- Как не быть? Следы оно оставляет, слава Богу, по воздуху не порхает, не канарейка. А следы мы разбирать учены, на кабана в камышах охотиться приходилось... Так что опробуем. Теперь что: коли оно жрет всех без разбору, и коня, и людей, и собак, значит - оголодавшее. Знать бы еще, как у него с чутьем...

- А ты на всякий случай думай, что чутье у него - отменное.

- Понял, ваше благородие. Еще: большое оно, должно быть. Вон как столы-лавки перебулгачило. Гренадерскую бомбу бы нам иметь...

- Где ж ее взять... Что еще?

- Искать надо в редколесье, да в полях, я так мерекаю, - сказал Платон. - Не думаю я, чтоб оно в чащобу полезло - здоровущее... Местности мы не знаем, вот что плохо. Проводника бы нам или хоть дельную собачку, охотничью...

- И подзорную трубу не грех бы заиметь, - сказал Сабуров. - Помнишь, Мартьян говорил про блажного барина, что смотрит на звезды?

- Помню. Думаете?..

- Да уж смотрит он в небеса наверняка вооруженным глазом. Только где ж его искать? Черт, ничего не знаем - где какие деревни, где что... Ну ладно. Давай собираться.

Сборы заняли около получаса, а потом они выехали шагом, охлюпкой на неоседланных мартьяновских лошадях с уздечками самодельной работы невеликая воинская команда.

Наклонившись с конской спины, Платон разбирал следы, и вскоре последовало первое донесение:

- Ну что - какие-никакие, а есть лапы. И лап этих до тоей матери, прости господи. Чисто сороконожка... Ясно ведь, что тяжелое, а бежит легко - это как понять? Вроде бобра, что ли - на земле неуклюж, а в воде проворен...

Следы действительно в густолесье не заводили, но оттого что чудо-юдо, как и предполагалось, было велико, стало только тягостнее. А вскоре они наткнулись на место, где валялись повсюду клочья собачьей шерсти, обрывки одежды, и кровь, кровушка там и сям... Перекрестились, еще раз помянув несчастливых рабов Божьих Мартьяна и двух других, по именам неизвестных, и тронулись дальше, превозмогая тягу к рвоте. На войне видели всякое, но вот так...

Нервы стали, как струны, упади с дерева лист, коснись - зазвенят тоскливым и жалостным гитарным перебором...

- Неужто не заляжет, нажравшись? - сказал Платон сквозь зубы и вдруг натянул поводья. - А вот там, что это? Ей-Богу, вижу, вашбродь!

Но Сабуров и сам видел уже сквозь деревья: там, впереди, на лугу шевельнулось что-то зеленое - не веселого цвета молодой травы, а угрюмого болотного. У неширокого ручья паслась пятнистая коровенка, а неподалеку...

А неподалеку замер круглый блин аршинов трех в поперечнике и высотой человеку - ну, под мужское достояние, не выше. По краю, по всей окружности блина чернели непонятные комки, числом с дюжину, меж ними другие, синие, раза в два больше (этих с полдюжины), а в середине опухолью зеленело вздутие с четырьмя горизонтальными черными щелями, и над ними, на самом верху вздутия - будто гроздь из четырех бильярдных шаров, только шары алые, в черных крапинках. Сабурова вновь замутило - так неправилен, неуместен на зеленом лужку под утренним солнышком, чужд всему окружающему был этот живой страх, словно и впрямь приперся из пекла.

- Ну, такого можно и в шашки, - горячо прошептал Платон. - Лишь бы только кони не понесли. Покромсаем, ей-бо, курву!

- Ты погоди, - так же горячечно шепнул Сабуров. - Чем-то же оно хватало...

На лугу колыхнулся блин, множество ножек, сокращаясь-вытягиваясь, понесли его вперед со скоростью быстрым шагом идущего человека, и коровенка, только сейчас заметив это непонятное создание, глупо взмыкнула, вытаращилась, задрала вдруг хвост, собираясь припустить прочь.

Не успела. Взвихрились черные комки, оказавшись щупальцами аршин в пять каждое, жгуты превратились в широкие ленты, и весь пучок оплел корову, сшиб с ног, повалил, синие комки тоже взвихрились щупальцами, только эти были покороче и потолще, кончались словно бы змеиными головами, только безглазыми - длинные пасти открыты, и зубов там не перечесть. Рев бедолажной животины вмиг затих. Чудище принялось жрать.

