- Я ведь учитель...

- Ты должен для всех быть примером.

- В чем?

- Много не разговаривай, раздевайся.

- Я разденусь. Пусть тогда эти дети выйдут. Я им преподавал. И еще: пусть врач снимет очки.

- Почему так? Ребята тебя не стесняются, а ты будешь их стесняться? А во-вторых, врач без очков плохо видит. Фронту нужны солдаты.

Когда речь зашла о фронте, Мусеиб-муаллим разделся. Ребята отвернулись, врач вышла, его осмотрел сам комиссар.

- Слушай, а у тебя и впрямь грыжа...

- А ты как думал, разве станут зря языками молоть?! Но ты все-таки пошлешь меня на фронт. Хотя бы газеты почитаю.

- Одевайся, твой стыд скрывала одежда, не буду тебя посылать.

- Нет пошлешь!

- Не пошлю.

- Ребята, которых я учу, пойдут под пули, а я здесь останусь?! Мусеиб-муаллим стоял и долго смотрел на комиссара. Глаза у него наполнились слезами.

- Стало быть, я не годен?

Комиссар почувствовал, что задел его, смягчился.

- Учитель, на войну посылают здоровых людей. Что ж ты хочешь, чтоб мы послали на врага больного учителя, вроде тебя? Пусть уж воюют эти молодые.

Мусеиб-муаллим вернулся в село. Вел свои уроки. Большинство писем, приходивших в деревню, давали прочитывать ему. Однажды прочел он письмо и от Рашида. И Мухаммед-киши уважал его. Когда он прослышал об истории с волком, у него мелькнула одна мысль. И сейчас он хотел сказать о ней, но не осмелился.

- Так значит, говоришь, накажешь его?

- Не наказывать?

- Накажи, накажи. Я за него заступаться не стану. Ему любой

кары мало.

- Похоже, ты что-то придумал, Мусеиб-муаллим.

- Да нет, ничего особенного.

- Говори, не робей.

Когда Мусеиб-муаллим обращался к кому-нибудь, кто был старше него годами, он краснел как помидор.

- Я подумал, может быть, ты подаришь его школе.

- Будешь преподавать ему, уму-разуму учить?

- Нет, просто буду показывать на уроке зоологии.

- Волка они не видали?

- Видали. Но я им буду говорить, что волк тот же фашист, никакой разницы нет.

Мухаммед-киши покачал головой. ' - Не оскверняй зверей наших гор.

Мусеиб-муаллим был мягкий, добрый человек. Однажды дети разрушили в школе ласточкино гнездо, и он, обидевшись, два дня не приходил на занятия. Если при нем резали курицу, делали укол ребенку, он, отвернувшись, закрывал глаза и затыкал пальцами уши.

Может, ему жалко волка, но почему не жалко барана, не жаль трудов Мухаммед-киши?

- Не смотри, что я учитель, волка я сам накажу.

Во дворе стоял страшный галдеж. Все отталкивали друг друга, чтобы заглянуть в щели между досками двери. Мальчишка на крыше сообщал о каждом движении волка:

- Облизывает рот, язык какой здоровый. Спрятал язык. Ходит из угла в угол. Быстро ходит. Спина,выгнута. Да у него хвоста-то нет. Есть, есть, к животу прижал.

Во двор вошел человек. Под мышкой он держал папку, из которой выглядывали бумаги, сколотые в обтрепанных, загнутых углах железной булавкой. В деревне его звали "десятка Гейдар". Ловерх нагрудного кармана у него красовалось несколько значков. Один из них висел на цепочке. Изображенный1 на нем человек стрелял по круглым мишеням. Ячменное зерно насаживали на , иглу, ставили в тридцати шагах, и Гейдар, едва прицелившись, сбивал его из своего дробовика. В первый же день войны он ушел на фронт и вскоре вернулся. Рассказывал, что был там снайпером. Клал фашиста наповал каждой пулей. А одному генералу всадил ее в самый глаз. Но они вставляют глаза из стекла. Вскоре после возвращения Гейдара, в село привезли кино. Показывали фашистов. У одного из них на глазах поблескивали круглые стекла, он смотрел через пенсне. Пронесся слух, что его так разукрасил "десятка Гейдар". Со стороны "десятка" выглядел вполне здоровым. Но иногда у него случались припадки. Как-то на фронте он влез на сосну и стрелял оттуда; в это время в основание дерева угодил артиллерийский снаряд, и Гейдара откопали на следующий день. А сейчас он нашел себе занятие: -собирал кожи, шкуры, разную утварь. Когда Гейдар присел рядом с Мухаммед-киши, тот уже придумал;

- Ты пришел кстати, "десятка".

