— Абсолютно, — отрезала она. — И попробуй только снова начать — получишь еще чувствительнее… Уяснил? Можешь сесть, если тебе хочется, только без глупостей…

И сама опустилась в ближайшее кресло, поплотнее закутавшись в легкое одеяло. Джафар с несказанно печальным видом сел в соседнее. Ольга отчаянно пыталась подыскать нужные слова, взять верный тон. Она уже убедилась, что новоявленные слуги и в самом деле готовы при малейшей слабине сесть на шею и ножки свесить. Слезами и причитаниями горю не поможешь, значит, нужно как-то со всем этим осваиваться, они ведь не отстанут, и надеяться нечего…

Глава восьмая

Первые впечатления

Выдерживая серьезный, деловой тон Ольга начала:

— Вы, стало быть, служили мельнику…

— Как вы уже догадались…

— А до того чем занимались?

— Тем же самым, — сказал Джафар. — Очень долго, знаете ли. Такая уж у созданий вроде меня судьба — к хозяевам попадаем помимо своего желания и сменить очередного не вправе. Порой это так мучительно… — В его голосе звучал надрыв певца из цыганского хора. — И не объяснить, как я несказанно рад, что после длиннейшей вереницы пошлых субъектов, среди которых так редко попадались достойные люди, мне выпало стать верным слугой столь очаровательной…

— Я о чем предупреждала? — прикрикнула Ольга.

— Виноват, каюсь… — покладисто откликнулся Джафар. — Какие будут приказания?

Ольга спросила в лоб:

— А какие вообще бывают приказания? Что я, собственно, должна делать?

— Должны? — удивленно поднял брови Джафар. — Никому вы ничего не должны. Делайте, что хотите. Что в голову взбредет. Вы теперь ни от кого не зависите и ни к кому не обязаны прислушиваться. Ну, разумеется, возможности ваши, надобно знать, далеки от всемогущества. Звезду с неба вы не достанете, зато дождь с градом устроите запросто — на весь уезд. Столицу с четырех концов не запалите — а вот стог сена или там дом, в котором мы с вами сидим, — весьма даже свободно. И так далее. Говорю вам с большим знанием дела: и того, что у вас есть, вполне достаточно, чтобы устроить себе распрекрасную жизнь. Клады можете искать, людей очаровывать… Как это — что делать? Согласно моему, не удивляйтесь, многовековому жизненному опыту, всякий, обладающий даром, подобным вашему, принимался устраивать собственные дела… — Его лицо озарилось. — Вот, скажем, что далеко ходить! Возьмем вашего опекуна. Военные — люди предусмотрительные, из-за того, что ходят под смертью, и потому привыкли составлять завещания загодя… Не угодно ли ознакомиться?

На его лице появилась хмурая сосредоточенность, он наклонился вперед, протянул руку, и она исчезла, словно заслоненная зеркалом фокусника. Джафар задумчиво приговаривал, делая такие движения плечом, словно откручивал что-то или ворошил:

— Завещание у нас, стало быть, в ящике стола, а ящик заперт на двойной замок, сработанный в славном немецком городе Бремене… От людей сойдет, да не от нас, так что мы быстренько сделаем… ага!

Он откинулся назад, рука вновь появилась, держа несколько листов гербовой бумаги.

— Интересуетесь? Вас это, пленительная хозяйка, тоже затрагивает…

— Читайте сами, — сказала Ольга. — Мне как-то неудобно.

— Теперь вас такие предрассудки не должны тревожить. Вы, хозяюшка, стоите в стороне от рода людского. Он — сам по себе, а вы — сами по себе. Так что вырабатывайте умение не особенно и обращать внимание на прежние правила и прочие этикеты. Ну, ладно… Итак, что у нас? Ну вот… Все, как и следовало ожидать, в случае кончины его сиятельства достается родной дочери Татьяне Андреевне. А чем же облагодетельствовали воспитанницу, Ольгу свет Ивановну? Ага, ага… А Ольге Ивановне светит капиталец в двадцать тысяч, помещенный на ее имя в петербургский банк господина Штейнгауза, да двести душ в этом и соседнем уездах. Негусто…

— По-моему, это достаточно щедро, — возразила Ольга.

— Скажете тоже! Тут и сотой доли не будет от того, что получит Татьяна.

