- Нравится?-спросил он.

- Очень. Никогда не видал такого.

Человек рассмеялся.

- Это уж точно. Такого больше нет. Я переделал его прямо здесь. Основательно усилил его, теперь он вытерпит все, что может с ним сделать летчик. Теперь это одна из лучших машин для высшего пилотажа... Постойте...Он пристально посмотрел на Пруэтта.-А вы не сынок ли Боба Пруэтта?

Пруэтт и Эд Лайонз пожали друг другу руки.

- Твой старик говорил мне, что ты летчик что надо,-сказал Лайонз.

- Ну, тут, я думаю, он немного перехватил,-ответил Пруэтт.- Кое-что я делать умею, но лично мне кажется, что я еще стою на пороге. Правда, одно говорит в мою пользу,-добавил он, улыбаясь,-военно-воздушные силы доверяют мне своих железных птичек.

Они сидели в кабинете у Лайонза и пили кофе. Пруэтт рассказывал о своей летной службе. Вдруг Лайонз встал.

- Хочешь полетать со мной на "Стирмане"? Посмотрим, как ты с ним управишься.

- Вы еще спрашиваете, хочу ли я полетать на таком самолете? Второй раз вам просить меня не придется.. Пошли!

Пруэтт знал, что полетит с настоящим ветераном авиации. Отец рассказывал о прошлом Лайонза, который облетел чуть ли не весь свет в поисках приключений. Никто не знал, сколько часов Лайонз провел в воздухе, да и сам летчик не обременял себя такими подсчетами. Летать он умел на всем, что только может оторваться от земли.

В тысяча девятьсот тридцать седьмом году он летал на русских пикирующих бомбардировщиках "Катюшах" в Испании и до смерти пугал своих хвостовых стрелков, опускаясь ниже верхушек деревьев, с ревом проносясь по узким горным ущельям, летя с вертикальным креном, потому что ущелья были уже размаха крыльев машины. Наземные цели он атаковал почти в упор, словно хотел обезглавить вражеских солдат сверкающими винтами.

На "Катюше" были четыре мощные носовые пушки, и Лайонз только ухмылялся, когда на него наскакивали вражеские истребители. "Катюша", конечно, была тяжелее и медлительнее истребителей, но Лайонз знал, что противник, рассчитывая на это, теряет бдительность. Это тоже стало его оружием. А, кроме того, Лайонз был одним из великих мастеров высшего пилотажа. Когда истребители, ревя, настигали его, он переводил свою "Катюшу" в крутое, но слегка искривленное пике, позволявшее ему совершать бешеный скользящий разворот навстречу врагу за пределом дальнобойности его пушек. Играя рулевыми педалями, Лайонз кидал нос самолета из стороны в сторону. Носовые пушки работали, как пила, да и хвостовому стрелку при этом удавалось куснуть противника. Вражеские пилоты шарахались от этого демона.

До отъезда из Испании Лайонз сбил огнем носовых пушек три истребителя. Его хвостовой стрелок поджег еще два. Мало того, Лайонз иногда действовал на "Катюше", как на истребителе, врезаясь на полной скорости в строй бомбардировщиков противника. Он уничтожил четыре двухмоторных бомбардировщика, развалившихся в воздухе на куски.

И все это происходило в тысяча девятьсот тридцать седьмом году, когда Пруэтт еще только мечтал о небе...

Пруэтт был не просто хорошим летчиком. Перед Лайонзом он прибеднялся, но на самом деле летную школу окончил первым среди своих сокурсников. У него были все качества летчика. Кстати, и полеты на "Стирмане" не были для него в новинку - в начальный период обучения в училище ему приходилось подниматься на машине этой марки. Правда, она совсем не походила на этот самолет, усовершенствованный Лайонзом. Пруэтт сразу же обратил внимание на необычайную чувствительность машины и мощность ее мотора.

Пока Лайонз, оторвавшись от взлетной полосы, набирал высоту, Пруэтт поправил кожаный шлем и очки и включил переговорное устройство. Когда самолет был в двух тысячах метров над южным берегом острова, Лайонз передал управление Пруэтту.

- