– Примерно так я и подумал… Николай, постарайтесь не создавать излишних… коллизий. У нас все-таки серьезное… заведение, а не петербургская «Вилла Родэ».

– Специально я ни с кем не ссорюсь, – насупился Сабинин. – Не моя вина, если иные юные хамы глядят на меня волками.

– Эти юные хамы – опытные подпольщики, которым многое в жизни пришлось перенести, – твердо сказал Кудеяр. – Учитывайте это и впредь постарайтесь ни с кем здесь не ссориться, вы же старше любого из них, можете найти линию поведения…

– Слушаюсь, – мрачно сказал Сабинин.

– Николай… – с мягкой укоризной произнес Кудеяр. – Я вам не батальонный командир, а вы – не унтер… Я всего лишь хочу остаться вашим доверенным наставником, и только… Как-никак я за многое здесь отвечаю.

– Я понимаю, – кивнул Сабинин. – И коли уж вы все же выступаете в роли батальонного командира… в хорошем смысле, я имею в виду, вам следовало бы обратить пристальное внимание отнюдь не на меня. На ту же мадемуазель Катеньку. Разумеется, она, если пользоваться вашей терминологией, многократно проверенный на деле боевой товарищ, и все же… Найдите способ как-нибудь ей мягко намекнуть…

– А в чем дело?

– Это, конечно, не входит в мои обязанности, – не без злорадства сказал Сабинин, – но я все же позволю себе заметить: читать здешним дворникам лекции о классовой борьбе – не самое разумное, по-моему…

– Катя?

– А кто же еще? Мне поведал Обердорф, как она пыталась обучить его азам марксизма…

– В самом деле? – легонько нахмурился Кудеяр. – Что поделать, наша Екатерина Алексеевна – своеобразный человечек…

– Давайте уж разовьем эту мысль, – решительно сказал Сабинин. – Я не врач, но у меня уже сложилось впечатление, что девица, боюсь, несколько скорбна головушкой… Я – неопытный подпольщик, в каком-то смысле дебютант, но некоторые ее выходки, простите, настораживают и далекого от медицины человека. Она ведь и здесь не расстается с оружием, давеча признавалась мне, что ее порой так и тянет выстрелить в полицейского на перекрестке, поскольку он ей ужасно напоминает какого-то российского жандарма, крайне, надо полагать, досадившего…

– Да? – серьезно спросил Кудеяр. – С Катенькой, конечно, не все обстоит благополучно, и без ваших откровений замечалось нечто тревожащее… но я постараюсь что-нибудь придумать. Не судите ее слишком строго, бедной девочке многое пришлось вынести… В общем, не забивайте себе этим голову. У меня к вам серьезный разговор, скорее даже просьба… можете с полным на то основанием считать это моей личной просьбой… Но все – в интересах дела.

К своему удивлению, Сабинин подметил, что Кудеяр то ли чуть растерян сейчас, то ли смущен – состояние для лихого бомбиста несвойственное, если судить по прежним наблюдениям.

– Да, вот такая коллизия… – протянул его собеседник. – Моя личная просьба, но – насквозь в интересах дела…

– Случается, – сказал Сабинин. – Дело житейское, как выражается наш бравый Обердорф. А как поляки выражаются, валите уж с горы… Вы меня интригуете, право, лицо у вас загадочное донельзя…

Допив одним глотком содержимое своей чашки, Кудеяр решительно спросил:

– Николай, по-моему, у вас нет причин на меня жаловаться? Я с вами был предельно честен, выполнял все обязательства и с вниманием относился к вашим просьбам…

– Согласен, – сказал Сабинин. – К чему это вступление? Уж не решили ли наконец попросить на нужды грядущей революции мои скромные сбережения, прихваченные с той стороны?

Кудеяр оторопело уставился на него. Потом звонко рассмеялся – искренне, весело, запрокидывая голову.

– Ах, вот что у вас за тревоги… Интересный ход мыслей.

– Для кого как, – сказал Сабинин. – Я ведь говорил уже: эти деньги – единственное, что у меня осталось…

– Что же, и наше дружеское расположение не в счет?

– Нет, ну разумеется… Я понимаю, что стал в какой-то мере своим…

– Ну что вы, при чем тут «в какой-то мере»? – серьезно сказал Кудеяр. – Вы, по-моему, уже, имели случай понять, что люди для нас делятся лишь на три категории: свои, враги и все остальные… Успокойтесь, ваши деньги меня не интересуют. Еще не бедствуем, право… Мне показалось, что вы без особого энтузиазма относитесь к занятиям в «бомбических классах», – вдруг резко переменил он тему. – Я прав?

– Правы, не буду скрывать, – кивнул Сабинин. – Много полезного узнал, хоть сейчас способен самостоятельно изготовить неплохую бомбу и грамотно ее использовать, но все равно… По-моему, это не моя стезя, если уж вы хотите полной откровенности.

– Я ее только приветствую, – сказал Кудеяр. – Что поделать, к этому занятию тоже необходимо своего рода призвание.

– Ну, вы же не спрашиваете согласия. Насколько мне удалось понять из вольных разговоров меж моими… соучениками, иные тоже не пылают особым энтузиазмом.

– Интересно, кто?

– Я вам не доносчик.

– Ну, Николай, при чем тут это… – Кудеяр смотрел серьезно. – Видите ли… Я могу себе позволить быть с вами полностью откровенным. Подавляющее большинство ваших соучеников ни к чему другому и не способны. Это, так сказать, потолок их достижений. Можете видеть в моих словах проявление чрезмерного цинизма, но положение мое в чем-то напоминает положение воинского командира. Вы, когда были командиром роты, имели возможность тех из ваших солдат, кто не имеет особого призвания к кавалерийскому строю, перевести, скажем, в саперы? Нет, конечно? Вот видите… Я нахожусь в схожем положении. Но разговор не о них – о вас. У вас, сдается мне, есть все задатки, чтобы подняться над рядовыми. И я хочу поручить вам очень серьезное и ответственное дело. Сегодня краковским поездом прибывает некая дама. Ее настоящее имя вам нет необходимости знать, но что касается остального… Состоит она в партии социалистов-революционеров, в боевой организации партии. И занимает там довольно высокое положение. В настоящий момент она выступает доверенным лицом Бориса Викентьевича Суменкова. Слышали о таком?

– Еще бы. Личность в России известная даже для тех, кто не имеет отношения к подполью. Король террора…

– Да, обожает Борис Викентьевич, между нами говоря, подобные помпезные эпитеты, – усмехнулся Кудеяр. – Явственный позер, если совсем откровенно. Не отрицая за ним некоторых крупных успехов, все же замечу по секрету, что эсеры сейчас переживают не самый благоприятный для себя период. Их позиции в России изрядно подорваны последними арестами, ряды поредели, словом, организация сейчас не столь могущественна и держится главным образом за счет памяти о былых свершениях… Трудные для них времена настали, поверьте. Разумеется, товарищ Суменков никогда не признает вслух такое положение дел… Что не имеет никакого значения. Мы-то знаем истинную ситуацию…

– Вы это не без удовольствия говорите…

– Ошибаетесь, – энергично запротестовал Кудеяр. – Мы все, несмотря на партийные разногласия, объединены общей целью, свержением монархии, победой демократической республики…

– Давайте без недомолвок, – сказал Сабинин. – Мне не два года по третьему, и я достаточно долго вращаюсь среди вас… Сознайтесь, имеет место и некоторое соперничество, ревность и даже трения…

С принужденной усмешкой Кудеяр в конце концов кивнул:

