— Выходи-ка, получи что заслужил! Как настоящий мужчина!

Силуэт приближается, от него резко пахнет чем-то кисло-сладким, он огромен; молоток со злобным свистом рассекает головкой воздух, а потом врезается в стену так, что вылетает облако пыли — при вдохе обнаруживается, какая она сухая и колючая, — и раздается глухое громкое «бумм!». Крошечные красные глазки горят в темноте. Чудовище идет за ним, оно обнаружило его, зажало здесь, спиной к голой стене. А люк на потолке на замке.

Темнота. Ощущение, будто он плывет.

— Тони, пожалуйста, забери меня назад, пожалуйста…

И он вернулся; весь в поту, опять сидел на кромке тротуара Арапаго-стрит, взмокшая рубашка прилипла к спине. В ушах еще стоял глухой стук и пахло мочой, его собственной — в предельном ужасе он обмочил штаны. Перед глазами стояла безвольная рука, перевесившаяся через край ванны; кровь, сбегающая вниз по среднему пальцу, и то непонятное слово, которое было куда страшнее любого другого: ТРЕМС.

И вот — солнечный свет. Все реально. Кроме Тони, стоявшего на углу шестью домами дальше, превратившегося в пятнышко, голос его был тихим, тонким и приятным.

— Осторожнее, док…

Миг — и Тони исчез, а за угол завернул папин видавший виды «жук», тарахтя, он проехал по улице, выбрасывая назад облака синего дыма. Дэнни немедленно вскочил с тротуара, размахивая руками, приплясывая с ноги на ногу, вопя:

— Пап! Эй, пап! Эй! Привет!

Папа завернул «фольксваген» на тротуар, вырубил мотор и открыл дверцу. Дэнни ринулся было к нему — но прирос к месту, широко распахнув глаза. Душа мальчика ушла в пятки, он словно окаменел. Рядом с папой на переднем сиденье лежал молоток с короткой ручкой, к покрытой запекшейся кровью головке прилипли волосы.

В следующую секунду на этом месте оказался пакет с продуктами.

— Дэнни… док, с тобой все в порядке?

— Угу. Все о’кей. — Он подошел к папе и зарылся лицом в отделанную замшей вареную куртку, крепко-крепко-крепко обхватив его. Джек обнял малыша в ответ, слегка недоумевая.

— Эй, док, не сиди столько на солнце. Ты весь потный, с тебя просто капает.

— Кажется, я немного поспал. Пап, я люблю тебя. Я ждал.

— Я тоже люблю тебя, Дэн. Вот, привез вам кое-что. Как думаешь, ты уже достаточно большой, чтобы отнести это наверх?

— А то!

— Док Торранс, самый сильный человек в мире, — сказал Джек, взъерошив ему волосы. — Его хобби — засыпать на углах улиц.

Потом они пошли к дверям, а мама уже спустилась на крыльцо встретить их, и Дэнни встал на вторую ступеньку и смотрел, как они целуются. Они были рады видеть друг друга. Они источали любовь — как источали ее парень с девушкой, что прошли по улице, держась за руки. Дэнни обрадовался.

Пакет с продуктами, всего лишь пакет с едой, которую он держал в охапке, зашуршал. Все было в порядке. Папа дома. Мама его любит. Ничего плохого. А потом не все, что Тони показывает, непременно сбывается.

Но в сердце Дэнни поселился страх: глубокий, леденящий, он гнездился вокруг сердца и того не поддающегося расшифровке слова, которое мальчик увидел в зеркале своего духа.

5. Телефонная будка

Поставив «фольксваген» перед универмагом «Тейбл-Меса», Джек дал мотору заглохнуть. Он снова задумался, не стоит ли съездить и поменять бензонасос, и снова сказал себе, что им это не по средствам. Если автомобильчик сумеет добегать до ноября, можно будет со всеми почестями отправить его на покой. К ноябрю здесь, в горах, будет столько снега, что «жук» утонет целиком… а может, утонут и три «жука», поставленные друг на дружку.

— Оставайся в машине, док. А я принесу тебе конфету.

— А почему с тобой нельзя?

— Мне надо позвонить по личному делу.

— Поэтому ты не позвонил из дома?

— Точно.

Несмотря на их тающие финансы, Венди настояла на том, чтобы телефон в доме был. Она доказывала, что с маленьким ребенком — особенно с таким малышом, как Дэнни, который иногда страдает обмороками, — нельзя позволить себе не иметь телефона. Поэтому Джек раскошелился на тридцать долларов за установку аппарата — уже скверно — и на девяносто за страховку, что нанесло по бюджету действительно ощутимый удар. Но до сих пор телефон молчал как рыба, не считая двух раз, когда ошибались номером.

— Пап, а можно мне «Бэби Рут»?

— Можно. Сиди спокойно и не балуйся с переключением передач. Ладно?

— Ладно. Я карты посмотрю.

— Давай.

Джек вылез из машины, а Дэнни открыл «бардачок» «жука» и вытащил пять потрепанных карт расположения бензоколонок: Колорадо, Небраска, Юта, Вайоминг и Нью-Мексико. Он обожал дорожные карты, обожал водить пальцем вдоль трасс. По мнению Дэнни, в переезде на Запад самым хорошим были новые карты.

Джек сходил к аптечному киоску, купил Дэнни конфету, а себе газету и экземпляр октябрьского «Писательского дайджеста». Дав девушке пятерку, он попросил сдачу четвертаками. Зажав мелочь в руке, он направился к стоявшей возле изготовляющего ключи автомата телефонной будке и протиснулся внутрь. Отсюда через три стекла был виден сидящий внутри «жука» Дэнни. Голова мальчика прилежно склонилась над картами. Джек чувствовал, как его захлестнула волна граничащей с отчаянием любви к мальчугану, отчего лицо приняло каменно-угрюмое выражение.

Он полагал, что выразить Элу обязательную благодарность можно и из дома — разумеется, он не собирался говорить то, что могло вызвать возражения у Венди. Но гордость Джека сказала: нет. Теперь он почти всегда прислушивался к тому, что подсказывала ему гордость, ведь, кроме жены с сыном, шестиста долларов на текущем счету и потрепанного «фольксвагена» 68-го года, у него осталась только гордость. Да и счет-то был объединенным. Год назад он преподавал английский в одной из лучших частных школ Новой Англии. И друзья там были — правда, не совсем такие, с которыми Джек знался до того, как бросил пить, но посмеяться было с кем; были приятели — коллеги по факультету, восхищавшиеся его искусным обращением с классом и личным пристрастием к писательскому ремеслу. Шесть месяцев назад дела шли очень хорошо. Вдруг оказалось, что каждые две недели от жалованья остается достаточно денег, чтобы начать делать небольшие сбережения. В дни, когда Джек пил, ни разу не удавалось отложить ни гроша, хотя выпивку почти всегда ставил Эл Шокли. Джек с Венди начали осторожно поговаривать, не поискать ли дом и не выплатить ли примерно в течение года первый взнос. Ферма в деревне. Шесть или восемь лет на то, чтоб полностью ее обновить — да черт возьми, они были молоды, у них было время.

Потом он вышел из себя.

Джордж Хэтфилд.

Запах надежды обернулся запахом старой кожи в кабинете Кроммерта, все вместе напоминало одну из сцен его собственной пьесы: на стенах — старые портреты прежних директоров Стовингтона, гравюры с изображением школы, какой та была в 1879 году, когда ее только построили, и в 1895-м, когда деньги Вандербильда позволили выстроить закрытый манеж, — он до сих пор стоял на западном краю футбольного поля, приземистый, необъятный, увитый плющом. Апрельский плющ шелестел за приоткрытым окном у Кроммерта, из радиатора доносился навевающий дремоту шум парового отопления. Джек вспомнил, о чем подумал тогда: «Это не на сцене. Это по-настоящему. Моя жизнь. Как можно было пустить ее коту под хвост?»

— Джек, положение серьезное. Очень серьезное. Совет попросил меня сообщить вам о своем решении.

Совет желал, чтобы Джек оставил должность, и Джек пошел им навстречу. В иных обстоятельствах срок его контракта закончился бы в июне этого года.

За беседой в кабинете Кроммерта последовала самая темная, самая страшная ночь в жизни Джека. Желание, потребность напиться никогда еще не были столь сильны. Руки тряслись. Он бродил, натыкаясь на предметы, переворачивая их. А еще его не покидало желание сорвать все на Венди с Дэнни. Его норов был подобен злобному зверю на перетершейся привязи. Перепугавшись, как бы не ударить их, Джек сбежал из дома. Кончилось все у входа в бар. От того, чтобы зайти внутрь, Джека удержало только одно: он понимал, что стоит сделать это — и Венди навсегда уйдет, а Дэнни заберет с собой. Он же с момента их ухода превратится в мертвеца.

Вместо того чтобы зайти в бар, где темные силуэты смаковали приятные воды забвения, он направился домой к Элу Шокли. Совет проголосовал: шесть — против, один — за. Этим одним и был Эл…

Джек набрал номер оператора, и та сообщила, что за один доллар восемьдесят центов можно на три минуты связаться с Элом. «Время, детка, штука относительная», — подумал он и бросил в автомат восемь четвертаков. Пока его вызов пробирался на восток, слышались то высокие, то низкие электронные гудки.

Отцом Эла Шокли был Артур Лонгли Шокли, стальной барон. Своему единственному сыну, Элберту, он оставил состояние и огромное количество разнообразнейших капиталовложений и директорских постов в различных советах. В том числе — в Совете директоров Стовингтонской подготовительной академии, любимого объекта благотворительности старика. И Артур, и Элберт Шокли были ее бывшими питомцами, вдобавок Эл жил в Барре, достаточно близко, чтобы лично проявлять интерес к школьным делам. В течение нескольких лет Эл работал в Стовингтонской школе тренером по теннису.

Джек подружился с Элом самым естественным и неслучайным образом: на всех многочисленных факультетских и школьных вечеринках, которые оба активно посещали, они неизменно оказывались самыми пьяными. Шокли разошелся с женой, да и семейная жизнь Джека медленно катилась под горку, хотя он все еще любил Венди и не один раз искренне обещал измениться ради нее и малыша Дэнни.

Много раз после преподавательской вечеринки оба упорно гнули свое, перебираясь из бара в бар, пока те не закрывались, а потом останавливались у какой-нибудь семейной лавчонки купить ящик пива, чтоб выпить его, остановив машину в каком-нибудь тупике. Случалось, Джек, спотыкаясь, вваливался в арендуемый им домик, когда утренняя заря уже разливалась по небу, и обнаруживал, что Венди с малышом спят на кушетке, Дэнни — всегда у спинки, сунув Венди под подбородок крошечный кулачок. Он смотрел на них, и отвращение к себе подкатывало к горлу горькой волной, перешибавшей даже вкус пива, сигарет и мартини — «марсиан», как называл их Эл. В такие минуты мысли Джека вполне разумно и трезво сворачивали на пистолет, веревку или бритву.

Если попойка приходилась на воскресный вечер, он часа три спал, вставал, одевался, глотал четыре таблетки экседрина и, не протрезвев, отправлялся к девяти часам давать уроки американской поэзии. Здравствуйте, ребята, сегодня Красноглазое Чудо расскажет вам, как во время великого пожара Лонгфелло лишился жены.

«Я не верил, что стал алкоголиком», — подумал Джек, слушая, как зазвонил телефон Эла Шокли. Пропущенные уроки или уроки, на которых от небритого Джека все еще разило ночными «марсианами». Только не я — я-то могу бросить в любой момент. Ночи, которые они с Венди провели в разных постелях. Слушай, я в порядке. Размозженное крыло машины. Конечно, я в состоянии вести. Слезы, которые Венди каждый раз проливала в ванной. Осторожные взгляды коллег на любой вечеринке, где подавали спиртное, даже если это было вино. Медленно забрезжившее осознание того, что о нем говорят. Понимание, что из его «Ундервуда» выходят только почти пустые листы, заканчивающие свое существование бумажными комками в корзине для мусора. Когда-то он был выгодным приобретением для Стовингтона: может статься, медленно расцветающий американский писатель, и уж точно — человек, достаточно квалифицированный для преподавания таинственного предмета — писательского мастерства. Он уже опубликовал две дюжины рассказов, работал над пьесой и полагал, что где-то в каком-то дальнем уголке сознания, возможно, вызреет роман. Но теперь Джек ничего не создавал, а преподавательская деятельность стала странной и беспорядочной.

Закончилось все это однажды вечером — не прошло еще и месяца с тех пор, как Джек сломал сыну руку. Тут и конец семейной жизни, казалось ему. Венди оставалось лишь собраться с силами… он знал, не будь ее мать первостатейной стервой, автобус увез бы Венди обратно в Нью-Хэмпшир, как только Дэнни оказался бы в состоянии путешествовать. С браком было бы покончено.

Тогда, в первом часу ночи, Джек с Элом въезжали в Барр по дороге номер 31. За рулем «ягуара» находился Эл, который странным образом вписывался в повороты, иногда пересекая двойную желтую линию. Оба были пьяны вдрызг, этой ночью «марсиане» приземлились, полные сил. Последний изгиб дороги перед мостом они проехали на семидесяти, и там оказался детский велосипед; потом — резкий, мучительный, пронзительный визг раскромсанной резины на шинах «ягуара». Джек помнит, как увидел похожее на круглую белую луну лицо Эла, смутно маячившее над крутящимся рулем. На сорока милях в час они со звоном и треском врезались в велосипед, и тот погнутой, искореженной птицей взлетел в воздух, ударил рулем в ветровое стекло и тут же снова очутился в воздухе, а перед вытаращенными глазами Джека осталось испещренное звездочками трещин ветровое стекло. Чуть позже раздался последний страшный удар, это велосипед приземлился позади них на дорогу. Шины прошлись по чему-то, глухо стукнувшемуся о днище. «Ягуар» развернуло поперек дороги. Эл все еще рулил, и откуда-то издалека до Джека донесся его собственный слабый голос:

— Господи, Эл. Мы его переехали. Я чувствую.

Телефон продолжал звонить прямо в ухо. Давай, Эл. Останови. Я с этим разберусь.

Эл остановил дымящуюся машину в каких-нибудь трех футах от опоры моста. Две шины «ягуара» были спущены. Горелая резина оставила стотридцатифутовый петляющий, мечущийся из стороны в сторону след. Переглянувшись, они бросились обратно, в холодную тьму.

От велосипеда ничего не осталось. Одно колесо отвалилось, и, оглянувшись через плечо, Джек увидел, что оно лежит посреди дороги, ощетинившись полудюжиной похожих на рояльные струны спиц. Запинаясь, Эл выговорил:

— По-моему, на него мы и наехали, Джекки.

— Где же тогда ребенок?

— Ты видел ребенка?

Джек нахмурился. Все произошло безумно быстро. Они выскочили из-за угла. В свете фар «ягуара» смутно увидели велосипед. Эл что-то проорал. Они налетели на него и долго скользили юзом.

Они перенесли велосипед на обочину. Эл вернулся к «ягуару» и включил все четыре фары. Следующие два часа они обыскивали дорогу, пользуясь мощным четырехкамерным фонариком. Ничего. Несмотря на поздний час, мимо севшего на мель «ягуара» и двух мужчин с раскачивающимся фонарем проехало несколько машин. Ни одна не остановилась. Позже Джеку приходило в голову, что, по странной прихоти, Провидение, стремясь дать им обоим последний шанс, не подпустило туда полицию и удержало всех проезжающих от того, чтобы их окликнуть.

В четверть третьего они вернулись к «ягуару», трезвые, но ослабевшие до тошноты.

— Что же этот велик делал посреди дороги, если на нем кто-то ехал? — требовательно спросил Эл. — Он же не на обочине лежал, а прямехонько посреди этой чертовой дороги.

Джек сумел только помотать головой.

— Ваш абонент не отвечает, — раздался голос оператора. — Хотите, чтобы я продолжала вызывать?

— Еще парочку звонков, мисс. Можно?

— Да, сэр, — отозвался исполненный сознания своего долга голос.

Давай, Эл!

Эл пешком перебрался на другую сторону моста к ближайшей телефонной будке, позвонил приятелю-холостяку и сказал, что, если тот вытащит из гаража зимние шины для «ягуара» и привезет их на 31-е шоссе к мосту за Барром, то получит пятьдесят долларов. Приятель объявился через двадцать минут, одетый в джинсы и пижамную куртку.

— Прикончили кого-нибудь? — спросил он, оглядев место происшествия.

Эл уже поднимал домкратом заднюю часть машины, а Джек отвинчивал гайки.

— К счастью, нет, — ответил Эл.

— Ладно, по-моему, мне все равно лучше двигать обратно. Заплатишь завтра.

— Отлично, — произнес Эл, не поднимая глаз.

Вдвоем они без происшествий сменили шины и вместе поехали домой к Элу Шокли. Эл поставил «ягуар» в гараж и вырубил мотор.

В темноте и тишине он сказал:

— Я завязываю, Джекки. Хватит, приехали. Сегодня я убил своего последнего «марсианина».

И теперь, потея в телефонной кабине, Джек вдруг подумал, что никогда не сомневался — Эл способен довести дело до конца.

Домой он тогда поехал на своем «фольксвагене», включил радио, и, словно чтобы охранить предрассветный дом, какая-то группа снова и снова принялась повторять нараспев: Будь что будет, так и сделай… тебе же охота… будь что будет, так и сделай. Тебе же охота…

Не важно, громко ли прозвучали пронзительный визг шин и удар. Стоило зажмуриться — и Джек видел то единственное смятое колесо. Поломанные спицы торчали в небо.

Когда он вошел в дом, Венди спала на диване. Он заглянул в комнату к Дэнни, тот лежал на спине в своей кроватке, погруженный в глубокий сон, рука все еще покоилась в гипсе. В просачивающемся с улицы мягком свете фонарей Джеку были видны темные строчки на известковой белизне — там, где на гипсе расписались врачи и сестры педиатрии.

Это несчастный случай. Он упал с лестницы.

(ах ты грязный лжец)

Это несчастный случай. Я вышел из себя.

(ты, грязный пьяница, кому ты нужен, видно, когда-то Господь высморкал из носа соплю — так это был ты)

Послушайте, эй, ну ладно, пожалуйста, просто несчастный случай…

Но перед глазами встал прыгающий в руках фонарь — и последняя мольба улетела прочь. Они тогда рыскали в высохших к концу ноября сорняках, искали распростертое тело, которое, по всем канонам, должно было там оказаться, и ждали полицию. Не важно, что за рулем был Эл. Бывали и другие вечера, когда машину вел Джек.

Он натянул на Дэнни одеяло, прошел в спальню и с верхней полки шкафа достал «спэниш льяму» тридцать восьмого калибра. Пистолет хранился в коробке из-под ботинок. Он битый час просидел на кровати, не выпуская револьвера из рук, зачарованный смертоносным блеском.

Уже светало, когда Джек сунул его обратно в коробку, а коробку — обратно в шкаф.

В то утро он позвонил начальнику отдела Брюкнеру и попросил перенести его уроки. У него грипп. Брюкнер согласился — совсем не так вежливо, как это обычно принято. В последний год Джек Торранс был в высшей степени подвержен гриппу.

Венди сделала ему яичницу и кофе. Они ели в молчании. Оно нарушалось лишь шумом на заднем дворе, где Дэнни здоровой рукой радостно гонял грузовики через кучу песка.

Венди взялась мыть посуду. Не оборачиваясь, она сказала:

— Джек. Я тут думала…

— Правда? — Дрожащими руками он зажег сигарету. Странно, но в это утро никакого похмелья не было. Только дрожь. Он моргнул. В наступившей на краткий миг тьме на ветровое стекло налетел велосипед, стекло покрылось трещинками. Шины взвизгнули. Запрыгал фонарь.

— Я хотела поговорить с тобой о том… о том, как нам с Дэнни будет лучше. Может быть, и тебе тоже. Не знаю. Наверное, надо было поговорить об этом раньше.

— Сделаешь кое-что для меня? — спросил он, глядя на дрожащий кончик сигареты. — Одно одолжение?

— Какое? — Голос Венди был безрадостным, бесцветным. Он посмотрел ей в спину.

— Давай поговорим об этом ровно через неделю. Если у тебя еще будет желание.

Теперь она повернулась к нему, руки были в кружеве мыльной пены, хорошенькое личико — бледным и лишенным иллюзий.

— Джек, твои обещания ничего не стоят. Ты просто-напросто продолжаешь свое…

Она замолчала, завороженно глядя ему в глаза, внезапно потеряв уверенность.