И он, выждав сколько следует, пока она ругает себя за легкомыслие и подлость, прощает ее. Радость переполняет ее пуще прежнего. Да, она выйдет за него замуж. Пусть гражданский брак, но Гарри, брату, она должна сказать. Ну хорошо, она скажет ему только после официальной регистрации брака, но до того, как уехать. Сбежать тайком - нет. "Это было бы подло".

У себя в комнате, немного поостыв, она недоумевает: "А может, я его не люблю? Может, он мне даже не очень нравится? Красив-то он красив, глаза и волосы даже слишком хороши для мужчины. Но вот характер... а это ведь очень важно!" А ночью в темноте она шепчет: "Но это безумие. Как я могу сбежать с мужчиной?"

И все это время знает: каков бы ни был Бонсер, она с ним сбежит. Не может она отказаться от этого приключения, как мальчишка, уже взобравшись на вышку, не может не прыгнуть в воду. И, ликуя, она повторяет про себя: "Да, это любовь. Я так влюблена в него, что даже страшно".

5

Пять дней спустя она сидит в номере захудалой гостиницы в Блумсбери [район Лондона]. Гарри она оставила записку, но адреса своего не дала, и, хотя на пальце у нее кольцо и в книге приезжих она записана как миссис Ричард Бонсер, она еще не замужем. Оформить брак по дороге в гостиницу не удалось, потому что, как объяснил Бонсер, в бюро регистрации браков что-то напутали. Сейчас он поехал туда все уладить, и Табита ждет его, разрываясь между страхом и восторгом, как человек, впервые прыгающий с парашютом из гондолы воздушного шара. Она думает: "Но как все нехорошо получилось, как жестоко по отношению к бедному Гарри. Что он подумает, когда прочтет мою записку?" И не испытывает ни малейших угрызений совести. Для них нет места - слишком много других чувств теснится у нее в душе.

Вихрем врывается Бонсер. На нем новый серый костюм, шикарнее прежнего, в руке котелок. Этот костюм и глаза Дика, его волосы, кожа, усы, фигура, повадка, жесты так восхищают Табиту, так завораживают ее, что она только их и видит. Бонсер взбешен. Он швыряет свой замечательный котелок на кровать и кричит: - Эти болваны, будь они прокляты, сказали, что нам придется подождать.

- Милый, ты бы поберег свою шляпу. - Аккуратная школьница берет шляпу в руки движением, похожим на ласку.

- Черт знает что, а все потому, что какой-то олух неправильно написал мое имя. Хорошо еще, что мы здесь записались как мистер и миссис... можно ничего не менять.

До сознания Табиты что-то наконец дошло.

- Значит, мы сегодня не можем пожениться?

- Нет, только завтра утром.

- Но это же очень неудобно... мне придется переехать...

- А что я тебе толкую. Хорошо, что ты записалась как миссис. Никуда переезжать не нужно.

- Но Дик, как я могу остаться, если мы не женаты? Здесь даже второй кровати нет.

- Брось, Тибби, ты же все равно что замужем. Волноваться из-за такой мелочи, точно какая-нибудь фрудгринская дурочка...

Но Табита воспитана в строгих правилах. Уступает она только после обеда с шампанским, после того, как Бонсер объяснил ей, что другого номера в гостинице не получить и нигде не получить в такое позднее время, да и то уступает так холодно, так неохотно, что ему это даже обидно. - Право же, Тибби, я ожидал от тебя большего. Может быть, ты передумала? Может быть, лучше не надо?

- Да нет, Дик, теперь уж ничего не поделаешь.

- Вот и я говорю, так что гляди веселей, все будет хорошо. - И всем своим видом показывает, что женские прихоти нужно сносить терпеливо. А утром, приветствуя ее щипком, от которого она вскрикнула, он говорит: Нежная женушка, ну что, теперь ей не так грустно?

Но Табита по-прежнему неблагодарна. Она не отвечает на эту ласку и сейчас же после завтрака спрашивает: - Когда мы поедем в бюро регистрации?

- Да нынче же утром, когда хочешь. И кстати, дай-ка мне немножко денег. Я забыл чековую книжку. Фунтов десять, пока хватит, там надо кое-кому заплатить.

- Но у меня нет денег, Дик. Всего несколько шиллингов.

- Ничего, займешь. Я тут знаю одного человека, он тебе даст сколько угодно под то, что тебе причитается.

- А что мне причитается?

- Да та тысяча годовых, которые ты получишь, когда достигнешь совершеннолетия.

- Но никаких годовых у меня не будет. Папа завещал мне пятисот фунтов, когда мне исполнится двадцать один год, а больше ничего.

- Проклятье, ты же мне сказала...

- Ни о каком доходе я не говорила. Ты спросил о наследстве, вот я и сказала, что папа мне кое-что оставил.

Бонсер рвет и мечет. - Мог бы, кажется, догадаться. Надо же быть таким дураком, чему-то поверить в Фруд-Грине! Да, славно меня облапошили.

- Так вот почему ты хотел со мной бежать. Ты вообще-то любишь меня, Дик?

- Хорошенькое дело! Это после того, как ты так упорно за мной охотилась. Кто это с кем хотел бежать, скажи на милость?

- Это ложь, гадкая ложь. Джентльмен себе такого бы не позволил.

- Давай, давай, оскорбляй меня, только прошу помнить - не ты, а я все мое будущее поставил на карту. - И он уходит.

Табиту удивили эти слова, а еще больше - внезапный уход Бонсера. Она чувствует, что за их ссорой кроется нечто большее. Проходит час, Бонсера все нет, и ей начинает казаться, будто она в чем-то виновата. Может быть, она показала себя холодной, недоброй? Еще через час она чуть не плачет. Через пять часов, не поев, даже не попив чаю, она думает: "Сама виновата. Так мне и надо. Да, я покончу с собой".

В семь часов вечера, как раз когда она прикидывает, наверняка ли разобьется насмерть, если бросится с четвертого этажа на каменный тротуар, Бонсер появляется.

Табита смотрит на него через всю комнату боязливо, не смея открыть рот. Выражение у него и правда устрашающее. Он говорит: - Я совсем было решил не возвращаться, Тибби. Раз ты так со мной обошлась. Мало того, что ты не проявила ко мне никаких чувств, что ввела меня в заблуждение относительно финансовой стороны. Главное - ты дала мне понять, что я, по-твоему, не джентльмен.

Табита бросается ему на шею. - Дик, милый!

- Ну да, я и сам подумал, может, ты не понимала, что говоришь.

- Я свинья, ужасная свинья.

- Не смею спорить.

Постепенно он смягчается. Он разрешает ей поцеловать его, сесть к нему на колени, но сам остается холоден, выжидая, чтобы она до конца прочувствовала свою вину. А она теперь жаждет выказать ему благодарность, нежность, главное - покорность. Ведь она оскорбила его, унизила. И когда он наконец до нее снисходит, она отдается ему вся, душой и телом. Он такой добрый, он простил ее. В награду она не скупится на ласки. В ней проснулась извращенность невинных, присущая самой матери-природе, жажда простых, безыскусных наслаждений, и Бонсер в восторге дивится: "Ах, плутовка!"

Позднее он напоминает ей, что она что-то говорила насчет нескольких шиллингов. Она поспешно наскребает у себя в сумочке около фунта, и Бонсер ведет ее в одно местечко, где за фунт можно получить хороший обед на двоих, даже с бутылкой вина.

Оба настроены радужно. Табита убедилась, что любима, Бонсер весьма и весьма доволен молодою женой. Он уверяет ее, что они поженятся, как только он добудет немного денег. "Жаль, что завтра не выйдет, но я не ожидал, что окажусь без гроша". Это напоминание о его несбывшихся надеждах снова повергает Табиту в бездну раскаяния.

- Дик, милый, это же не так важно, правда? Главное - мы теперь знаем, что любим друг друга.

- Правильно, Пупс. - Он нежно целует ее, он ее оценил. - Да я готов ждать хоть месяц, если ты будешь со мной. Ты у меня просто прелесть.

6

Теперь Табита так счастлива, что уже не решается омрачать эту радость разговорами о браке. Два месяца спустя она все еще не замужем, но счастливее прежнего. Неловкость прошла. Она понимает Бонсера. Не приходит в ужас, когда он ругается или, выпив лишнего, становится не в меру весел. И то сдерживая, то подбадривая его, она удивляется: "Каким ребенком я была всего три месяца назад! Я совсем не знала жизни".

Тревожит ее одно: Бонсер до сих пор нашел себе только временное дело сообща с одним приятелем. Они провернули сделку с золотом - продали на большую сумму золотых монет фермеру, который немного разбирается в экономике и не доверяет банкам. Эта операция принесла хорошую прибыль. Но теперь приятель исчез, а деньги истрачены.

Бонсер, как убедилась Табита, денег не считает. Он и сам говорит: "Я всегда тратил щедро. Должно быть, это в крови. Для настоящего аристократа деньги - мусор, он просто не способен относиться к ним всерьез". А пока ему нечем заплатить по счету в гостинице. К счастью, после нескольких неспокойных дней он получает письмо от своего дяди, герцога Э., - тот приглашает его и Табиту погостить у него неделю в его поместье Хортон-Тауэрс. Он показывает письмо хозяину, просит сохранить за ним номер, оставляет один из чемоданов в гостиничной камере хранения, расплачивается чеком и отбывает в кэбе с Табитой, вторым чемоданом и ручной кладью.

Но по дороге он, к удивлению Табиты, меняет вокзал Юстон на вокзал Ватерлоо и берет билеты в Брайтон, где снимает комнаты, в пансионе на глухой улочке.

- Но как же, Дик, мы ведь собирались в гости к твоему дяде.

Бонсер расплывается в улыбке. - Планы переменились, Пупсик. Задержимся на несколько деньков здесь, ради воздуха. Это тебе будет полезно, - он треплет ее по щечке, - перемена климата. - Он сажает ее на колени и поет: "Плыви, утя, к бережку, мы тебя зажарим". И опыт уже научил ее не портить день бестактными расспросами.

Вечер проходит чудесно, а утром он ведет ее на променад дышать - так он сказал - озоном.

Стоит сентябрь. Солнце греет щеку, а ветер прохладный. В небе ни облачка, море отражает его бледную синеву миллионами синих искр, и почему-то кажется, что они удивительно под стать шуму волн, шаловливо плещущих о железные опоры мола.

Табита слегка опьянела от ощущений, которыми дарят ее море, небо, рука Бонсера, заботливо поддерживающая ее. Она думает: "Как здесь хорошо! В морском воздухе действительно что-то есть. Вот и аппетит у меня появился. Каким пылким был Дик вчера вечером, как он меня обожает - правда, он перед тем выпил много виски".

Ей приятно, что эта догадка ее не смутила, а только помогла осознать, какой умудренной женщиной она стала. Это тоже ее воодушевляет. Между воздухом, морем и ею самой возникает какая-то общность, какая-то радостная гармония, от которой замирает сердце.

Бонсер тоже в отличном настроении, но у него это проявляется так же бурно, как накануне. Он выпячивает грудь, на ходу весь пружинит. Прижимает к себе локтем руку Табиты. - А знаешь. Пупс, здорово это у нас получилось. Как говорится, чистая работа.

Мужья, как успела обнаружить Табита, любят, когда ими восхищаются. Она видит, что Дик ждет похвал, но что-то ей неясно. Она улыбается. - Да, Дик?

- Это я насчет вчерашней комбинации. Молодец у тебя муженек, а? Вчера там, а нынче здесь, и ваших нет.

- Ты про нашу поездку? Но я как раз хотела спросить...

Бонсер хохочет. - Ох, уж эта Пупси! Между прочим, у нас теперь новая фамилия. Мы - мистер и миссис Билтон.

- Новая фамилия? Но почему...

- Потому что тоже начинается на Б.

И вдруг Табита все понимает. - Мы сбежали от счета в гостинице?

- Заплатить-то мы по нему не могли, верно?

- А твой дядя, он, значит, нас не приглашал?

Бонсер хохочет громче прежнего. Он даже остановился, чтобы всласть посмеяться. - Ох, какая прелесть.

- Он вообще твой дядя или нет?

- И когда ты только поумнеешь, малышка? Да что с тобой? Все у нас хорошо. Я тебе про то и толкую.

Табита отпускает его руку. - Ты хочешь сказать, что все это жульничество?

Бонсер, посвистывая, сдвинул шляпу на затылок и сверлит взглядом крупную молодую женщину в толпе гуляющих.

- Хороша, ничего не скажешь. Фасад что надо. Весит фунтов сто, не меньше. Люблю таких.

- Раз ты жульничаешь, я должна с тобой расстаться.

- Сделай милость.

Табита, ошеломленная таким результатом своей угрозы - а вернее, ее безрезультатностью, - взрывается: - Какой ты гадкий! Я всегда это знала.

- Какая ты умная! Я это сразу заметил.

Она спешит в пансион и собирает свои вещи. Она думает: "Да, гадкий, гадкий", и от этого ей еще горше. Она чуть не плачет. Точно эти слова ранят ее больнее, чем Бонсера.

Вдруг появляется Бонсер, веселый, в шляпе набекрень. - Можешь и не уезжать, если не хочется. Я сам уеду.

- Снял бы хоть шляпу.

Он снимает шляпу, снова надевает ее, совсем уж лихо заломив набекрень. - Будь здорова, умница.

Он запихивает свою старательно сложенную ею одежду в саквояж и выбрасывает его из заднего окна прямо на клумбу. Потом спускается в сад и через заднюю калитку выходит в переулок, где дожидается кэб. Табита видит, как он открывает дверцу кэба. Внутри мелькнула полная женская рука, большое румяное лицо - та женщина с променада. Рука хватает саквояж. Бонсер влезает, захлопывает дверцу, и кэб отъезжает. Табита думает: "Он с ней, значит, сговорился. У него уже есть другая женщина". Но не чувствует ни удивления, ни горя. Столько разных чувств на нее нахлынуло, что осталась только пустота.

Через полчаса является хозяин пансиона и с ним полицейский. Хозяин рассыпается в извинениях, но из Лондона поступил запрос по поводу счета в гостинице. Где сейчас мистер Билтон и настоящая ли это его фамилия?

Услышав от Табиты, что их фамилия - Бонсер и где мистер Бонсер, она не знает, а денег у нее нет, хозяин забывает о вежливости. Он начинает грубить. Зато полицейский - сама любезность. Он просит прощения за беспокойство, однако же обшаривает ящики комода и открывает большой чемодан. В чемодане - старые кирпичи, завернутые в газету.

Табиту доставляют в полицию, допрашивают, хотят узнать, есть ли у нее родные. Она отвечает, что нет. Ее бросает в дрожь при одной мысли, что Гарри и Эдит будут осведомлены о ее безумствах. Но полицейский уже извлек из ее сумочки адрес Гарри. Припертая к стене, она признает, что доктор Баскет - ее родственник, попросту даже брат. Гарри, вызванный телеграммой, приезжает ближайшим поездом.

7

Табита ждет его в полицейском участке и терзается. "Ладно, в крайнем случае покончу с собой". Она боится взглянуть брату в лицо. Но Гарри держится спокойно, с достоинством, хотя на вид как будто постарел. Он ласково здоровается с ней и не задает вопросов. По счету в пансионе он заплатил, и, когда они наконец сели в поезд и едут домой, он спрашивает: "Ну, как ты себя чувствуешь?", и она понимает, что упреков не последует.

- Гарри, какая же я была дура. Но ты ведь понимаешь, тут не только моя вина.

- Бонсер оставил тебя в дурах, это я понимаю, не тебя первую. Но ты бы хоть написала, а то мы беспокоились. Три месяца ничего о тебе не знали.

- И правда, уже целых три месяца. - Табита поражена, как летит время и какая же она эгоистка! - Но я честное слово собиралась написать, как только мы поженимся.

- Так вы не женаты?

- Нет, он все откладывал.

- И на том спасибо.

Просто не верится - это говорит Гарри, такой порядочный человек. Мир уже не кажется ей темницей. Выходит, ее история не так исключительна, не так ужасна, как она думала? Она целует Гарри и говорит: - Какой ты добрый, Гарри! Но скажи, неужели это тебя даже не удивило... то, что со иной случилось?

- Недаром же я домашний врач. - На ее благодарный взгляд он отвечает умудренной улыбкой. Он сам чувствует, какой он терпеливый и умный.

А Табита уже радуется, что едет домой. Она уже слышит голоса знакомых с детства комнат: "Здесь все правда, здесь ты в безопасности".

Поэтому ей странно, что в прихожей ее встречает лаем неизвестная собака, которая, как выясняется, живет здесь уже давно. В комнате у нее стоит швейная машина, гладильная доска и огромная новая корзина с выстиранным бельем. А ящики комода набиты детским приданым. Эдит, оказывается, ждет ребенка, к ним приехала ее сестра Клара, и ее поместили в маленькой бельевой, так что утюги и корзины пришлось перенести к Табите.

Эта Клара - невзрачная, тихая, похожая на Эдит, но некрасивая, уже утвердившаяся в жизни на роли семейной рабыни, которую призывают в экстренных случаях, но никогда не благодарят, скучнейшее создание, презираемое всеми вплоть до горничных, - даже она здесь сейчас более у места, чем Табита. Она остается в тени, но она знает, где что лежит, она вросла в новый распорядок, в новый быт дома. Весь день она нянчится с Эдит. А Эдит изменилась до неузнаваемости. У нее не только фигура стала другая, но и лицо, и вся повадка. Нос точно вытянулся, щеки пожелтели. Она стала меньше следить за собой. И легкий характер, прежде бывший лучшим ее украшением, куда-то испарился. Если Гарри выражает недовольство, что обед запоздал, она огрызается. Видимо, считает, что беременность дает ей право и лениться, и транжирить больше прежнего, и даже грубить.

Зато с Табитой она стала куда откровеннее. Отделавшись от Клары "Ступай себе, Кларри, ты нам не нужна", - она принимается с поражающим цинизмом рассуждать о мужчинах, о том, как неинтересно с Гарри в постели. "Он всегда молчит, только тискает меня. Ему бы священником быть".

К Гарри она снисходит с новых высот, и Табите это противно. Не ценит она расположения Эдит. Оно только усиливает ее впечатление, что родной дом стал меньше и неуютнее, что в нем стало нечем дышать. Это еще укрепляет ее решимость вырваться отсюда в самостоятельную жизнь.

8

И всю эту зиму она трудится, как никогда. Она встает пораньше и садится за рояль в холодной комнате, с красным носом, накинув на плечи шаль, и по сто раз повторяет упражнения для левой руки. Как она их ненавидит, эти упражнения для левой руки, но именно поэтому повторяет их снова и снова. Так она карает себя за свое безумство.