– Хорошо, что греха таить… Вы правильно понимаете. Впрочем, я полагаюсь на гибкость вашего ума, вы – личность незаурядная… К сожалению, все мы обыкновенные люди с присущими человеку слабостями, это находит отражение и во взаимодействии партий… Так вот, я хочу вам поручить ответственное дело. Она захочет с вами встретиться, эсеров вы уже заинтересовали. Что вы так на меня уставились? Революционное подполье кое в чем похоже на обычную деревню, где любая, даже мелкая новость обсуждается долго, подробно, во всех избах… После удачного покушения на некоего жандарма вы приобрели в определенных кругах некоторую известность, о товарище Николае говорят, он на хорошем счету… Зная эсеров, зная тяжелую ситуацию, в которой они сейчас находятся, нельзя исключать, что сия дама попытается, грубо говоря, переманить вас к ним. Я пока что, как ни ломал голову, так и не нашел другого объяснения ее внезапному визиту. И поэтому хотел бы…

– Господи, я все понял, – сказал Сабинин, когда молчание стало затягиваться вовсе уж неприлично и тягостно. – Вы хотите, чтобы я выступил при ней в роли шпиона, а? Вашего шпиона…

– Ну, к чему такие словеса? Мне бы хотелось, скажем, чтобы вы вовремя ставили меня в известность о ее намерениях и помыслах, только и всего. Все это не из пошлого обывательского любопытства будет делаться, а в интересах партии. Вы ведь не отделяете себя от партии? Элементарное человеческое благородство накладывает на вас обязательства перед нами…

– Не спорю, – сказал Сабинин. – Я и не намерен пока что с вами расставаться, рвать отношения. У меня есть, знаете ли, некоторое представление о чести. До сих пор вы со мной были честны, я вам обязан в первую очередь тем, что вы мне помогли вырваться из России… – Он тряхнул головой. – Согласен. Можете мною располагать. Во всем этом есть именно та доля авантюризма, которая мне никогда не давала жить спокойно… Но вы уверены, что моя скромная персона…

– Уверен. Она слишком настойчиво и последовательно интересовалась вами. Повторяю, у меня нет других объяснений ее неожиданному визиту. Здешние эсеровские дела мне хорошо известны, и я, как ни ломал голову, не доискался, что заставляет сюда ехать доверенное лицо Суменкова… Вы встретите ее на вокзале, – сказал он уверенно, как о деле решенном. – Отвезете в отель. Ни в коем случае не уклоняйтесь от общения, разговора, откровенности. Наоборот. От занятий в мастерской я вас освобождаю полностью.

– Но есть еще и мои дела…

– Постарайтесь управиться с ними побыстрее. Все внимание – нашей гостье. Только учтите: она дьявольски умна и хитра. Постарайтесь в первую голову видеть в ней не женщину, а опытного подпольщика. Роль недалекой пустышки ей удается великолепно…

– Вы меня заинтриговали, – сказал Сабинин. – Если она еще и красива к тому же…

На лице Кудеяра что-то мелькнуло. Он быстрым движением достал из внутреннего кармана пиджака фотографическую карточку и подал Сабинину. Всмотревшись, тот поднял брови.

Темноволосая и темноглазая женщина на снимке казалась совсем юной, мимолетная улыбка на ее губах отнюдь не придавала незнакомке демонического вида femme fatale.[16]

– Ну что же, – сказал Сабинин, положив снимок на твердом паспарту рядом со своей чашкой. – Как выразился бы Гоголь, перед ним лежала совершеннейшая красавица… Дмитрий Петрович, можно вам задать вопрос… не из скромных?

– Я сразу и отвечу, – усмехнулся Кудеяр чуточку принужденно. – Вы правильно догадались. Когда-то нас и впрямь связывали… некие отношения. Все кончилось достаточно давно, чтобы я сейчас не испытывал каких бы то ни было… эмоций. Фотография, кстати, сделана четыре года назад, незадолго до окончательного… разрыва. Поверьте, друг мой, в моих поступках и словах нет ничего от оскорбленного мужского самолюбия… либо чего-то похожего. Просто я слишком хорошо ее знаю. Потому и призываю вас к максимальной осторожности. Не поддавайтесь и не теряйте головы. Она умеет… завоевывать. Товарищ Надя, она же Ведьма, Панночка, в настоящий момент – Амазонка… Насколько мне известно, Суменков – единственный, кто, если можно так выразиться, равнодушен к ее чарам. Чересчур уж они оба похожи, чтобы один из них поддался влиянию другого. Впрочем, эти аспекты вам вряд ли интересны… Позвольте?

Он взял фотографию и насколько мог небрежнее сунул обратно в карман. «А ведь она тебя, сокол мой, когда-то крепенько, чует мое сердце, подсекла, – подумал внимательно наблюдавший за ним Сабинин. – И голосом виляешь, и лицом поплыл… Вряд ли дело тут в жарких чувствах, наверняка чувств никаких давно уже и нет. Тут другое. Она сильнее тебя, эта валькирия, красавица с загадочной улыбкой, когда-то ты это понял, признал в глубине души – и до сих пор с этой истиной не примирился, это ж видно. Сколько браунингов по карманам ни распихай, сколько эксов и акций ни поставь, а красавица эта сильнее тебя, и точка…»

– Спасибо, что предупредили, – сказал он серьезно. – Постараюсь не оплошать. Главное, вырвусь наконец из этого вашего провонявшего «шимозой» подвала…

– Николай, только без легкомыслия… Это крайне серьезно.

– Могу вас заверить, что я настроен серьезно, – сказал Сабинин. – К тому же мне не нравится, когда меня без моего ведома включают в какие-то свои, далеко идущие расчеты. Вы – другое дело, с вами с самого начала наладилось взаимовыгодное сотрудничество… но к чему мне какие-то эсеры при всей их славе королей террора? Так что не надо во мне сомневаться… Дмитрий Петрович, а как вы смотрите, если я закажу официанту рома без кофе?

Сочтя молчание Кудеяра согласием, он подал знак проворному официанту – ром здесь и в самом деле был хорош, грех портить его аравийским напитком. Официант возник над плечом, словно тень отца Гамлета. Выслушав заказ и склонив безукоризненный пробор, со всей возможной гжечностью[17] поинтересовался:

– Панове – русские?

– Вы наблюдательны, друг мой, – кивнул Сабинин.

– Быть может, панове пожелают сразу бутылку?

– Да вы не только психолог, друг мой, вы еще и тонкий этнограф, – весело сказал Сабинин. – Увы, мы с моим спутником – несколько нетипичные русские, так что придется обойтись бокалом… правда, бокалы могут быть немаленькими и наполнены почти до краев…

Глава шестая

Авантюрист и амазонка

– Остановите у подъезда и дожидайтесь меня, – сказал Сабинин. – Я буквально на минуту.

Своего, российского «ваньку» он, не чинясь, запросто ткнул бы в спину и уж ни в коем случае не «выкал», такого в России в отношении извозчиков даже записные либералы не допускают при всей их одержимости идеями равноправия. Однако здешние извозчики, вот диво для россиянина, восседали на облучках в смокингах и цилиндрах. Можете себе представить? Оторопь брала попервости, тянуло разговаривать уважительно, не сразу и вспоминалось, что и ресторанные шестерки в России в смокингах щеголяют, однако обращение с ними допускается самое вульгарное…

Дом был не из самых фешенебельных, но и в категорию бедных его зачислять не следовало – серединка на половинку, одним словом, приют мелких буржуа с претензиями…

Убедившись в отсутствии непрошеных свидетелей, Сабинин достал американскую новинку – блокнот с отрывными листочками, приложил его к стене и карандашиком в серебряной оправе написал несколько строк:

«Привет от тетушки Лотты. Жду в 11.30 в кафе «Гаффер», знаю вас в лицо. Я спрошу, как пройти к Высокому Замку, можно кружной дорогой, чтобы полюбоваться городом. Если встреча не состоится, оставлю сообщение в главной почтовой конторе, ячейка 27».

И разборчиво, особо старательно вывел подпись по-французски: «Revenant».[18] Оглядевшись, спрятал свой котелок за хлипкую пальму, произраставшую в кадке на лестничной площадке, достал из-под пиджака смятую фуражку посыльного, тщательно ее расправив, лихо нахлобучил набекрень и поднялся на третий этаж. Не колеблясь, дернул звонок.