Сабуров не выдержал, перегнулся с прядавшего ушами коня - все, съеденное и выпитое с утра, рванулось наружу. Рядом то же самое происходило с Платоном.

- Ну, видел? - прохрипел Сабуров. - Куда его в шашки...

- Ах ты ж, с-сука!

Платон соскочил с коня - как ни разъярен был, а сообразил, что непривычный, нестроевой конь выстрелов над ухом испугается и понесет. Пробежал десяток шагов до крайних деревьев, обернулся:

- Коней держите, вашбродь, мне с винтовкой сподручнее!

До чуда-юда в самом деле было шагов двести - от сабуровских револьверов толку никакого. Сабуров крепко ухватил поводья. Урядник приложился. Целился недолго. Выстрел.

Чудо-юдо содрогнулось, зашипело - пуля явно угодила в цель, но непохоже, чтобы нанесла урон. Алые, в черных крапинках шары заколыхались, стали подниматься - словно со страшной скоростью вырастали алые цветы на зеленых стеблях, вот стебли уже не короче аршина. Шары качались, будто приглядывались, принюхивались - дьявол их ведает, как правильно, мотались в разные стороны, и вдруг все вытянулись в одном направлении - к ним, господи боже!

- Урядник, назад! - крикнул Сабуров.

Но урядник клацнул затвором берданы, досылая патрон. Выстрел. Должно быть, Платон целил в те шары, да промахнулся. Черные и синие щупальца одно за другим отрывались от раскромсанной коровьей туши, чудище зашипело, сокращая ножки, словно злилось, что его члены так неповоротливы. Тогда только урядник с разбегу запрыгнул на коня, перехватил его поводья у Сабурова, и они поскакали назад, пронеслись с полверсты, оглянулись никто не преследовал. Натянули повода, и кони остановились неохотно, после недолгого противоборства всадникам.

- Ну, видел? - спросил Сабуров. - Нет, саблями не выйдет. Никак ты к нему вплотную не подступишься. Разделается вмиг. Хреновые из нас Добрыни Никитичи, Платоша, не про нас это Змеище Горынище...

Лицо Платона стало остервенелым до крайности:

- Так что ж делать, подскажите, вашбродь! По шарам бить разве что...

- Одно и остается, - сказал Сабуров. - А ты заметил - ведет оно себя так, словно в него сроду не стреляли, не сразу и сообразило, что остерегаться следует. Непуганое...

- Господи ж ты, Боже мой! - взвыл урядник. Его конь всхрапнул и дернулся. - Ну откуда оно на нашу голову взялось, почему непуганое? Не должно его быть, не должно, в мать, в Христа, во всех святителей, вперехлест через тын! Не должно!

- Да ори не ори - а оно есть, - мрачно сказал поручик Сабуров. - И либо мы ему выхлестнем гляделки, либо оно нас, как ту коровенку... Положение хуже губернаторского во всех рассмотрениях. Пешком подходить - не успеем ничего сделать. Верхом - на лошадей надежды мало, не строевые. Чересчур часто его обстреливать - смотришь, поумнеет, раскинет, что к чему... Засада нужна. А каким образом?

Их тревожные мысли нарушил стук копыт, и незадачливые ратоборцы повернули головы. Трое, нахлестывая лошадей, скакали напролом, спрямляя по целине торную изгибавшуюся дорогу, - снова голубые вездесущие мундиры, ярыжки. Но все же это была организованная вооруженная сила, имевшая прямое отношение к властям, сообразил поручик, дал шенкеля своему коньку, вымахнул наперерез, закричал:

- Стойте!

Кони под жандармами взрыли копытами землю, запрокидываясь от резко натянутых поводьев на дыбы. Ствол карабина дернулся было в сторону поручика, но тут же опустился к луке. Поручик усмотрел знакомую щучью харю, и сердце упало, на душе стало серо, мерзко.

- Па-азвольте заметить, что вы, господин поручик, будучи вне строя, тем не менее имеете на поясе револьвер в кобуре, что противоречит уставу, сказал Крестовский, словно бы ничуть не удивившийся неожиданной встрече. А второй револьвер, заткнутый за пояс, и вовсе противоречит всем уставам, к тому же табельным оружием не является. Где ваша фуражка, наконец?

Поручик невольно схватился за голову и фуражки на ней не обнаружил Бог знает, где осталась и когда уронил. Но не время пикироваться. Он заспешил, захлебываясь словами, подъехавший урядник вставлял свое, оба старались говорить убедительно и веско, но чуяли - выходит сумбурно и несерьезно.

- Так, - сказал ротмистр Крестовский. - Как же, уже слышал, слышал, чрезвычайно завлекательные побрехушки... Оставьте, поручик. Все это очередные происки нигилистов, скажу я вам по секрету. Никаких сомнений. Вам сие незнакомо, а мы научены служебным опытом: все эти поджоги, слухи о самозваных царевичах, подложные его величества грамоты, золотыми буквами писанные, теперь вот чудище выдумали... А цель? Вы, молодой человек, не задумались, какая цель преследуется? Посеять панику, дабы взбунтовать народонаселение против властей и государя императора. Позвольте мне, как человеку опытному и облеченному доверием, рассеять ваши заблуждения. Цель одна - мутить народ да изготовлять бомбы. Знаем-с! Все знаем! Кто, что и когда! На сей раз не уйдет!

Он выдернул из-за голенища сапога свернутую карту и с торжеством потряс ею перед носом поручика. Сунул обратно - небрежно, не глядя, поторопился разжать пальцы - и карта, скользнув по безупречно начищенному голенищу, туго облегавшему ногу, упала на землю. Поручик на это не указал - он подумал, что им с Платоном иметь карту местности необходимо, а стрюк перебьется и так - коли ему по службе положено иметь собачий нюх.

Сочтя, очевидно, тему исчерпанной, ротмистр обернулся к своим нижним чинам:

- Галопом марш!

И они тронулись, не обращая внимания на крики поручика с Платоном, забыв недавнюю стычку и ненависть к Щучьей Морде, Сабуров орал благим матом, не боясь, что его примут за умалишенного, и Платон ему вторил иначе нельзя было, на их глазах живые души, хоть и сыскные, да православные, какие-никакие, а соотечественники мчались, не сворачивая, прямехонько к невиданной опасности. В их воплях уже не осталось ничего осмысленного - животные кричали нутром, остерегая соплеменников перед хищником.

Но - бесполезно. Три всадника скакали, не оборачиваясь, и вот уже исчезли за деревьями голубые мундиры, вот уже стук копыт стал глохнуть... и тут окрестности огласились пронзительным воплем, бахнул выстрел, страшно закричала лошадь, донесся крик, уже непонятно, кем исторгнутый, конем или человеком. И наступила тишина.

Они переглянулись и поняли друг друга - никакая сила не заставила бы их сейчас направить коней к тому месту. Платон шевельнул бледными губами:

- Упокой Господи...

Поручик развернул мятую двухверстку - неплохие карты имелись в отдельном корпусе, следовало признать. Даже ручей нанесен, что протекает неподалеку отсюда. Три деревни, проезжий тракт. И верстах в пяти от места их нынешнего нахождения обозначен отдельно стоящий дом, обведенный синим карандашом. Дом у самых болот.

- Вот туда мы и отправимся, - сказал Сабуров.

Платон спросил одними глазами: "Зачем?"

А поручик и сам не знал в точности. Нужно же что-то делать, а не торчать на месте, нужно выдумать что-то новое. Похоже, в том именно доме и живет барин, обозревающий небеса, - что предполагает наличие некоторого образования, известной учености. А разве помешает им, записным строевикам, исчерпавшим всю чисто военную смекалку, в их безнадежном положении образованный астроном? Вдруг и нет. К тому же была еще одна мыслишка, не до конца продуманная, но любопытная...

Дом был каменный, обветшавший изрядно, облупленный, весь какой-то пришибленный, как мелкий чиновник четырнадцатого класса, у которого в кармане ни копейки в момент гнетущего похмелья. Три хилых яблоньки - это, очевидно, остатки сада. Служб нет и в помине, только заросшие травой фундаменты, одна конюшня сохранилась - они пригляделись и сделали вывод, что конь тут есть.

Они шагом проехали к крыльцу, где бревно заменяло недостающую полуколонну, остановились. Прислушались. Дом казался пустехоньким, как заброшенная гусаром в угол пустая бутылка. Зеленели сочные лопухи, поблизости звенели осы.

- Тс! - урядник поднял ладонь.

Поручик и сам почувствовал - что-то изменилось. Тишина с лопухами, солнцем и осами стала напряженной, как перед атакой в конном строю. Кто-то наблюдал за ними из-за пыльных стекол, и отнюдь не с добрыми помыслами. Слишком часто на них смотрели поверх ствола, чтобы они сейчас ошиблись.

- Ну, пошли, что ли? - сказал поручик и мимоходом коснулся рукоятки револьвера за поясом.

Платон принялся спутывать лошадей, и тут зазвучали шаги. Молодой человек в сером сюртуке вышел на крыльцо, спустился на две ступеньки, так что от поручика его отделяли еще четыре, и спросил довольно сухо, будто они были его назойливыми кредиторами:

- Чему обязан, господа?

"Недружелюбен он, - подумал поручик, - а в захолустье всегда, наоборот, рады любому случайному гостю. Ну, мизантроп, быть может, дело хозяйское..."

Он поднял было руку к козырьку, но спохватился, что фуражки на нем нет, и жест получился неуклюжим:

- Белавинского гусарского полка поручик Сабуров. Старший урядник Нежданов сопутствует. С кем имею честь, с хозяином сего имения?

- Господи, какое там имение... - одними уголками рта усмехнулся молодой человек. - Вынужден вас разочаровать, если вам необходим хозяин - он в отъезде, вы имеете дело с его гостем.

А ведь он не назвался, подумал поручик. Неужели только потому, что невежлив?

Они стояли, как истуканы, откровенно разглядывая друг друга, и наконец неприветливый гость, обладавший тем не менее манерами хозяина, нарушил неловкое и напряженное молчание:

- Господа, вам не кажется, что вы выглядите несколько странно? Простите великодушно, если...

- Ну, что вы, - сказал поручик Сабуров. - Под стать событиям и вид...

Словно турецкая граната ослепительно лопнула перед его глазами, и он заговорил громко, не в силах остановиться:

- Роста высокого, сухощав, бледен, глаза голубые, белокур, бороду бреет, в движениях быстр, может носить усы на военный манер...

Полностью отвечавший этому описанию молодой человек в сером оказался в самом деле куда как проворен - в его руке тускло блеснул металл, но еще быстрее мелькнул сверху вниз приклад винтовки "Бердана N_2", и револьвер покатился по ступенькам вниз, где поручик придавил его ногой. Платон насел на белокурого, сшиб его с ног и с большой сноровкой стал вязать поясом, приговаривая:

- Не вертись, ирод, янычар обратывали...

Поручик не встревал, видя, что подмоги не требуется. Он поднял револьвер - паршивенький "веблей-патент", - оглядел и спрятал в карман брюк. Декорации обозначились: палило солнце, звенели осы, на верхней ступеньке помещался связанный молодой человек, охраняемый урядником, а шестью ступеньками ниже - поручик Сабуров. Картина была самая дурацкая. Поручик вдруг подумал, что большую часть своей двадцатитрехлетней жизни он провел среди военных, а людей всех прочих сословий и состояний, вроде вот этого бешено зыркающего глазищами, просто-напросто не знает, представления не имеет, чем они живут, чего хотят, что любят и что ненавидят. Он представился себе собакой, не умеющей говорить ни по-кошачьи, ни по-лошадиному, - а пора-то вдруг настала такая, что все, живущие в доме, должны меж собой договориться...

- Нехорошо на гостей-то с револьвером. Гость, он от Бога, - сказал Платон связанному. - Нешто мы в Турции? Ваше благородие, ей-богу, о нем голубые речь и вели. За него вас тогда и приняли, царство ему небесное, ротмистру, умный был, а дурак...

- Да я уж сам вижу, - сказал поручик. - А вот что нам с ним делать, скажи на милость?

- А вы еще раздумываете, господа жандармы? - рассмеялся им в лицо пленник.

- Что-о? - навис над ним поручик Сабуров. - Военных балканской кампании принимаете за голубых крыс?

- Кончайте спектакль, поручик.

И хоть кол ему на голове теши - ничего не добились. Пленный упрямо считал их переодетыми тружениками третьего отделения. Потерявши всякое терпение, матерились и трясли у него перед носом своими бумагами - он ухмылялся и дразнился, попрекая бездарной игрой. Рассказывали все, как есть, про разгромленный постоялый двор, жуткий блин со щупальцами, нелепую и страшную кончину ротмистра Крестовского с нижними чинами отдельного корпуса - как об стенку горох, разве вот в глазах что-то зажигалось. Тупик. Как в горах - шагали-шагали и уперлись рылом в отвесные скалы, и вправо не повернуть, и слева не обойти, нужно возвращаться назад, а время идет, солнышко к закату клонится...

- Да в тую самую богородицу! - взревел Платон. - Будь это басурманский "язык", он бы у меня давно запел, как кот на крыше, а так - что с ним делать? Хоть ремни ему со спины режь - в нас не поверит!

Ясно было, что так оно и есть, - не поверит. Нету пополнения, выходит, и не будет, игра идет при прежнем раскладе с теми же ставками, где у них двойки против козырей... Помирать придется, вот что.

- Ладно, - сказал поручик, чуя страшную опустошенность. - Развязывай его, и тронемся. Время уходит. А еще образованный. Что стал? Выполняй приказ!

Развязали пленника и в молчании взгромоздились на коней. Поручик, отъехав, зашвырнул в лопухи "веблей" и не выдержал, крикнул с мальчишеской обидой:

- Подберешь потом, вояка! А еще нигилист, жандармов он гробит! Тут такая беда...

В горле у него булькнуло, он безнадежно махнул рукой и подхлестнул коня. Темно все было впереди, и умирать не хочется, и отступать нельзя никак, совесть заест; и он не сразу понял, что это ему кричат:

- Господа! Ну, будет! Вернитесь!

Быстрый в движениях нигилист поспешал за ними, смущенно жестикулируя обеими руками. Они враз повернули коней, но постарались особенно не суетиться - чтобы не выглядеть такими уж просителями.

- Приношу извинения, господа, - говорил быстро человек в сером сюртуке. - Обстоятельства жизни... Постоянно находиться в положении загнанного зверя...

- Сам себя, поди, в такое положение и загнал, - буркнул Платон. Неволил кто?

- Неволит Россия, господин казак, - сказал нигилист. - Вернее, Россия в неволе. Под игом увенчанного императорской короной тирана. Народ стонет...

- Это вы бросьте, барин, - хмуро сказал урядник. - Я присягу принимал. Император есть божий помазанник, потому и следует со всем почтением отзываться...

- Ну а вы? - нигилист ухватил Сабурова за рукав помятого полотняника. Вы же - человек, получивший некоторое образование, пусть и одностороннее. Разве вы не осознаете, что Россия стонет под игом непарламентарного правления? Все честные люди обязаны...

Поручик Сабуров уставился в землю, поросшую сочными лопухами. У него было ощущение, что с ним говорят по-китайски, да еще на философские темы.

- Вы, конечно, человек ученый, и многим наукам, это видно, - сказал он неуклюже. - А вот про вас говорят, простите великодушно, что вас наняли жиды да полячишки... Нет, я не к тому, что верю, просто - говорят так...

Нигилист в сером захохотал, запрокидывая голову. Хороший был у него смех, звонкий, искренний, и ничуть не верилось, что этот ладный, ловкий, так похожий на Сабурова человек может запродаться внешним или внутренним врагам, коварно подрывать устои империи за паршивые сребреники. Продавшиеся, в представлении поручика, были скрючившимися субъектами с бегающими глазками, крысиными лицами и жадными пальцами - вроде тех шпионов с турецкой стороны, которых он в прошлом году приказал повесить у дороги и ничуть не маялся по этому поводу угрызениями совести. Нет, те были совершенно другими. А этот, мелькнуло в голове у Сабурова, под виселицу пойдет, подобно полковнику Пестелю. Что же, выходит, есть ему что защищать, выходит, не все закончилось на Сенатской?

- Не надо, - сказал поручик. - Право слово, при других обстоятельствах мне крайне любопытно было бы с вами поговорить. Но положение на театре военных действий отвлеченных разговоров на посторонние темы не терпит... Кстати, как же вас все-таки по батюшке?

- Воропаев, Константин Сергеевич, - быстро сказал нигилист, и что-то навело Сабурова на мысль, что при крещении имя его собеседнику явно давали другое. Ну, да Бог с ним. Нужно же его как-то именовать.

- Значит, вы в самом деле Гартмана... того...

- Подлого сатрапа, который приказал сечь политических заключенных, сказал Воропаев, вздернув подбородок. - Так что можете отличиться, представив по начальству. Между прочим, награда положена...

- Полноте, сударь, - сказал Сабуров. - Мы с Платоном людей по начальству не таскаем. Это уж ваше с ними дело, сами и разбирайтесь, пусть вас тот ловит, кому за это деньги платят... Наше дело - воевать. Представляете, что будет, если эта тварь и далее станет шастать по уезду? Пока власти раскачаются...

- Да уж, власти российские...