- У тебя ведь целая куча адресов.

- Это полковники-то? Надоело. Лучше я еще пощиплю этих двух ловкачей в "Красном Льве".

- Дик, ради бога! - Она сбрасывает одеяло. - После того, что ты им наврал...

- Ты опять за свое? А через минуту скажешь, что я ленюсь, не работаю. Ну что тут прикажете делать?

- Дик, я знаю, ты умница, но разве обязательно нужно...

- А ты гляди и помалкивай. Я только что придумал для них такую наживку... - Он улыбается, предвкушая богатый улов. - Выкачаю этих удавов, как насосом. Пошли, полюбуешься.

Он тащит Табиту в пивную. Вчерашние букмекеры уже там, а с ними чернявый молодой человек с наружностью боксера. Но Бонсер еще не успел поздороваться, как чернявый срывается с места и говорит ему: - Что это я слышу насчет уотлинговских акций? В этом городе единственный агент - я. Покажите ваше свидетельство.

Бонсер негодует. И не подумает он ничего показывать, джентльмен должен верить джентльмену на слово. Чернявый сбивает с него шляпу, кто-то кричит: "Очистить помещение!", и рыжий половой выталкивает Табиту на улицу вместе с двумя старухами уборщицами и вертлявым юношей в котелке. И пока она, ошарашенная таким поворотом событий, отцепляет от себя двух старух, дверь распахивается снова, шляпа Бонсера проплывает по воздуху, а сам он катится от порога, лежа на боку и отчаянно дрыгая руками и ногами. Но не успела она и вскрикнуть, как он уже вскочил и исчезает за ближайшим углом с такой быстротой, что вместо ног мелькнуло мутное пятно.

Только она подобрала его шляпу и отошла на несколько шагов, как в пивную с ходу влетают два полицейских.

16

Табита, оставшись почти без денег, три дня не получает никаких известий. Потом приходит телеграмма из Хитленда, приморского городка на юге. "Приезжай немедленно. Интересные перспективы".

Чтобы купить железнодорожный билет, она снесла в заклад свое лучшее платье и сбежала из дому, не заплатив хозяйке. Так впервые в жизни она сама смошенничала. Достоинство ее уязвлено, и она негодует на Бонсера. "Я его избаловала. Он воображает, что я все стерплю. Но я ему докажу, что он ошибается. Именно потому, что он так безумно меня любит, я могу проявить твердость. И ничего недоброго в этом не будет. Это единственный выход для нас обоих".

И первые же слова, с которыми она обращается к Бонсеру, когда он, в новой шляпе и новом галстуке, встречает ее на вокзале, звучат как ультиматум:

- Мне очень жаль. Дик, но так продолжаться не может.

Он отвечает, сияя улыбкой: - Вполне с тобой согласен, Пупсик.

- Этот человек правду сказал про Уотлинга? Твои акции были фальшивые?

- Понятия не имею. Мне их дали в пивной.

- А мне ты, значит, просто наврал.

Бонсер все еще благодушен. - Для тебя, видимо, этот вопрос еще не решен?

- Да, глупо было верить тебе. Но это в последний раз. Если ты не найдешь работу, настоящую работу, нам придется расстаться.

- Правильно, Пупс. Прочная, постоянная работа. Только так.

- Очень-рада, что ты наконец понял...

- И я нашел ее, Пупс. Потому и вызвал тебя сюда. Настоящая постоянная работа. Через одного знакомого.

Табита насторожилась. - Какая же это работа?

- В кафе. Играть на рояле.

- А ты разве умеешь...

- Нет, конечно. Зато ты умеешь. Я как услышал, сразу подумал о тебе. И начинать можно сегодня же. В четыре часа.

- Но, Дик, я же не могу...

- Как знаешь, только я не понимаю, зачем было приезжать, если ты не намерена помочь. А возможность редкостная. Это Мэнклоу, спасибо ему, оказал нам протекцию. Завтра уже было бы поздно.

- Но, Дик...

- Только просил бы больше не намекать мне, что я отлыниваю от работы. Я-то ни у кого на содержании не состою.

- Как тебе не стыдно!

- А нет - так можно и расстаться, это ты права.

- Ты не думай, я это не в шутку сказала.

- Какие там шутки! Погода нынче прекрасная...

Табита молчит, не снисходит до споров. А в четыре часа она уже играет на рояле в кафе "Уютный уголок". Ее обязанности - играть в часы обеда, чая и ужина. Плата - пять шиллингов в день и питание.

- Тут открываются большие возможности, миссис Бонсер. Я знал одну девушку, которая начала с того же, а теперь дает концерты в Альберт-холле.

Это говорит Мэнклоу, знакомый Бонсера. Коренастый, рыжеватый, с широким розовым лицом и в золотых очках. Его высокий лоб изборожден морщинами, но большой рот обычно кривится в усмешке, словно собственные невзгоды для него - предмет забавы. Бонсер, как выяснилось, знаком с ним уже давно и в Хитленд приехал, чтобы пожить на его счет. Но Мэнклоу сейчас без работы и сам сидит на мели. Все, что он мог предложить Бонсеру, - это разделить с ним мансарду в старой части города, а теперь, с приездом Табиты, он перенес свое ложе в чуланчик под скосом крыши.

Табита, с первого взгляда невзлюбившая Мэнклоу главным образом за то, что он грызет ногти и глазеет на нее, пока разговаривает с Бонсером, воспротивилась было такому расселению, но Бонсер небрежно оборвал ее: Брось, почему нам и не пожить в его комнате, подумаешь, барин.

А Мэнклоу ничем не смутишь. Он подчеркнуто внимателен к Табите. Его руки как бы ласкают ее издали, улыбка его оскорбительна. Он намекает ей, что Дик Бонсер ее недостоин. - Разве это жизнь для такой женщины, как вы, Тибби?

Табита, содрогаясь от этого обращения, отвечает строго:

- Благодарю вас, мистер Мэнклоу, я вполне довольна моей жизнью.

- Да, до поры до времени. - Он оценивает ее взглядом. - Я не удивлюсь, если скоро вы войдете в моду. К тому идет.

- В моду?

- Да. Я имею в виду ваш стиль. Пикантный. С уверенностью, конечно, сказать нельзя, но пышнотелые красавицы уже немного приелись. Я лично предпочитаю тип Венеры Милосской, в нем есть что-то здоровое, но в наш испорченный век вполне можно ожидать, что модными станут личики, как у церковных служек, как у этаких костлявых обезьянок.

- Вы хотите сказать, что я похожа на обезьяну?

Он вдруг улыбается во весь рот, показывая крупные белые зубы.

- А что, и на это могут найтись любители. Кому что нужно. Я знал одну девушку, так она вышла замуж за пять тысяч годового дохода, потому что у нее была деревянная нога.

И, снова обретя серьезность, он задумчиво устремляет очки куда-то в сторону. - Я бы и сам не прочь быть женщиной, это таит в себе кое-какие возможности. - Мэнклоу часто возвращается к вопросу о возможностях. - Их сколько угодно, Тибби. Это все враки, что мир жесток - он мягкий, податливый. Все дело в том, чтобы вовремя заметить трещинку и успеть забить в нее клин.

Сам Мэнклоу потерпел неудачу на многих поприщах: как учитель в школе, откуда его уволили после какого-то скандальчика с отчетами, как сотрудник издательства, где он тоже пустился в спекуляции. А недавно его выгнали из местной газеты за то, что он предложил не называть некоторые имена в своей корреспонденции о судебном деле. Ходили слухи, что скрыть имена он предлагал за плату и что он вообще не чурается шантажа. Но он решительно это отрицает. Его мечта - самому издавать газету, любую. - Возможности тут необъятные. Сейчас всех ребят обучают читать. Все помешались на образовании. Что ни месяц, появляется какая-нибудь новая газета. И "Ответы" выходят, и вечерних листков без счета. Прямо болезнь, и с каждым днем все хуже. А чего же и ждать, когда развелось столько школ? Помяните мое слово, через десять лет мы станем республикой. - Он возмущен, что никак не может найти богача, который согласился бы финансировать его газету. - А уж газета будет - пальчики оближешь, и живая, и зубастая. Я кому только ни писал, никто мне не верит. Я и этому жмоту Сторджу написал, в "Вереск", а он со мной на улице не здоровается. Совсем протух со своими деньгами. Впрочем, оно и понятно. В такой гнилой век кто не протухнет.

17

Сторджа он показал Табите, когда тот выходил из гостиницы "Вереск" на набережной.

Хитленд - один из тех приморских городков с плохим пляжем, каменистым дном, коротким променадом и без театра, куда охотно ездят люди, избегающие толпы. В его немногочисленных пансионах и скверных гостиницах из года в год селятся судьи, генералы, процветающие врачи, даже актеры из вест-эндских театров; и в первую очередь - любители искусства. Несколько лет подряд в Хитленде устраивали курсы живописи, там даже училась одна принцесса и два бригадира. А на летний сезон туда выезжает из Лондона художественный магазин, где можно увидеть все новинки.

В таких местечках знатные завсегдатаи чувствуют себя хозяевами, и, когда Стордж совершает утреннюю прогулку по набережной, кажется, что он занимает весь тротуар. Это мужчина лет пятидесяти, среднего роста, с большими светлыми глазами. Он и весь в светлых тонах - светлые с проседью волосы, большое белое лицо все в морщинах, крупный белый нос. На нем бледно-серый свободного покроя костюм из какой-то шелковистой материи и белый галстук с большой жемчужной булавкой. На голове - панама из мягчайшей соломки. Он не спеша вышагивает рядом со своей яркой, видной супругой, которая держит зонтик наперевес, как офицер на параде - саблю, и всегда его окружает кучка знакомых - его, как выражается Мэнклоу, клопы, блохи, мотыльки и тараканы.

Среди них - Джобсон, который всегда идет с ним рядом с другого бока и слушает и смотрит на него восхищенно, как деревенский простак на фокусника. Среди них и высокая желтолицая женщина в развевающихся одеждах - та обычно появляется, когда миссис Стордж отсутствует. И неизменно два-три царедворца из молодежи: писатели, художник, выставивший в магазине несколько импрессионистских пейзажей, которые Мэнклоу называет копиями с французских прописей. Табита училась писать акварелью в школе, по образцам Бэркета Фостера, и вполне согласна с Мэнклоу, что эти картины - "мазня, любой младенец коровьим хвостом лучше напишет".

- Рисовать он вообще не умеет.

- А между прочим, что-то тут есть. Я не удивлюсь, если эта манера привьется.

- Никогда такая чушь не привьется.

- Не скажите. Старое-то порядком приелось. - И он продолжает задумчиво: - Попробовать, может, и стоит. Вы правы, умения тут не требуется.

Но Табиту возмущают и картины, и те, кто ими любуется. От Гарри и из "Панча" она знает, что такое эстеты: кривляки, безнравственные люди, враги всего истинно британского.

Одна из замашек Сторджа особенно ей претит. Время от времени он останавливается и, сложив колечком большой и указательный палец, подносит их к глазам и озирает пляж и море. Кто-нибудь из сопровождающих тотчас следует его примеру, раздаются довольные возгласы и неожиданные вопросы: "А не лучше было бы убрать эту лодку и обойтись без той толстухи с девочкой?"

- Все напоказ, - говорит Табита, и Мэнклоу, разглядывая богача и его свиту своими холодными глазами, поясняет: - Эстетская поза. Они тут все насквозь эстеты. Особенно этот старикашка с его деньгами и фиглярством. Вы не видели его журнал "Символист?" Он в прошлом году издавал, вышло всего три номера. Но идея была правильная - немножко грязи в шикарной обложке.

- Грязи?

- А что я вам и говорю, Тибби. Десять лет назад у нас слово "черт" было под запретом, печатали звездочки. А теперь издают Золя. Такие возможности открываются, какие были только перед Французской революцией. - Он задумался, устремив взгляд в пространство. - И тогда начиналось так же, с непристойных книг. Руссо, Вольтер и прочие. И кончиться может так же. Забавно будет, если старому жмоту Сторджу перережут горло после того, что он печатал о культуре и о деспотизме цензоров.

- Почему его журнал не имел успеха?

- Боже милостивый! Откуда этой размазне было знать, как надо вести журнал, что он вообще умеет? Вот если б у него хватило ума посоветоваться...

У Мэнклоу готовы планы для всевозможных изданий, в том числе и для эстетского ежеквартального обозрения. Он даже пытался соблазнить Сторджа рисунками некоего Доби, молодого лондонского художника, который еще не печатался. Мэнклоу выпросил у него рисунки, пообещав, что опубликует их, а пока снимаете них грубые копии и предлагает по дешевке в пивных.

До сих пор Табита только слышала об этих рисунках - она почти весь день занята, к вечеру валится с ног, погулять выходит разве что утром, с Бонсером или с Мэнклоу; но однажды наконец она видит их на столе. И взрывается: - Фу, какая гадость, мистер Мэнклоу!

Он улыбается ей дружески и печально. - Знаю. Хочется плеваться, верно? Но я про то и говорю. Идея-то правильная. Это и ново, и порочно. Критики полезут на стену, а публика будет в восторге.

Табита смотрит на него с ужасом. Ее охватывает такое отвращение, что сил нет оставаться с ним в одной комнате.

18

Избавиться от Мэнклоу она решила еще и потому, что так счастлива с новым, добрым Диком. Никогда еще ей не было с ним так хорошо. И дело не в том, что он пылкий любовник. Как многоопытная жена, она уверяет себя: "Это не так уж и важно". Главное, что он относится к ней дружески, уважительно, заботливо. Он кутает ее, когда на улице ветрено, огорчается, когда у нее болит голова. И хотя забирает ее жалованье, всегда советуется с ней о том, как им распорядиться. Полкроны с каждой получки идет в копилку. И хотя бутылка виски за три с половиной шиллинга предусмотрена в бюджете, он всегда целует Табиту перед тем, как истратить эту сумму, и приговаривает: - Ах ты моя домоправительница!

Поэтому, вручив Бонсеру в пятницу вечером свои тридцать шиллингов и опираясь на его крепкую руку, она сразу заговаривает о деле:

- Скажи, Дик, тебе мистер Мэнклоу нравится?

- Еще чего. Как мне может нравиться этот хам. Я просто о нем не думаю.

- Тебе не кажется, что без него нам было бы лучше? Ведь дела у нас теперь пошли на лад.

- Да, но от него есть кое-какая польза, и платить яму ничего не надо. Вообще-то он свинья первостепенная, но со мной пока ведет себя прилично. Ну беги, чисти зубки, а я только загляну в "Козел", справлюсь, как там себя чувствует один мой приятель.

- Не забудь про виски.

- И верно. Спасибо, что напомнила, Пупс. Про виски не забуду. Спасибо тебе, моя прелесть.

Он приходит домой, уже отведав виски, сажает ее на колени и начинает щипать. Это признак его величайшего расположения, и Табита сразу же говорит: - Пойми, Дик, я просто не могу больше его видеть. Нам просто необходимо жить отдельно.

- Пупс, кормилица-поилица, глава дома. Она повелевает, и все повинуются.

- И знаешь, Дик, милый, ведь если бы у нас был хотя бы еще фунт в неделю, мы могли бы обзавестись настоящим домом.

Бонсер, все пуще разогреваясь, пропускает этот намек мимо ушей и только норовит ущипнуть побольнее, а когда она вскрикивает, роняет томно, со вздохом: - Как он любил свою Пупси!

Но, проснувшись утром, он слышит слова - видимо, конец длинного монолога: - ...всего две-три комнаты, но чтобы они были наши.

Удовлетворенность пробуждает в нем лучшие чувства. Его ленивое добродушие граничит с нежностью. Он крепко обнимает Табиту. - Миленькое гнездышко для миленькой плутовки.

- И тогда мы могли бы пожениться.

- Пожениться? - Его опять клонит в сон. - А куда спешить? Все вы, девушки, помешаны на браке. А по-моему, брак - это не так уж интересно. К чему ставить удовольствие на деловую основу.

- Но, Дик, ты же обещал...

- Да не пили ты меня, только все портишь.

- Но не можем же мы так жить до бесконечности.

- И не нужно. Ты всегда можешь съездить отдохнуть к братцу Гарри.

- Как я могу просить у Гарри помощи, пока мы не женаты?

- А ты не гадай, ты попробуй.

- Дик, а ведь его помощь, возможно, понадобится.

- Ну что ж, скажешь, что мы женаты. Я не против, могу подтвердить.

- Да, но... А если у нас будет семья?

Табита высказала эту мысль небрежно, просто предположительно, но с Бонсера сразу весь сон соскочил. Он быстро приподнялся. - Что? Ты о чем?

- О, я еще не уверена, но...

- Говорил я тебе, чтоб береглась. Ладно, теперь пеняй на себя. - Он встает и поспешно одевается. Он в ярости. - Боже мой, так расстроить человека, когда мне было так хорошо.

Табита смотрит на него, не понимая. - Ты разве не рад, Дик?