Послышались легкие шаги, дверь распахнула молодая горничная в белейшем передничке. Поигрывая взглядом с ухватками опытного волокиты, Сабинин поинтересовался:

– Мсье Радченко?

– Барин у себя, – охотно ответила красоточка. – Что у вас?

– Велено передать. – Сабинин подал ей записку, уже вложенную в небольшой конвертик. – Прошу прощения, мадемуазель, спешу, не в силах задержаться даже ради столь очаровательного создания…

Подкрутил ус, послал ей воздушный поцелуй, быстренько развернулся на каблуках и побежал вниз, беззаботно насвистывая. На площадке проделал обратную операцию, нахлобучив котелок и спрятав фуражку под пиджак. Оказавшись на улице, одним прыжком вскочил в пролетку, воскликнул:

– К Иезуитскому парку!

Пожалуй, все было в совершеннейшем порядке. Никто не запоминает физиономий обслуги: официантов, извозчиков, посыльных и носильщиков. Даже если мсье Радченко подвергнет горничную обстоятельному допросу, ничего толкового она на поведает: да, был посыльный, молодой, симпатичный, развязный… И только. Ищите по таким приметам хоть до скончания веков…

Извозчика он отпустил неподалеку от Иезуитского парка и, еще раз рассчитав в уме время, вошел в ворота. Двинулся к заранее выбранному месту целеустремленно, однако стараясь не казаться спешащим.

У балюстрады он оказался в пятнадцать минут первого – да, правильно рассчитал… И пункт для наблюдения выбрал идеальный: от балюстрады покато спускался зеленый склон холма, а там, внизу, на расстоянии броска камня, возле белой вычурной беседки (где по причине буднего дня не было оркестрантов), и располагалось летнее кафе «Гаффер», дюжины две столиков, из коих не занято и половины. Что гораздо важнее, и подступы к кафе идеально просматриваются во всех направлениях.

Радченко, и в самом деле знакомого по фотографическим снимкам, он узнал моментально: брюнета лет тридцати с невидным, скучным лицом мелкого чиновничка, правильного отца семейства, озабоченного домашними хлопотами и микроскопической карьерой в заштатном департаменте. Даже отсюда заметно было, что мсье несколько нервничает, внимательному наблюдателю нетрудно догадаться, что он кого-то ждет.

Держась за красными ветками густого орешника, Сабинин перешел чуточку левее… И остановился, лицо против воли свела злая гримаса.

Слева, за крайним столиком, сидели двое крепких пареньков, одетых вполне респектабельно, по-господски. Оба расположились лицом к Радченко… так, чтобы видеть его столик. Что же, это все? Нет, понаблюдаем еще… ага!

Справа, опять-таки за крайним столиком, сидят еще двое, чем-то неуловимо напоминающие первую пару, – молодые, крепкие, франтоватые. Вся четверка, связанная меж собой невидимыми нитями, расположилась так, чтобы в поле их зрения мгновенно попал тот, кто присядет за столик Радченко. Так, чтобы можно было незамедлительно двинуться следом за уходящим. Пойдет вправо – подхватят одни. Свернет налево – переймут другие. Неплохо продумано, опыт чувствуется.

Троих из четверки Сабинин прекрасно знал – много времени провел с ними бок о бок в душном подвале, где мастерили бомбы. Вот только четвертый совершенно незнаком, но это ничего не меняет…

Отпрянув, он направился к выходу из сада – столь же целеустремленно, решительно. Значит, вот так… Нетрудно представить себе все происходившее: Радченко, без сомнений, телефонировал в пансионат, аппарат стоит у него на квартире, номер имеется в списке. Кудеяр – а кто же еще? – отреагировал с похвальной быстротой, выслав в кафе своих молодчиков… Итак, да здравствует предусмотрительность, и анафема тем, кто ею пренебрегает, ленится проверять дважды, трижды. Последние как раз и попадают, словно кур в ощип. Надо же, а ведь мог спалиться…

Взглянув на часы, он заторопился, махнул незанятому извозчику. Степенно устраиваясь на обтянутом кожей сиденье, распорядился:

– На вокзал. Но предварительно заедем куда-нибудь, где можно купить цветы…

…Краковский поезд, тяжело отфыркиваясь и прыская паром, остановился у перрона. Сабинин во все глаза смотрел на австрийские вагоны, к которым еще не успел привыкнуть: все из отдельных купе, в каждое – свой вход, сбоку. Он никогда не ездил в таких. По наружным приступкам трусцой пробежали кондуктора, распахивая двери и, судя по мимике, старательно объявляя станцию.

Искомую особу он узнал моментально, за несколько лет, прошедших с того момента, когда был сделан показанный Кудеяром снимок, она ничуть не изменилась. В сердце Сабинина вошло некое смутно-томительное чувство, сродни печали.

Она и в самом деле была поразительно красива – изящная, со вкусом одетая молодая дама, идущая по перрону с той самой небрежной невозмутимостью, отличающей особ прекрасного пола, прекрасно сознающих свою власть над полом противоположным. Разумеется, на нее оглядывались – и не всегда в пределах приличий. Разумеется, она и бровью не повела, словно бы и не ощущая этих взглядов, но наверняка по женскому обычаю прилежно регистрировала каждый. «Бедняга Кудеяр, – без особого сочувствия подумал Сабинин. – Что ж, его можно понять – такая способна мимолетно разбить тебе жизнь и преспокойно удалиться летящей походкой с милой невозмутимостью на лице». «Неужели поручик застрелился? Глупый, с чего бы вдруг? Боже мой, я и предвидеть не могла…» Наслышаны-с, сталкивались…

Хотя перрон понемногу пустел, а молодая красавица уже пару раз осмотрелась с легким недоумением, Сабинин не трогался с места. Вскоре его терпение оказалось вознаграждено…

Белокурый молодой человек с длинным невыразительным лицом, франтовски одетый, вяловатый в движениях, двигался следом за Амазонкой на идеальном для слежки расстоянии – не далеко и не близко, отставая ровно настолько, чтобы при необходимости непринужденно остановиться или изменить направление движения, не вызвав у объекта слежки подозрений. В том, что это была именно слежка, наблюдение, никаких сомнений не оставалось – у него другое лицо, чересчур уж равнодушное, заинтересовавшийся незнакомой красавицей повеса вел бы себя иначе…

«Учтем, – сказал себе Сабинин. – Непременно учтем-с…»

Держа букет в правой руке, он быстрым шагом направился навстречу сопровождаемой носильщиком – и неведомым приставалой – даме. Убедившись, что она обратила на него внимание, приподнял котелок:

– Простите, не вас ли поручил мне встретить дядюшка Герберт?

Темные глаза, оказавшиеся карими, с любопытством уставились на него:

– Вы, случайно, не Станислав?

– Станислав занят по службе, – старательно произнес Сабинин свою часть пароля. – Я – Николай.

– Очень рада, – сказала Амазонка, улыбаясь ему прямо-таки ослепительно. – Это мне? – непринужденно приняла от него цветы. – Какая прелесть, у вас есть вкус… Пойдемте, мсье Николай, я уже начала бояться, что никто меня не встретит… – И положила руку в белой ажурной перчатке ему на локоть.

Склонившись к ее ушку – что было довольно трудной задачей из-за летней широкополой шляпки из белоснежного тюля на проволочном каркасе, Сабинин произнес тихо и значительно, с ноткой подобающей тревоги:

– Мне кажется, за вами следят. Оглянитесь, осторожнее, вон тот тип со светлыми волосами, в синем костюме…

Она оглянулась словно бы невзначай, небрежно, сделала милую гримаску:

– Ах, этот… Успокойтесь, тут другое… Этот субъект пытался привлечь мое внимание еще в Кракове, на вокзале, вот только его намерения не имели ничего общего с полицейскими шпионствами…

Показалось ему, или ее слова и в самом деле звучали чуть наигранно, не без фальши? Он не мог определить вот так, с ходу и предпочел оставить решение подобных ребусов на потом.