Кэри Джойс

Овца

Джойс Кэри

Овца

Пер. - Е.Суриц.

Томлин, придя из сада, устраивается возле камина с трубкой и газетой. Вокруг - милые мелочи, доступные старому холостяку, который живет на трудовые сбережения и умеет радоваться жизни, главным образом ограничивая свои потребности. Он заботится о своем здоровье и на пищеваренье не жалуется, в шестьдесят пять лет может есть что угодно. Правда, он не балуется такими штуками, как крабы, грибы и хитрые соленья, потому что он их хоть и любит, но зачем рисковать. Ему пока еще не надоел его приятный досуг.

Он раскрывает "Таймс" и готовится к главному ежедневному удовольствию. Он никогда не читает "Таймс" до вечера, чтобы весь день смаковать эту прекрасную минуту.

Но вот звонит телефон. Как у всех старых холостяков, аппарат у него под рукой. Он снимает трубку и слышит хриплый голос:

- Уилли, это Питер.

- Кто?

- Питер. Ну, Питер. Питера, что ли, забыл!

- Питер?

- Ну да, Питер, Питер! Пирог, инжир, телефон, еда, ремонт. Пи-итер. Ладно, старик, слушай, ты можешь меня выручить. И кроме тебя, больше некому.

- Простите... Но вы уверены, что не ошиблись номером?

- Я? Ошибся? Ты-то - Уилли или кто? Уилли Томлин. Да ну тебя, старик. Питер говорит, Питер Блю, Сомму помнишь? Нас еще с тобой в один день ранило. Я небось твой самый старый друг.

Томлин вспоминает события сорокалетней давности, шестнадцатый год, фронт, вспоминает наконец и Питера Блю, правда без особого восторга. Из глубин памяти встает образ младшего лейтенанта с пышной шевелюрой, дикого хвастуна, трепача и враля. Его послушать, так он переплюнет в науке любого очкарика, сходу возьмет любую бабу. Братья же офицеры его недолюбливают за вымогательство, бахвальство, вранье, надувательство и уменье ускользнуть от всякой работы.

Ранило их в один день, что верно, то верно. Он прекрасно помнит фронтовой госпиталь, где они лежали в одной палате. Блю красуется живописной повязкой на едва поцарапанной руке, Томлин адски страдает от двух пробоин в желудке. Блю мигом пленяет сестер и нянечек, те надрывают животы от его рассказов. Особенно про крошку Уилли на войне. Крошка Уилли - это в данном случае Томлин. Томлин из самолюбия тоже смеется над побасенками Блю. Смеяться для него мука. И когда он смеется, Питер Блю блеет и говорит: "Послушайте-ка нашу старую овцу".

Блю прекрасно знает, что Томлин не выносит слова "овца". Оно преследует его еще с детства, когда им помыкали братья и сестры, в военной игре вечно уделяли ему роль бура и роль лошади в бое быков. Вечно он ходил с подбитым глазом, и синяки его дома сделались притчей во языцех.

Мама говорила: "Бедненький Уилли, он такой добрый". Сам Уилли совершенно не согласен с ее мнением. Он просто удручен своей участью. Он бы с удовольствием стал беспощадным гусаром, разящим врага саблей направо и налево, жестоким, холодным матадором, свирепым быком. Просто не судьба.

Но чтобы этот нецензурный тип Блю, проходимец, каких мало, навешивал на него тот же ярлык!

Это обидно и несправедливо. И почему Блю это сходит с рук, все ему сходит с рук?.. Может, довольно?

Но когда оба выходят из госпиталя, Блю отсылают в тыл. Полковник, ограниченный старый служака, решает, что ему лучше быть подальше от линии фронта, что, несмотря на браваду и нож для рукопашной, ему чужд наступательный дух и как-то ему не идет водить людей в атаку. Действительно, многие замечали, что перед пулями Блю почему-то тушуется.

Томлин, с другой стороны, возвращается в окопы, как только может стоять на ногах. Он не такой уж сорвиголова, но солдаты за ним готовы в огонь и в воду. Потом до конца войны его еще два раза ранило.

Еще отчетливей он вспоминает встречу намного позже, с красномордым малым лет тридцати, который навещает его в Хаммерсмите. Томлин живет с овдовевшей матерью в родительском доме - довольно жалкой стандартной постройке в захудалом квартале. Но и то с каким трудом он его отстоял. У матери он единственная опора. Отец, священник в том же приходе, умер рано, пятидесяти двух лет, от туберкулеза и переутомления, и оставил одни долги, да и те мелкие до слез.

