — что она, произнося заклинания, услышанные от родителей, вызывала дух кельтского жреца. Никого, впрочем, это особо не занимало и не трогало: безобидная старуха никому не причиняла вреда и всегда могла рассказать что-нибудь интересное.

И они были правы, хотя рассказывала она всегда одни и те же истории. Внезапно Шанталь замерла на месте, зажав в руке ключ от своей двери. Она много раз слышала о том, как погиб муж Берты, но лишь в эту минуту поняла, что эта история — важнейший урок для нее. Она припомнила, как совсем недавно бродила по лесу, объятая глухой злобой ко всему, готовая броситься и растерзать, не разбирая, все, что окажется перед ней, — себя самое, городок, его жителей и их детей.

Однако истинной и достойной мишенью был только чужестранец. Надо собраться, прицелиться и поразить добычу. А для этого необходим план — было бы настоящей глупостью рассказывать обо всем сегодня вечером и выпускать ситуацию из-под контроля. Шанталь решила отложить еще на день рассказ о предложении чужестранца — если она вообще соберется поведать землякам об этом предложении.

В тот вечер чужестранец, который, как всегда, платил за всех, вместе с деньгами протянул Шанталь записочку. Девушка сунула ее в карман, делая вид, что не придает этому особого значения, хотя и заметила, что чужестранец время от времени старается поймать ее взгляд, словно задавая ей какой-то безмолвный вопрос. Они поменялись ролями: теперь она владела ситуацией, она выбирала время и место боя. Именно так всегда поступают самые удачливые охотники — они создают такие условия, чтобы добыча сама вышла на выстрел.

И лишь вернувшись домой, причем на этот раз — со странным предчувствием, что этой ночью она будет спать глубоко и крепко, Шанталь развернула записку. Чужестранец назначал ей встречу — на том же месте, где они встретились впервые.

Он добавлял, что лучше бы поговорить наедине. Но если ей угодно — то можно и при всех.

Шанталь не только почувствовала угрозу, но и обрадовалась тому, что она прозвучала. Это значит, он теряет самообладание, чего никогда не происходит с теми, кто опасен по-настоящему. Великий миротворец Ахав любил повторять: «Есть два вида глупцов. Одни бросают начатое дело, почувствовав угрозу. Другие считают, что угрозами сами сумеют чего-либо добиться».

Шанталь разорвала записку на мелкие кусочки, бросила их в унитаз и спустила воду, потом приняла очень горячую ванну, потом легла в постель — и улыбнулась. Она добилась всего, чего хотела, а хотела она снова встретиться с чужестранцем для разговора с глазу на глаз. Если она хочет знать, как одолеть противника, надо досконально понять, что он из себя представляет.

Уснула она почти сразу и спала глубоко, спокойно и крепко. Одну ночь она провела с Добром, вторую — с Добром и Злом, третью — со Злом. Ни одно из них не добилось результатов, но оба остались жить в ее душе и теперь начинали единоборство, чтобы выяснить, кто сильней.

К тому времени, когда чужестранец пришел, Шанталь успела вымокнуть насквозь — вновь разыгралась буря.

— О погоде говорить не будем, — предупредила она. — Льет, как видите. Я знаю место, где мы сможем укрыться. Она поднялась и придвинула к себе нечто продолговатое в брезентовом чехле.

— Ружье, как я понимаю? — спросил чужестранец.

— Ружье.

— Ты хочешь меня убить.

— Хочу. Не уверена, что именно вас, но очень хочу. Но ружье я прихватила по другой причине: может быть, на дороге встретится «проклятый волк», я его застрелю и буду пользоваться большим уважением среди граждан Вискоса. Вчера ночью я слышала, как он воет, но мне никто не поверил.

— Что такое «проклятый волк»? Шанталь на миг задумалась — стоит ли откровенничать с человеком, которого считала врагом. Но тут ей вспомнилась книжка о японских боевых искусствах — она всегда читала без разбору все, что постояльцы забывали в гостинице, поскольку покупку книг считала зряшной тратой денег. Так вот, в книжке этой было сказано, что лучший способ ослабить противника — это убедить его в том, что поддаешься ему и соглашаешься с его намерениями.

И, шагая под дождем и ветром, она рассказала чужестранцу эту историю. Два года назад житель Вис-коса — местный кузнец, если быть точным, — выйдя погулять, внезапно увидел перед собой волка с выводком волчат. Кузнец испугался, схватил толстую ветку и швырнул ее так, что она пролетела над головой зверя. Обычно в такой ситуации волк убегает, но этот был с детенышами, а потому бросился на кузнеца и впился ему зубами в ногу. Кузнец, который по профессиональной необходимости должен был обладать недюжинной силой, изловчился и нанес такой жестокий удар волку, что тот разжал челюсти и скрылся в чаще леса вместе со своими щенками; больше его никто никогда не видел, и известно о нем лишь то, что на левом ухе у него белая отметина.

— Так отчего же он «проклятый»?

— Хищники, даже самые свирепые, никогда не нападают на человека первыми, разве только в таких исключительных случаях, как этот, — чтобы защитить детенышей. Если все же подобное происходит и зверь узнает вкус человеческой крови, вот тогда он становится по-настоящему опасен: он хочет еще и еще и из дикого зверя превращается в людоеда. У нас все считают, что когда-нибудь этот волк нападет снова. «Да это прямо про меня», — подумал чужестранец.

Шанталь — молодая, привычная к здешним дорогам — старалась шагать как можно быстрей, надеясь утомить и унизить своего спутника и тем самым получить над ним психологический перевес. Однако чужестранцу удавалось не отставать. Он, хотя и запыхался немного, но так и не попросил девушку сбавить темп.

Они подошли к хорошо замаскированной палатке из зеленого пластика, где охотники обычно поджидали дичь, забрались внутрь, дыша на заледенелые руки и растирая их.

— Что вам нужно? — спросила Шанталь. — Зачем вы назначили мне встречу?

— Хочу загадать тебе загадку: какой из всех дней нашей жизни не приходит никогда? — спросил он и, не дождавшись, ответил сам: — Завтрашний. Однако мне кажется, ты убеждена, что завтра наступит, и потому отложила то, о чем я просил тебя. Сегодня начинается уик-энд: если ты ничего не скажешь, это сделаю я.

Шанталь выбралась из палатки, отошла на безопасное расстояние, расстегнула чехол и вытащила из него ружье. Но чужестранец вроде бы даже не заметил этого.

— Скажи-ка мне, — произнес он, — вот если бы тебе пришлось писать книгу об этом случае с золотом, неужели ты считала бы, что большая часть читателей, каждый день сталкивающихся с разнообразными трудностями, не раз несправедливо обиженных жизнью и людьми, вынужденных выбиваться из сил, чтобы накормить и выучить детей, — так вот, неужели бы они согласились так страдать ради того, чтобы ты сбежала со слитком?

— Не знаю, — отвечала Шанталь, вкладывая в ствол первый патрон.

— И я не знаю. Именно такой ответ мне и нужен. Теперь был заряжен и второй ствол.

— Ты готова убить меня, хоть и пытаешься успокоить россказнями про волка. Но это ничего, поскольку отвечает на мой вопрос: представители рода человеческого отягощены злом, раз уж мелкая служащая из провинциального городка способна совершить преступление ради денег. Я умру, но теперь я знаю ответ, и потому умру довольным.

— Держите, — и Шанталь протянула ружье чужестранцу. — Никто не знает, что мы с вами знакомы. В гостиничном формуляре вы указали о себе ложные сведения. Вы можете уехать, когда пожелаете, и, насколько я понимаю, можете скрыться где угодно, в любом уголке мира. Вам даже прицеливаться не надо — просто направьте на меня дуло и нажмите на курок. Заряд состоит из маленьких кусочков свинца, которые разлетаются конусом. С такими патронами ходят на крупную дичь. И на людей. Вы можете даже смотреть в другую сторону, если вам не хочется видеть, как картечь разворотит мое тело.

Чужестранец положил палец на спусковой крючок, прицелился в ее сторону, и Шанталь с удивлением заметила, что двустволку он держит привычно и правильно, как человек, умеющий владеть оружием. Так они простояли довольно долго: Шанталь знала, что, если чужестранец поскользнется или вздрогнет от внезапного появления зверя или птицы, палец его дернется и ружье выстрелит. В этот момент она осознала, сколь по-детски наивным было ее душевное движение: она пыталась бросить вызов этому типу, всего лишь чтобы подразнить его — пусть-ка сам сделает то, что предлагает сделать другим.

А чужестранец между тем продолжал направлять ружье на Шанталь, он не моргал, и руки его не дрожали. Теперь уже было поздно; теперь уж он сам был убежден, что оборвать жизнь девушки, бросившей ему вызов, — недурная, в сущности, идея. Шанталь готова была взмолиться о пощаде, но он опустил ружье раньше, чем она успела вымолвить слово.

— Я почти физически ощущаю твой страх, — проговорил он, протягивая ей ружье. — Я чувствую запах пота, струящегося у тебя по лицу, хоть он и перемешивается с каплями дождя; несмотря на ветер, который с адским шумом раскачивает деревья, я слышу, как, едва не выскакивая из груди, колотится твоё сердце.

— Сегодня вечером я сделаю то, о чем вы меня просили, — сказала Шанталь, делая вид, будто не слышала произнесенных им слов, в которых все было чистой правдой. — В конце концов, я хотела понять все-таки вашу натуру, распознать, чего в вас больше — зла или добра. Кое-что я вам только что продемонстрировала: несмотря на все чувства, которые я испытывала или перестала испытывать, вы могли спустить курок. Могли, да не спустили. Знаете почему? Потому что струсили. Используете других для того, чтобы разрешить ваши собственные конфликты, а занять собственную позицию — не способны.

— Один немецкий философ сказал как-то раз: «Даже у Бога есть ад: это его любовь к людям». Нет, Шанталь, я не струсил. Я и не такие курки спускал, а точнее говоря, я производил оружие, которому твоя двустволка в подметки не годится, производил и продавал по всему миру. И все это было вполне законно и легально — с разрешения правительства, с уплатой экспортных сборов и прочих налогов. Я женился на той, кого любил, у меня были две прелестные дочки, и я всегда умел требовать и получать все, что мне причиталось.

Не в пример тебе — ведь ты считаешь, будто судьба преследует тебя, — я всегда был способен к действию, всегда готов бороться с многочисленными враждебными силами, противостоявшими мне. Готов был одни битвы проиграть, другие — выиграть, поскольку понимал, что поражения и победы неотделимы от жизни всякого человека, если не считать трусов, ибо трусы не терпят поражений, но и побед не одерживают.

Я много читал. Я ходил в церковь. Я боялся Бога и чтил его заповеди. Я занимал очень высокооплачиваемую должность директора гигантской компании. Получал комиссионные с каждой сделки и зарабатывал достаточно, чтобы содержать жену, детей, внуков и правнуков, ведь в торговле оружием крутятся самые большие в мире деньги. Я знал важность каждой партии, которую отправлял, потому что лично следил за делами; я обнаружил несколько случаев коррупции и выгнал виновных вон, а незаконные продажи приостановил. Мое оружие производилось для защиты порядка, без которого, как я считал, невозможны прогресс и созидание.

Чужестранец подошел к Шанталь вплотную и обнял ее за плечи: он хотел, чтобы она видела его глаза и верила в правдивость его слов.

— Ты, вероятно, считаешь, что хуже оружейных фабрикантов нет людей на свете. Может быть, так оно и есть. Но все дело в том, что еще пещерный человек начал использовать оружие — сначала для того, чтобы добыть себе пропитание, а сразу вслед за тем — чтобы получить власть над другими. Мир жил без земледелия, обходился без скотоводства, не знал религии, не ведал музыки — но без оружия не существовал ни дня. Он подобрал с земли камень.

— Вот оно — самое первое оружие, великодушно предоставленное матерью-природой тем, кто в доисторические времена сталкивался с дикими животными. Такой вот камень однажды спас жизнь человеку, от которого в бесчисленной череде поколений родились ты и я. Не будь у него этого камня, плотоядный убийца сожрал бы его и десятки миллионов людей не появились бы на свет.

Ветер усилился, дождь заливал им лица, но Шанталь и чужестранец не сводили глаз друг с друга.

— Подобно тому, как многие бранят охотников, а Вискос радушно принимает их, ибо живет благодаря им; подобно тому, как люди ненавидят бой быков, однако после корриды покупают их мясо, полагая, что животные умерли «славной» смертью, так многие поносят оружейников — но те будут существовать до тех пор, пока не останется на всей земле ни одного вооруженного человека. Ибо, если есть один, непременно должен быть и другой, иначе произойдет опаснейший перекос.

— Но при чем тут Вискос?! — спросила Шанталь. — При чем тут нарушение заповедей, преступление, кража, сущность человеческой природы? При чем тут Добро и Зло? Чужестранец переменился в лице, и в глазах его отразилась глубокая печаль.

— Вспомни, что я говорил тебе вначале: я всегда старался действовать в соответствии с законом и привык считать себя, что называется, «порядочным человеком». И вот однажды мне позвонили по телефону, и женский голос — мягкий, но лишенный всякого выражения — сообщил, что террористы, от имени которых она говорит, похитили мою жену и дочерей. В обмен они требовали огромное количество того, что я мог им предоставить, — оружия. Приказали держать этот разговор в тайне и пообещали, что, если я буду выполнять их требования, моей семье ничего не грозит.

Женщина дала отбой, успев перед этим сказать, что через полчаса я должен ждать ее звонка в такой-то кабине телефона-автомата на вокзале. Еще она сказала, что мне не стоит чрезмерно волноваться — мою жену и дочерей никто не обидит, и они будут освобождены несколько часов спустя после того, как я пошлю по электронной почте распоряжение в один из наших зарубежных филиалов. Справедливости ради скажу, что, хотя речь шла все же о незаконной сделке, она вполне могла бы остаться никем не замеченной даже в той самой компании, где я работал.

Прежде всего, как гражданин законопослушный и желающий находиться под защитой закона, я сообщил обо всем в полицию. И с той самой минуты перестал быть человеком, который принимает решения и отвечает за них, превратившись в жалкую личность, неспособную защитить собственную семью, и моя вселенная наполнилась лихорадочными телефонными переговорами с неизвестными мне людьми. Когда я вошел в указанную мне кабину, целая армия техников подключила к подземному телефонному кабелю наисовременнейшее оборудование, позволяющее определить — мгновенно и безошибочно, — откуда сделан звонок. Прогревали двигатели вертолеты, готовясь взмыть в воздух, выдвигались на исходные позиции машины, поднимали по тревоге хорошо тренированных и до зубов вооруженных людей.

Правительства двух стран, расположенных на разных и удаленных друг от друга континентах, уже были информированы о происшествии и запретили вступать с террористами в какие-либо переговоры; от меня требовалось только выполнять приказы, повторять слова, которые мне подсказывали, и вести себя так, как просили специалисты.

Еще до вечера квартира, где держали заложников, была взята штурмом, а похитители — двое парней и девушка, явно люди неопытные, мелкие винтики могущественной политической организации, — изрешечены пулями. Но, прежде чем это случилось, они успели убить мою жену и дочерей. Если даже у Бога есть ад, сотворенный его любовью к людям, то и простому смертному рукой подать до собственного ада — это его любовь к семье.

Чужестранец замолчал — очевидно, он боялся, как бы голос его не дрогнул, выдавая волнение, которое он хотел скрыть. Справившись с собой, он продолжил рассказ:

— И полиция, и террористы использовали продукцию моей фирмы. Никто не знает, каким образом оружие, сделанное на моих заводах, попало в руки террористов, да это и не имеет ни малейшего значения: важно, что оно у них было. Несмотря на все мои старания, вопреки всем моим усилиям действовать в строжайшем соответствии с нормами производства и реализации моя жена и дочери были убиты моим товаром, который я продал, быть может, за ужином в баснословно дорогом ресторане, поговорив сначала о погоде и о политике.

Он снова замолчал, а когда заговорил, Шанталь показалось, что перед ней — другой человек, ибо произносимые им слова вроде бы не имели к прежнему чужестранцу никакого отношения.

— Я разбираюсь в оружии и боеприпасах и потому, зная, куда стреляли террористы, легко мог себе представить, как убивали мою семью. Входное отверстие пули — очень маленькое, не шире твоего мизинца. Попадая в кость, пуля разделяется на четыре части, которые летят в разные стороны, яростно круша на своем пути все, что встретят, — почки, сердце, печень, легкое. Наткнувшись на что-либо более прочное — например, позвоночник, — эти кусочки свинца снова меняют направление, обычно увлекая за собой клочья тканей и внутренних органов. И так до тех пор, пока не смогут вырваться наружу. Каждое из четырех выходных отверстий размером — почти с мой кулак, и приложенная к пуле сила так велика, что по всей комнате разлетаются обрывки мускулов, осколки костей и все, что прилипло к ней, пока она носилась по внутренностям.

И продолжается это меньше двух секунд: может показаться, что две секунды — это совсем недолго, но у смерти — свой отсчет времени. Думаю, ты меня понимаешь. Шанталь кивнула.

— В конце прошлого года я оставил службу. Ушел на все четыре стороны, бродил по свету, в одиночку плакал над своими горестями и все спрашивал себя, как может человек оказаться способен на такое злодеяние. Я утратил самое важное, что есть у нас, смертных людей, — веру в ближнего. Я и смеялся и плакал от иронии Бога, показавшего мне таким чудовищным способом, что я — всего лишь орудие Добра и Зла.

Мало-помалу я лишился способности к состраданию, и теперь сердце мое иссохло, и мне совершенно безразлично — жить или умереть. Но, прежде чем окончить свои дни, мне необходимо осознать, что же происходило там, где держали мою семью. Я могу понять, когда убивают, преисполнившись ненависти или сгорая от любви, но вот так, без всякой причины, всего лишь потому, что сорвалась сделка?

Мои рассуждения могут показаться тебе наивными — в конце концов, люди ежедневно убивают друг друга из-за денег, — но мне это не интересно: я думаю только о жене и дочерях. Я хочу знать, что происходило в головах этих террористов. Хочу знать, было ли хоть мгновение, когда в их сердца постучалась жалость, когда они заколебались — не отпустить ли их: ведь не с ними же они вели войну? Хочу знать, произошло ли хоть на долю секунды противоборство Добра и Зла, поединок, в котором Добро могло взять верх?

— Но почему Вискос? При чем тут мой городок?

— А почему в ход пошло мое оружие, если на свете столько оружейных заводов, причем многие работают без всякого контроля со стороны правительства?! Ответ прост: по случайности. Мне нужно было провинциальное захолустье, где все друг друга знают и никто никому не желает зла. В тот миг, когда твои земляки услышат о награде, Добро и Зло вступят в противоборство, и то, что случилось в той квартире, повторится в твоем городке.

Террористы, хотя они уже были окружены и обречены, все равно убивали — чтобы выполнить бессмысленный, пустой ритуал. Твой Вискос получит то, чего я был лишен, — возможность выбора. Твои земляки будут окружены подступающей со всех сторон алчностью, они уверуют, что на них возложена высокая миссия — защитить и спасти свой город, — и все же, может быть, им не откажет способность решать, будут ли они казнить заложника или нет. Вот и все: я хочу посмотреть, могут ли другие люди поступить иначе, чем те несчастные окровавленные юнцы.

Помнишь, в нашу первую встречу я сказал тебе: «История одного человека — это история всего человечества». Если бы существовало сострадание, я бы понял, что со мной судьба обошлась жестоко, но с другими она может быть милостива. Это ничего не изменит в моих чувствах, не вернет мне мою семью, но, по крайней мере, отгонит прочь демона, который неотступно следует за мной. Я хочу попробовать.

— А почему вы хотели узнать, способна ли я обокрасть вас?

— По той же самой причине. Быть может, ты разделяешь преступления на тяжкие и незначительные. Это не так. Я убежден, что террористы тоже делили мир таким образом: они считали, что убивают во имя своего дела, а не из удовольствия, не ради любви, ненависти или денег. Если бы ты унесла слиток, то должна была бы объяснить свое преступление сначала себе самой, а потом — мне, и я бы понял тогда, как убийцы оправдывали в собственных глазах казнь дорогих мне людей. Ты, наверно, уже заметила — все эти годы я пытаюсь осознать смысл того, что произошло. Не знаю, внесет ли это мир в мою душу, но другого выхода не вижу.

— Если бы я украла золото, вы больше никогда бы меня не увидели.

В первый раз за этот почти получасовой разговор на губах чужестранца появилась улыбка:

— Не забывай, я работал с оружием. А значит, в сферу моей деятельности входили и секретные службы.

Чужестранец попросил, чтобы Шанталь довела его до реки, — иначе он заблудится. Девушка взяла двустволку — она одолжила ее у приятеля, объяснив ему, что нервы в последнее время у нее сильно разгулялись: может, охота сумеет успокоить и развлечь ее, — снова спрятала ее в брезентовый чехол, и они начали спуск.

По дороге оба не произнесли ни слова. Дойдя до реки, он произнес на прощанье:

— Я понимаю, отчего ты медлила, но больше ждать не могу. Понимаю также и то, что тебе для борьбы с самой собой нужно было лучше узнать меня. Теперь ты меня знаешь.

Я — человек, рядом с которым идет по Земле дьявол. Чтобы прогнать его или чтобы принять его раз и навсегда, мне нужно получить ответы на кое-какие вопросы.

Вилка звенела о край стакана, и все, кто в пятницу вече ром сидел в переполненном баре, обернулись на этот звук. Шанталь Прим просила тишины.

И тишина воцарилась мгновенно. За всю историю Вис-коса не бывало такого, чтобы девушка, чьей единственной обязанностью было обслуживать посетителей в баре, позволила себе нечто подобное.

«Дай Бог, чтобы она сообщила что-нибудь важное, — подумала хозяйка гостиницы. — А иначе я сегодня же дам ей расчет, хоть и пообещала когда-то ее бабушке, что позабочусь о ней».

— Послушайте меня, — начала Шанталь. — Сперва я расскажу вам историю, которую знают все за исключением нашего гостя, — она показала на чужестранца. — А потом расскажу то, чего не знает никто из вас, опять же за исключением нашего гостя. По окончании предоставлю вам судить, правильно ли я поступила, обеспокоив вас в час досуга, который вы вполне заслужили после утомительных трудов рабочей недели.

«Рискованное дело она затеяла, — подумал священник. — Она не может знать ничего такого, чего не знали бы и мы. И хотя она бедная, неустроенная сирота, будет очень трудно уговорить хозяйку не увольнять ее».

А впрочем, не так уж и трудно, продолжал размышлять он. Все мы не без греха. Посердится хозяйка дня два или три — и простит Шанталь. Во всем Вискосе не найти человека, который согласился бы работать тут. Это занятие для молодых, а молодых в нашем городе больше нет.

— В Вискосе — три улицы, маленькая площадь с крестом, несколько развалившихся домов и церковь, к которой примыкает кладбище, — заговорила Шанталь.

— Минутку! — перебил ее чужестранец. Он достал из кармана диктофон, включил его и поставил на стол перед собой. — Меня интересует все, что касается Вис-коса, и я не хочу позабыть ни единого слова. Надеюсь, вам не будет мешать запись?

Шанталь не знала, помешает или нет, но времени терять не собиралась. Еще несколько часов назад она боролась со своими страхами, а теперь ей удалось собрать всю свою отвагу и начать говорить. Неизвестно, что будет, если ее снова перебьют.

— В Вискосе — три улицы, маленькая площадь, посередине которой стоит крест, несколько домов совсем развалились, но другие пока целы. Есть гостиница, почтовый ящик на столбе, церковь, к которой примыкает маленькое кладбище.

Со второй попытки она дала более подробное описание и уже не волновалась так сильно.

— Как всем известно, Вискос был оплотом и пристанищем бродяг и разбойников до тех пор, пока наш великий законоучитель Ахав после своего обращения, совершенного святым Савинием, не превратил его в город, где ныне обитают только добропорядочные люди.

Но наш иностранный гость не знает, каким образом Ахаву удалось исполнить свое намерение. Об этом я и расскажу. Ни малейшей попытки не предпринял он, чтобы убедить кого-то, ибо прекрасно знал природу человеческую — знал, что люди, которым свойственно принимать честность за слабость, начнут оспаривать его власть.

Он поступил иначе — пригласил нескольких плотников из соседней деревни, вручил им чертеж и приказал, чтобы на площади, на том месте, где ныне высится крест, они построили нечто. Десять суток кряду, днем и ночью жители города слышали стук молотков и визг пил, видели, как плотники строгают и тешут дерево, забивают гвозди. И на одиннадцатый день посреди площади вознеслось гигантское нечто, закрытое полотном. На торжественное открытие этого монумента Ахав созвал всех жителей Вискоса.

Речи он никакой произносить не стал, а просто сдернул покрывало, и все увидели виселицу. С помостом, с веревкой и со всем прочим. Виселица была покрыта пчелиным воском, так что в течение долгого времени снег и дождь были бы ей не страшны. Пользуясь тем, что на площади собралось множество людей, Ахав прочел установленные им законы: они защищали земледельцев, поощряли скотоводов, определяли награду для тех, кто откроет в Вискосе новые мастерские или лавки. И добавил под конец, что отныне и впредь жителям придется либо заниматься честным трудом, либо покинуть город. Больше он ничего не сказал, ни разу не упомянул только что открытый «монумент». Ахав был из тех, кто не верит в действенность угроз.