— Но она-то, в конце концов, родная дочь, а я — приемыш, воспитанница…

— Все равно, это страшно несправедливо, — убежденно сказал Джафар, одним движением руки отправил бумаги в никуда, так что они моментально исчезли с глаз, развалился в кресле и заговорил серьезно: — Так вот, вы, хозяйка, можете без особых усилий эту несправедливость исправить. Вам совсем нетрудно будет устроить так, чтобы по новому завещанию вы генеральское достояние поделили поровну. Что вы, что вы, я вас и не подстрекаю отобрать у Танюши все. Я ж не зверь какой, у меня тоже сердце имеется… — продолжал он вкрадчиво. — А поровну — это как раз справедливо. Чем она лучше вас? Только тем, что ее, а не вас угораздило родиться генеральской дочкой? Вот мы справедливость-то и восстановим…

— Не пойдет, — сказала Ольга.

— Ценю ваше великодушие и душевное благородство. При виде столь совершенных добродетелей мои чувства к вам становятся еще более… Ах, простите, хозяюшка, увлекся. Что бы вам еще посоветовать? Езжайте в Петербург, а там вы в два счета подтолкнете какого-нибудь сановника на вас жениться. Императорские балы, высший свет и все такое… Ей-ей, это вполне в ваших силах.

— Почему у вас все идеи какие-то скучные?

— А что еще человеку нужно? — с искренним недоумением спросил Джафар. — Милая Оленька, я которую сотню лет наблюдаю за человечеством, кручусь как белка в колесе по воле очередного хозяина и ни разу не видел, чтобы дело обстояло иначе. Всегда одно и то же: люди жаждут золота и почестей… Неважно, как именно называются монеты и какой титул носит верховный властелин. Потому что желание одно: собрать как можно больше этих самых монет и оказаться как можно ближе к этому самому властелину. Где бы ни происходило дело, куда бы меня ни заносило. Даже у голых дикарей в жарких странах — а меня однажды угораздило там побывать в услужении — то же самое. Разве что некоторые жаждут еще военной славы или возможности без труда заполучить любую приглянувшуюся женщину — или, соответственно, мужчину, если владелец моего… в общем, меня — женского пола. Всегда одно и то же…

— Вот тут я вас и поймала, — сказала Ольга не без торжества.

— Простите?

— А прежний ваш хозяин? Мельник? Он-то, насколько я знаю, совершенно не стремился куда-нибудь поближе к императорскому двору, на золоте не ел, в карете шестеркой не ездил. Что-то у вас не складывается…

— Ах, мельник… — усмехнулся Джафар. — Тут дело другое. Он с некоторых пор попросту пресытился, понимаете? Ему это наскучило — блеск двора, генеральские мундиры, горы брильянтов и все такое прочее. Прискучило, понимаете? А допрежь Сильвестр наш — кстати, никакой и не Сильвестр — форменным образом блистал, забавляясь чинами и титулами. Долго жил на свете, вот и наскучило. Назови я вам то его имечко, под которым он в истории значится, вы б ахнули и не поверили, хотя это чистая правда. Ну, так тоже бывает, когда живешь дольше, чем обычный человек. Наскучило, вот он и сидел последние сорок лет в вашей глуши. Согласитесь, основной тенденции, про которую я вам толкую, это нисколечко не противоречит: одному прискучит, другому нет, но прежде-то оба с превеликим азартом и удовольствием извлекали выгоду из своего умения…

— Все равно, — сказала Ольга. — Как-то все это скучно, то, чем вы меня прельстить пытаетесь…

— Приобвыкнитесь, звезда моих очей… — протянул Джафар с нескрываемым превосходством. — Ой, приобвыкнитесь, попомните мои слова… А впрочем, наше дело маленькое. Наше дело — приказы исполнять. — Он лукаво улыбнулся. — Олечка… А может, все же попробуем подружиться? Мы теперь одного поля ягоды, никто лучше меня не поймет и не оценит и душу твою мятущуюся, и красоту неземную, никто лучше и не приласкает. Сама подумай: за сотни лет приобретаешь такое умение исполнять все женские желания, что ни один из смертных не сравнится…

— Ты о чем-нибудь другом в состоянии думать? — фыркнула Ольга.

— Никоим образом, — серьезно сказал Джафар. — Когда ты сидишь вот такая, пленительно распустив кудри, и обнаженная ножка в нечаянном бесстыдстве виднеется…

Ольга торопливо запахнула одеяло, убрав под него ноги, и, не особенно раздумывая, распорядилась:

— Убирайся прочь. Оставь меня в покое. Мне сейчас необходимо побыть одной…

— Слушаю и повинуюсь, — покладисто вскочил Джафар, низко поклонился. — Едва во мне возникнет надобность, позови, и я моментально к твоим услугам…

Его слова звучали все тише, а сам он становился все прозрачнее, пока не исчез окончательно. Но тут же у двери сгустился насыщенный серебристым лунным сиянием воздух, и появились оба болвана, одинаковые с лица, глупо ухмылявшиеся. Двинулись к Ольге, гундя:

— Хозяйка, давай работу… От безделья с души воротит…

— А душа-то у вас есть, бессмысленные? — усмехнулась она уже без всякой робости.

— Откуда? — прогудел тот, что справа. — Но говорится так, вот и нахватались у людишек… Работу давай!

Волной накатился уже знакомый запах мокнущего в затхлой воде чурбана, к ней протянулись грубые лапищи. Но она словно прожила с момента пробуждения посреди ночи не пару часов, а пару лет — чувствовала себя на удивление спокойно и уверенно. Властно прикрикнула:

— Стоять! Будет вам работа…

Оба моментально остановились, насторожив острые беличьи уши. Ольга, посмеиваясь, сказала с расстановкой:

— Знаете, где на реке Бурундайке отмель с песочком? Ах вы, умницы мои… А ну-ка живенько туда. И свейте мне веревку из песка длиною в пять аршин. Пока не исполните, на глаза не показывайтесь. Живо!

Оба кивнули и, кланяясь, растаяли в воздухе. Ольга и не ожидала, что получится так легко и просто — что ж, приходится признать, что крестьянские сказки, по крайней мере некоторые, берут начало из действительности…

Она вспомнила про «кувшинчик», о котором упоминал Сильвестр как о средстве обуздать Джафара. Следовало завтра же поискать на мельнице — чутье подсказывало, что она еще хлебнет горя с нахальным и женолюбивым восточным созданием…

Ольга стояла у окна, глядя на полукругом видневшуюся из-за леса луну. Не было ни страха, ни тоски — скорее уж, если прислушаться к себе, наличествовала некая потаенная гордость: одним махом оказаться из княжеской приживалки, сиротки с неясным будущим и убогим капитальцем от генеральских щедрот… ну, известно, кем она оказалась, ни к чему повторять это слово лишний раз даже про себя…

От этой уверенной гордости чуточку кружилась голова. Ольга в единый миг стала кем-то: теперь не было нужды беспокоиться о будущем. Будущее, такое впечатление, устроено — и оно во исполнение мечтаний обещает оказаться безусловно интересным…

По всему телу приятно пульсировала, заливая до кончиков волос, до кончиков пальцев, некая сила, которую она еще не изучила толком, — но не пора ли осмотреться в неожиданно доставшемся наследстве?

Ольга, фигурально выражаясь, шла словно в потемках, будто вспоминая забытый сон. Плавным жестом отвела руки от груди, раскинув их в стороны, — и стоявшее рядом кресло, больно задев ее бок ножкой, взмыло, перевернулось спинкой вниз, словно на невидимой веревке, стало подниматься к потолку, где вот-вот должно было войти в роковое соприкосновение с хрустальной люстрой…

Остановить его удалось в последний момент, когда причудливо выточенные ножки уже почти касались хрустальных подвесок — Ольга теперь знала, как это делается. Осторожно опустила кресло на пол, не прикасаясь к нему руками. Подняла в воздух оловянный английский подсвечник с догоревшей почти свечой, подвесила в аршине от стола и, сосредоточившись, мысленно чиркнула неким огнивом.

Свеча послушно зажглась, так и висела в воздухе, догорающий фитилек чадил и постреливал искорками. Вернув свечу на место, Ольга тем же образом побаловалась с зеркальцем, графином, черепаховым гребнем и другими безделушками с туалетного столика, заставляла вещи летать под потолком то журавлиным клином, то вереницей, танцевать и кружить.

Очень быстро это наскучило, и она, почувствовав в углу живое, вытянула туда руку, щелкнула пальцами, мысленно повторяя слова, которые теперь откуда-то знала. Из дальнего угла комнаты, от пола, поднялась вереница крохотных меховых комочков, посверкивавших темными бусинками глаз: не менее полудюжины домашних мышей, полумертвые от страха, закружили вокруг Ольги в хороводе, попискивая от ужаса и отчаянно вертя хвостиками. Она водила указательными пальцами, перемежая мышей со своими безделушками, выстраивая запутанные фигуры, — пока и эта забава не надоела. Вернув все на месте, она стала рыться в своем сознании, словно в незнакомой кладовке: ага, это мы умеем теперь, и это тоже… с большого расстояния ничего притащить не сможем, но для этого есть одинаковые-с-лица… так, можем отводить глаза, проделывая это несколькими разными способами… и даже это, кто бы мог подумать… кого бы оборотить свиньей ненадолго, из тех, что безусловно заслужил? А впрочем, что тут долго думать… Кандидатура прекрасно известна… Ух ты, и так можем! А собственно, почему она решила, что это страшно — быть ведьмой? Только потому, что наслушалась сказок от всевозможных завистников вроде малолетнего Миколки? Ничего особенно ужасного в ее нынешнем положении пока что не усматривается…

Так-так-так… А это уже совсем интересно, господа мои, иные руку на отсечение отдали бы ради такого умения — и не только записные сплетницы, обожающие подглядывать и подслушивать, но и шпионы, скажем, для них такой дар был бы лучшим подарком. Нужно попробовать…

Жаль, что всей этой благодатью нельзя делиться, подумала Ольга. Забавлялись бы вдвоем с Татьяной… Ладно, попробуем-ка, не откладывая…

Она сосредоточилась, напряглась и словно бы дернула шнурок, раздвигавший портьеру, — только так это можно было коряво и скудно описать на человеческом языке.

Невидимая портьера раздвинулась послушно, и перед Ольгой оказалось окно в жаркий, безоблачный день, там, насколько хватало взгляда, протянулись желтые пески, и вдали, погромыхивая колокольчиками, шагал самый настоящий верблюжий караван. В лицо пахнуло жарким ветром, она ощущала жар горячего песка — пригоршня раскаленной пыли, подхваченная порывом ветра, едва не запорошила глаза, так что Ольга едва успела прикрыть глаза ладошкой, ощутила на щеках прикосновения горячих песчинок.

Осторожно убрала руку. Караван двигался в прежнем направлении, ослепительно белое солнце сияло над песками…

Что-то, то ли большая птица, то ли гонимый ветром куст, с немалой скоростью приближалось к ней справа. Что-то полет слишком целеустремленный для сорванного бурей куста…

Непонятное черное пятно, приблизившись, превратилось в человеческую фигуру, за плечами которой бился по ветру полосатый плащ. На нее с интересом уставились черные глаза, можно было отчетливо разглядеть лицо, гораздо длиннее и уже человеческого, очень странное, словно бы из ярко освещенного изнутри молочно-белого стекла, по которому играют сполохи огня… Мамочки, да у него клыки звериные! И уши волчьи!

Когда физиономия этого загадочного существа оказалась у самого ее лица и к ней протянулась из широкого рукава длинная то ли рука, то ли лапа с кривыми когтями, Ольга едва успела захлопнуть окно. Даже отступила на шаг, опасаясь, что неведомое существо, чего доброго, вломится в ее спальню. Впредь нужно осторожнее, а то угодишь неведомо в какие земли, где обитают непонятные твари…

Попрактиковаться проще и безопаснее дома, где, согласно поговорке, и стены помогают… Выписывая у щек круги согнутыми пальцами, отклоняя то вправо, то влево запястья, Ольга принялась бродить по дому — то есть сама она, конечно, оставалась на месте, это ее взгляд путешествовал.

Куда ни попади — темнота, мерное похрапывание, — ну да, большинство обитателей дома десятый сон видят перед рассветом, когда спится крепче всего. Ничего интересного… ага, а вон там горит свет… Посмотрим, по какой причине полуночничает господин камергер, есть сильное подозрение, что и он, подобно прусскому высокому гостю, отдал должное доморощенным актрисам…

Ольга усмехнулась не без легкомыслия, покачала головой: вот именно, в десятку. У изголовья постели камергера горел ясным пламенем восьмисвечовый канделябр, а на постели сплелись два обнаженных тела, в такой позиции, что сразу следовало отмести предположение, будто они там обсуждают финансовую политику Сардинского королевства или виды на урожай. Ай-яй-яй, игриво подумала Ольга, отводя взгляд от постели, а еще петербургский сановник, вхожий во дворец. Стоило попасть в подходящие условия… Все мужчины одинаковы.

Она хотела было уйти — но присмотревшись, осталась, охваченная изумлением и даже злостью. Незатейливые события как раз подошли к концу, камергер приподнялся и сел на постели, а девица осталась лежать, запрокинув голову и уставясь в потолок. И Ольга без всякого труда — в спальне было достаточно светло — признала в ней Дуняшку. Вот это уж оказалось совершеннейшей неожиданностью. Какова вертихвостка. Мы, откровенно признаться, тоже не монашки — но у этой паршивки, в отличие от нас, жених имеется, все уши прожужжала про то, какая у них большая и чистая любовь… А втихомолку, оказывается, со столичными гостями колобродит…

Возмущенно фыркнув, Ольга хотела уже совершить то, что в переводе на человеческие понятия называлось бы «повернуться и уйти», но задержалась. Присмотревшись, она стала подозревать, что дело определенно не в порядке. Дуняшка так и лежала навзничь, таращась в потолок с безмятежной улыбкой, — но улыбка эта больше походила на искусственную гримасу, хорошенькое личико напоминает застывшую маску, да и поза выглядит не вполне естественной…

Ольга моментально вспомнила, как граф пытался ее оплести — и посуровела. Все оборачивалось какой-то неожиданной стороной, весьма неприглядной, способной не на шутку встревожить: хорошенькие же гости нагрянули в имение… Теперь уже нет никаких сомнений, что горничная похожа на жертву некоего дурмана, — у человека, который сам собой распоряжается, не может быть такого лица и улыбки…

Ольга осталась. Зло поджав губы, наблюдала, как камергер лениво водит кончиками пальцев по девичьему телу, словно рассеянно гладит кошку или иное неразумное создание. Услышала его спокойный, приятный голос:

— Ну что, довольна?

Не меняя позы и не шевелясь, Дуняшка ответила неестественно ровным голосом:

— Я вам бесконечно благодарна, господин камергер, что снизошли до деревенской дурехи…

Камергер ничуть не переменился — оставался столь же обаятельным и светским, но теперь он казался Ольге каким-то другим существом, ничего общего не имевшим с прекрасно знакомым ей человеком. Хорош же он настоящий… Но постойте… выходит, не только граф, но и он что-то такое умеет?

— Вот и умница, — сказал камергер самодовольно. — А то нужно ж было удумать — сберегать невинность для какого-то холопа в лаптях и сермяге… Подожди, милая. Когда я наконец-то доберусь до твоей хозяюшки, я тебя поставлю возле постели с канделябром, а там и позабавимся все вместе…

— Как вам будет угодно, ваше сиятельство, — безучастным тоном отозвалась Дуняшка.

«Ах, во-от у вас какие планы, господин камергер, — подумала Ольга прямо-таки в ярости. — Ну, это мы еще посмотрим…»

Ее так и подмывало не мысленно, а самым натуральным образом ворваться в спальню и надавать пощечин этому лощеному проходимцу, но, в здравом размышлении, она поняла, что не следует свои способности обнаруживать — пока неизвестно толком, на что еще Михаил свет Дмитриевич способен. В конце концов, она делает первые шаги, не стоит увлекаться…

Она тихонечко отодвинулась — и пустилась по другим комнатам. У полковника Кестеля было темно. Спальня фон Бока оказалась пустой. Генерал Друбецкой не спал, но у него-то ничего интересного как раз не происходило: генерал сидел при свече, с видом крайне мрачным и угнетенным, перед ним красовалась наполовину опустошенная бутылка, а на полу стояли две пустых. Выглядел генерал так, словно его с рассветом собирались волочь на плаху — никакого преувеличения, именно такое у него было лицо…

В отведенной графу Биллевичу комнате, наоборот, царило оживление, нимало не соответствовавшее ночной поре и приличному дому…

Комната была ярко освещена сразу четырьмя шандалами. Граф и немец фон Бок, оба без фраков и жилетов, сидели за столом с бокалами в руках. Сразу видно было, что оба пребывают в крайне благодушном и веселом настроении, — даже немец растерял всю свою мрачность, Улыбался во весь рот. Звучала какая-то странная музыка, идущая неведомо откуда — нечто подобное Ольга слышала на костюмированном балу у князя Цицианова, когда его привезенные из Тифлиса оркестранты играли восточные мелодии.

Посреди комнаты, спиной к Ольге и лицом к обоим развалившимся в креслах мужчинам, самозабвенно танцевала обнаженная девушка, легонько перемещаясь на месте, шажок влево, шажок вправо, извивалась всем телом, подняв руки над головой, темные распущенные волосы струились по спине, бедра колыхались в такт присвистывающей и булькающей мелодии, вся ее изящная и гибкая фигурка напоминала пламя на ветру. Ольга невольно засмотрелась. Кто из доморощенных актрис мог такое уметь, она решительно не представляла.

Наконец музыка смолкла, и немец несколько раз ударил в ладоши с довольным видом.

— Браво, мой друг, браво, — повернулся он к графу. — Вы и в самом деле превосходный дрессировщик.

— Бывали задачи и посложнее, и вы это великолепно помните… — сказал Биллевич с показной скромностью. — Коли уж мы вынуждены здесь торчать, нужно же как-то развлекаться… Иди сюда, прелестное создание, будем разбираться, кто из нас тебе нравится первым…

— О, я не претендую… — хохотнул немец. — Друг мой, вы всегда и во всем первый, вам и честь…

— Ну, мало ли что, — ответил граф с ухмылочкой. — Вдруг у нашей гостьи есть свои предпочтения…

Немец так и закатился:

— Хорошо сказано! За что я вас уважаю, мой друг, так это еще и за безукоризненное чувство юмора… Ну, золотко, иди к господину графу, плохому он тебя не научит…

Девушка подошла к графу и непринужденно уселась ему на колени, обвив рукой его шею… а в следующий миг Ольга, пораженная до глубины души, узнала Татьяну. И обмерла: лицо закадычной подруги, почти сестры, было таким же кукольным, как давеча у Дуняшки, никаких человеческих чувств и эмоций на нем не усматривалось совершенно, а широко раскрытые глаза поражали пустотой. Еще одна одурманенная жертва, скорее всего не осознающая, что с ней происходит… Хорошенькие же гости нагрянули! Это даже не разбойничья ватага Васьки Беса, это нечто стократ худшее… кто они такие, чтоб им всем провалиться! Кто они такие на самом деле? Выходит, нисколечко не врала молва о камергере, и действительность оказалась еще непригляднее…

Граф тем временем, бесцеремонно взяв Татьяну за подбородок, осведомился с напускной серьезностью:

— Ну, что скажете, очаровательная? Есть ли у вас какие-либо возражения против первого кандидата на вашу благосклонность, то бишь моей скромной персоны?

— Казимир, ты меня уморишь! — прямо-таки закудахтал фон Бок, утирая слезы. — Как это у тебя получается?

— Тебе всегда недоставало чувства юмора, Каспар, согласись, — невозмутимо ответил граф, поглаживая прильнувшую к нему Татьяну так, что у Ольги поневоле сжались кулаки. — А жить нужно весело… Итак, красотка?

— Помилуйте, разве я могу отказать столь блестящему рыцарю? — сказала Татьяна, улыбаясь застывшей улыбкой карнавальной маски. — Отнесите меня в постель и погрузите в пучину утонченного блуда…

— Каналья! — хохотал немец. — Откуда берешь словечки?

— Это не я, Каспар, — серьезно сказал граф. — Это она сама, следовало бы наконец уяснить. Я просто легонечко раскрепостил то, что у нее таилось в глубине сознания, вот и все… Что-то раскрепостил, а что-то попридержал, вот и результат. Ладно, ступай пока к себе, ты же знаешь, терпеть не могу праздных зрителей. Когда мне надоест, я тебя непременно позову.

Ольга отдернулась — и оказалась у себя в спальне, вся дрожа от злости и нетерпения. Следовало немедленно принять какие-то меры… вот только какие? Поднять на ноги весь дом? Но неизвестно еще, получится ли. Кто знает, что умеет эта троица, вполне может оказаться, что обитатели дома так и будут спать беспробудно, пока не настанет утро. Коли уж она сама, как оказалось, способна погрузить человека в глубокий сон, вполне возможно, что и эти…

Ольга вдруг просияла. Притопнула левой ногой и крикнула:

— Двое одинаковых с лица! Ко мне, живо!