Старшие братья и сестры, все люди семейные, процветают и ужасно огорчаются, что из-за собственных расходов не в состоянии помогать матери. Хорошо ему, говорят они, он холостой и не знает, каково это - сочетать службу с современными домашними запросами.

Томлину жаль, что они такие скупые - жениться ему, конечно, не обязательно, просто обидно, когда даже возможности нет. Но в этой обиде его зато тем больше утешает, что у него милый домик и содержится в такой чистоте.

Правда, ему скучно, и он рад, когда к нему заявляется Блю. Противный осадок военного времени давно исчез, и вообще приятно повидать старинного товарища, да еще в изумительной форме. Блю правит роскошным сверкающим лимузином, с ним три хорошенькие девушки в летних платьицах по последней моде. Блю в белых брюках и соломенной шляпе с красной ленточкой знаменитого гребного клуба. Субботний вечер, вся компания направляется в Хенли, на состязания. Правда, сам Блю вряд ли сможет грести. В зубах у него сигара, и от него сильно веет спиртным.

Миссис Томлин, маленькая, застенчивая пожилая дама, тоже вышла к дверям, она хочет поглядеть на дорогого гостя, друга своего мальчика. Она подозревает, что у сына несладкая жизнь, что он жертвует собой, даже слишком.

Блю знакомится:

- Майор Блю. Привет, миссис Томлин. - Но тут же отворачивается и трясет Томлину руку. - Ух ты! - кричит он. - Уилли, друг, ну ни черта не изменился! Вот здорово, что я тебя отыскал! Помню, ты где-то тут, а уж дальше молочник подсказал. Знаю, кого спрашивать! Ты ведь всегда на молоко налегал. Как? - Он гогочет и стукает Томлина по плечу.

Томлин конфузится. При чем тут молоко? Потом вспоминает свою диету в госпитале, и ему неудобно из-за собственного конфуза. Он ужасно краснеет.

Три леди с восторгом выглядывают из машины, прыскают и визжат:

- Ой, Пит, ну ты даешь!

Томлин замечает, что леди эти сильно размалеваны и, кажется, вообще никакие они не леди, а Блю, кажется, распускает перед ними хвост за его счет. Но тут же он думает: "Неудобно, все-таки фронтовой товарищ" - и говорит:

- Заходите, пожалуйста, все заходите, может, чем-нибудь угоститесь...

- Молочком, - воркует одна девица, и все три изнемогают от смеха.

- Спасибо, старик, - говорит Блю. - Я б с удовольствием. Но мы и так, понимаешь, опаздываем. С самого начала, понимаешь, не везет, то с фараоном на перекрестке полаялись, а теперь вдруг спохватился - на пианино бумажник забыл. Может, подбросил бы деньжат под чек...

Девицы затихают и как зачарованные ждут, что же дальше; так зрители следят за фокусником, который сейчас извлечет золотые часы из уха сельского лоботряса. Томлина тяготит уже не только хамство Блю, но само его присутствие. Ему не только противно, но и неловко. Так читает человек о подброшенной бомбе и вдруг сообразит, до чего же много на свете низкой подлости и до чего легко ей все сходит с рук, и становится человеку неловко. Он видит, что Блю решительно наплевать и на него, и на его мать, а ей тоже неловко, что она мнется в дверях и не знает, уходить или оставаться. Кстати, ему странно, когда это Блю успел заделаться майором, демобилизовался он лейтенантом. И еще странно Томлину, как это Блю попал в "Леандр" - он, между прочим, кажется, и весло-то держать не умел.

И Томлин рад отдать пять фунтов под чек, только бы поскорей отделаться от майора Блю. Он почтя не удивляется, когда получает этот чек обратно из своего банка с отметкой "не опл.".

Но теперь, после стольких лет, узнав старинного друга, он совершенно не намерен ему потакать. Весьма холодно он отвечает:

- Да, припоминаю - и тебя и твой чек на пять фунтов.

- А как же, старик. Чека не помню, но мне для друга вообще никогда ничего не жалко - для настоящего друга. Значит, слушай, старик. Я к тебе насчет Флори - я дико за нее беспокоюсь.

- Флори?

- Ну, дочка моя, Флори, моя единственная дочь. Единственный ребенок. Да ты что? Ты ж в ней души не чаял. Не помнишь, что ли, как она у тебя на коленях сидела, когда молитвы читала?

- Нет, увы, запамятовал. Я даже не знал, что ты женат.

- Женат? Кто сказал женат? Все намеки какие-то. Чек еще какой-то. Причем тут этот чек? - Блю вдруг лезет в бутылку. Да, Томлин вспоминает: когда его уличали во лжи, припирали к стенке, он всегда ужасно негодовал.

Томлин говорит:

- Никаких намеков. Просто раз ты говоришь - дочь, то, естественно...

- То-то и оно, старик. - Блю решил простить ему обиду. - У бедной девочки, кроме меня, никого, так что, сам понимаешь, тут у отца двойная ответственность. И ей-богу, я для нее ничего не жалел. Но у человека ведь и работа, я не могу только при ней состоять, ну и - в общем, Уилли, удрала она. Прямо сегодня. С одним малым, тут по соседству. Жулик и ничтожество. Но я выведал, куда они едут. В Лондон. Будут на Пэддингтонском вокзале в девять тридцать. Если ты выезжаешь сразу, ты успеваешь их перехватить. У тебя еще сорок минут.

- Извини меня, Блю, но я твою Флори никогда не видел...

- Минуточку, старик. Семнадцатилетний ребенок попался в лапы к подонку, ничтожеству. Известный двоеженец. Срок за такие штуки схлопотал, под именем Кэффи. Низкий негодяй, пробы негде ставить, алкоголик, долгов не отдает. Она с ним погибнет, просто погибнет. Сам подумай - совсем девочка, наивная, как слепой котенок. И тебе-то надо заскочить на вокзал, и все дела, сказать: Флори, мол, папа в отчаянии, он приедет ночным поездом, он просит только его дождаться. Всего пару часов подождать. Ради папы. Это ж никого ни к чему не обязывает. Попроси просто. Ну, скажет "нет", значит, ничего не попишешь. Не знаю, как я это переживу, но ничего не попишешь. И не скажет она "нет", старик. Уж будьте уверены. Она добрая девочка, любит своего папу, как мать родную не любят. Если б ее эта сволочь не обработала, она б никогда на такое не пошла. Она меня подождет, а тебе потом будет благодарна, старик, до конца своих дней будет тебе благодарна. Ты ее сразу узнаешь. Хорошенькая такая, волосики светлые, голубые глазки. Выглядит моложе своих лет - совсем ребенок. Да, и она, значит, в длинном зеленом пальто и в зеленой шляпке. А он - не знаю он в чем, но такой хмырь, черные усы, и - слушай, старик, - если он хоть слово вякнет, ты сразу зови полицию. Он моментально слиняет.

Томлину вовсе не хочется с ним спорить. Он говорит:

- Прости, сейчас поздно, на поезд мне уже не поспеть. Машины у меня нет, а место у нас глухое, такси я вряд ли поймаю.

- Нет машины, нет такси - да что ты порешь? Соображаешь ты или нет, что, кроме тебя, никто на свете не может для меня это сделать - спасти бедного ребенка от мук и позора? Господи, Уилли, если ты наплюешь мне в душу, я тогда - все, я просто горло себе перережу. Зачем тогда вообще жить - слава богу, и так хлебнул горя, будь здоров, но я верил в дружбу, думал: "Фу ты ну ты, одни сволочи кругом, но два благородных существа есть среди всей этой швали - Флори да Уилли Томлин". Выходит, я ошибся. А, да ну тебя, чего тут толковать. - И он швыряет трубку.

Томлин откидывается на спинку кресла, думает: "Этого еще не хватало. Какая-то фантастика". Он раскуривает трубку, снова открывает "Таймс" и пробует восстановить прерванное блаженство.

Но оно ушло безвозвратно. Нервы не выдержали. Он ужасно огорчился. Девяносто процентов всей речи Блю можно списать на фиглярство, но на десять-то процентов тот в самом деле удручен. Наверное, он привязан к этой своей дочери, сердце есть ведь и у проходимцев. В ушах его еще стоит крик "зачем тогда вообще жить". Ах, как гадко. Его все больше смущает собственная бесчувственность. Тут ближний в последней крайности, а он не находит ничего лучшего, как попрекнуть его липовым чеком тридцатилетней давности.

Он даже сам себе удивляется. Как можно дойти до такой мелочности, так очерстветь?

Если б он знал адрес Блю! Он бы позвонил ему, предложил свои услуги. Такси сейчас, безусловно, не найти, на вокзал он не успеет. Но хоть бы сочувствие выразить. Хоть что-то сделать для очистки совести.

Через десять минут звонит телефон, и рука Томлина сама тянется к аппарату. Снова голос старого друга:

- Алло, это Уилли? Слушаешь? Я тебе частника нашел, сейчас за тобой заскочит. Уж он не подведет. Гонит, как ас. Закутайся получше, старик. Я помню твой вечный насморк. И, слушай, как только увидишь этого Кэффи, назови меня, и он дунет от тебя, как наскипидаренный. Скажешь: "Я друг полковника Блю..."