- То правду люди говорят?

- Все так и есть, как тебе сказали.

- Чего ж сидишь-то? Дай-ка шлепну его через дымоход и дело с концом. Сдерем с него кожу, сдашь в нашу контору, и я выложу тебе пятьсот рублей на бочку.

Мухаммед-киши покачал головой.

- Нет, "десятка", я приготовил ему другое. Тебе нужна его шкура, а мне он сам.

- Ты меня слушай, старик. Пятьсот рублей на улице не валяются. Это десять кило хлеба.

- Я живу не ради куска хлеба. Собери-ка ты молодежь, схватим волка.

Каждый взял палку. Первым в овчарню вошел сам Мухаммед-киши. Волк ощетинился, как кошка, испугавшаяся собаки. Шерсть у него была грубая, свалявшаяся, светло-серого цвета. Он не ворчал, стиснул челюсти. Словно говорил, что он не виноват; во всем что произошло, виноваты эти зубы. Волк стал пятиться. Это еще больше расхрабрило людей, и на волка посыпались удары. Мухаммед-киши, улучив момент, приставил рогатину палки к горлу волка.

- Эй, ребята, хватит. "Десятка", подержи-ка палку.

"Десятка" схватился за палку. Мухаммед-киши нашел колокольчик, лежавший среди останков барана, и, подойдя к волку, привязал ему на шею.

- Эй, ребята, хватайте-ка его за ноги - ив мешок!

Волка запихали в мешок. Каждый ухватился за него, и мешок вынесли во двор. Мухаммед-киши привел лошадь и, когда волка взваливали на седло, Гашга, видимо, почуяла. Стала тревожно бить копытами. Хозяин ее, натянув узду, сказал:

- Спокойно, Гашга, мы его связали.

Взойдя на пригорок, группа остановилась.

- Давайте-ка спустим его.

- Чего няньчиться-то? Скинь его, и все тут.

- Нет, вы еще дети, не понимаете ничего. Осторожненько кладите его на землю.

Мешок стянули, и волк с завязанными ногами остался на земле. Лошадь, увидев его, отпрянула, поднялась на дыбы и, вырвав узду из рук Мусеиб-муаллима, понеслась в сторону деревни. Мухаммед-киши ногой столкнул волка вниз по склону. Волк покатился кубарем, звеня колокольчиком. Остановившись далеко внизу, он вскочил на ноги и помчался, яростно крутя головой, пытаясь схватить колокольчик зубами, избавиться от него, но не доставал.

"Десятка" Гейдар бил себя по колену рукой и, хохоча, приговаривал:

- Ай да дядя Мухаммед! Теперь я понял, что ты задумал.

- Слушай Гейдар. У нас окромя тебя охотников нет. Убьешь его - на меня не обижайся...

В эту ночь Мухаммед-киши опять-спал под стогом. Во сне он снова увидел горы, увидел Рашида один на один с рыжим, очкастым, жилистым немцем. Оба они обливались потом. Вдруг он услышал звон колокольчика. Вскрикнув, он хотел предупредить Рашида, кричал, звал его, но сын не слышал. Фашист же услышал звон колокольчика. Хотел было убежать, но то был волк. Волк схватил Рашида за ногу и потащил...

Старик проснулся. Гашга тянулся мордой к траве и натягивал повод, намотанный на руку Мухаммед-киши. Он взобрался в седло и поехал в деревню. Уже светало. Пастух Сартиб сгонял скотину. Остановившись у дома старухи Машараф, он что-то рассказывал ей.

- Вдруг слышу - колокольчик звенит. Коровы стали, рога опустили. Только это я подбегаю, гляжу - а на пригорке сидит волк дяди Мухаммеда. Подлизывается, как кошка, увидевшая мясо. Не выйдет, братец, думаю, никто тебе больше не поможет.

Мухаммед-киши слышал его слова.

- Чей волк, говоришь?

- Вру, что ли? Услужил ты божьей твари и выпустил на волю. Однажды этот несчастный примкнул к вольчьей стае. Так они его в тот же день прогнали, сказали, ты ступай, мол, себе, позванивай колокольчиком...

Его слова были для Мухаммед-киши как маслом по сердцу.

- Бог про волка знать не знает. Как и про дурной глаз.

Старуха Машараф поняла, в чей огород камушек, и, ворча, удалилась к себе во двор.

- Чтоб ослепнуть дурному глазу!

- Слышь-ка, Сартиб, ты погляди за волком-то, чего он делать станет.

- А чего ему делать: к какой животине ни подкрадется, та враз и убегает.

Мухаммед-киши отправился домой. У него оставались еще четыре овцы и два молоденьких барашка. Погибшего барана он держал отдельно от них, чтобы тот не исхудал.

Через неделю от Рашида пришло письмо. Он писал о том, что порезал ножом палец, когда чистил картошку. Товарищи стали над ним подтрунивать. Мол, у всех раны боевые, а у него - кухонные. И он попросился на передовую.

Поступок сына обрадовал отца, но мать забеспокоилась.

- Место мужчины - в бою. Знал бы я раньше, что он картошку чистит, вернул бы его назад. У людей дети вон какие герои, а мой поваром работает.

- Ты себя не шибко-то в грудь бей. Прежнее место у него было хорошее. А теперь под пулю золотую полез.

- Будет тебе болтать-то. Я еще ни в чьей тени не прятался, и сыну не позволю. Лучше слепая дочь, сидящая дома, чем сын, прячущийся на задворках.

Жена, почувствовав настроение мужа, замолчала. Подумала: "С тех пор, как привязал колокольчик к волку, от радости в облаках витает".

Мухаммед-киши сунул письмо в карман, вышел на улицу и зашагал в сторону виноградников. Все должны знать о том, что Рашида послали на передовую. Но он не знал, что это слово означает. Понимал, что слово это хорошее, достойное, возвышающее.

Мусеиб-муаллим тоже оказался здесь. Он сидел рядом с навесом и удрученно просматривал газеты.

- Дядя Мухаммед, сам военный комиссар ушел на фронт. Я тоже хочу подать заявление, чтоб меня отправили. Совесть не позволяет так вот сидеть. Дезертиром себя чувствую.

- Если так плохи дела, то и я с тобой. Не гляди что старик.

- Нет, дядя Мухаммед, у тебя сын воюет.

- Когда дело касается чести, и отец должен идти за сыном. Но я за ребят наших спокоен. Дадут фашистам прикурить.

- Поскорее бы.

Они встали и направились в сад. Сартиб неподалеку пас коров. В руке он держал виноградную гроздь и отщипывал от нее. Увидев старика, он улыбнулся.

- Слышь, отец, чего за волком своим не смотришь?

- А что случилось?

Мухаммед-киши шутить было некогда. Он думал о том, что сказал ему Мусеиб-муаллим.

- Чего "ожет случиться? Сунуться-то ему теперь некуда, вот и кружил вчера,-как лиса, вокруг виноградников;

Однажды вечером Сартиб привез на ишаке труп волка. Кликнул старика:

- Забирай. Скопытился. Еще немного, и шакалы от него ничего бы не оставили.

Волк совсем уже не был похож на того, что попал когда-то в овчарню. Тот был упитанным, здоровым, глаза сверкали, а этот был кожа да кости, с облезлой шкурой, потухшими глазами. Сартиб стащил его наземь.

- Поразвлеклись хоть как-то. Одни удовольствия были с волком твоим. Последнее время приходил и сидел около стада. Вперит глаза в меня ... А я про себя, сукин ты сын, думаю, жнешь, что посеял. Даже бегать у него сил не было.

- Ладно, а где ж его колокольчик?

- Услужил он ему, нечего сказать. Может, я его себе оставлю, а? Хочу привязать к козе Гафара, она у меня стадо водит.

- Давай сюда, он мне нужен. Помоги-ка мне освежевать волка.

Ребятишки окружили их. Среди них нагишом стоял карапуз лет трех-четырех.

- Не бойся, малыш, он дохлый. Помочись-ка сюда. Мальчуган словно ждал этого... Сартиб спросил:

- А это зачем?