- Полковника? - удивляется Томлин, но тут же пугается, что обидел Блю, - да-да, значит, я еду.

Ему полегчало. На душе покой. Он чувствует себя как герой-солдат, штурмующий высоту.

Но еще до прихода машины он снова прикидывает все трудности предприятия. Нет, пожалуй, это пострашней немецких пулеметов.

Глубоко вздохнув, он надевает самое теплое пальто. В конце концов, операция займет не больше часа, и зато он будет крепче спать, выполнив свой долг.

Пять минут спустя его уже везет на вокзал в допотопной колымаге какой-то бандит с прилипшей к губе сигаретой, дверца дребезжит, воняет бензином, гуляет сквозняк, и Томлину, действительно подверженному, правда, не насморкам, а приступам люмбаго, непонятно, откуда старинный друг откопал столь неудачное средство передвижения.

У вокзала бандит вылезает из машины и говорит:

- Вы за мисс Блю?

- Я? Ах, да-да. А вы ее знаете?

- С детства. И папашу. Возил его. На дерби с ним пять лет ездил любителем: на скачках чтоб выиграть крупно, иной раз надо быстро слинять. Слишком даже. У меня лично аж нутро не выдерживает. Закурить найдется?

Томлин подносит ему сигарету, тот задумчиво закуривает, сутулится и говорит:

- Рисковый мужик, это точно.

За те пять минут, что они ждут поезда, который опаздывает, он лишь однажды прерывает молчание громким своеобразным смехом, похожим одинаково и на всхрап, и на карканье, и стреляет сигаретным бычком через платформу на рельсы.

Томлин предлагает ему еще сигарету; легонько взмахнув указательным пальцем, вроде приветствия, тот сует всю пачку в карман.

Поезд подходит. Бандит заграждает выход. Томлин скромно витает вдали в безумной надежде - он сам сознает ее несбыточность - затеряться в толпе и бежать в родной пригород подземкой. Но никакой толпы нет. Из длинного состава выходит всего человек тридцать-сорок, и Томлин видит, как бандит догоняет спешащую по платформе парочку.

Девушка виснет на руке у мужчины; он тащит коричневый чемоданище. Она здоровенная, нос картошкой, красные щеки, маленькие зеленые глазки. На вид ей лет тридцать. Он - явный уголовник, багровая рожа, черные усы.

Не видя иной возможности, Томлин устремляется к девушке и говорит учтиво:

- Простите, пожалуйста, мисс Блю, не так ли? Мне звонил ваш отец.

За нее отвечает спутник:

- Откуда ты такой взялся?

- Полковник Блю звонил мне и просил встретить его дочь.

- Я говорю, ты-то сам откуда взялся? Какое право имеешь за полковника Блю распоряжаться?

- Я друг полковника Блю, и он попросил меня переговорить с его дочерью. Моя фамилия Томлин.

Тут уж сама девица отвечает:

- В жизни не слышала.

Спутник, кажется, намеревается отпихнуть Томлина:

- Пропусти-ка, слышь.

Томлин до ответа не снисходит и вновь обращается к девице:

- Ваш отец просил меня сказать вам, что сегодня же он будет в Лондоне и завтра утром встретится с вами. Он заклинает вас не делать до тех пор непоправимого шага.

- Враки! - взвизгивает девица. - Непоправимого шага! Еще чего! Будет папаша так выражаться! Отстаньте от меня! Знаю я вашего брата, лишь бы к честным девушкам по вокзалам приставать!

Мужчина же наступает на Томлина и цедит сквозь зубы:

- Отстанешь ты или нет?

Томлин, во избежание осложнений, с ним не связывается и вновь адресуется к девице:

- Вы, вероятно, слышали обо мне. Припомните. Уилли Томлин. Я друг вашего отца - старинный друг.

Кэффи отбрасывает Томлина на метр:

- Ты чего задумал, липучка старая? Врезать тебе, что ли?

Томлин, которого все больше раздражает мысль, что Блю впутал его в эту нелепую историю, видимо не найдя второго такого дурака, отпихивает нахала и говорит:

- Ну-ну, без глупостей.

- Глупостей? Это мы еще посмотрим, кто у нас глупый!

- Полагаю, нам лучше обойтись без полиции.

- Полиции! - вопит тот. - При чем тут полиция? - И он изо всей силы наступает каблуком Томлину на ногу.

Томлин выходит из себя, вдруг и окончательно. Возмущенная душа его жаждет ответа - почему, в конце концов, подлецы и проходимцы морочат ему голову и делают из него посмешище только за то, что он приличный человек. Срывающимся голосом он кричит: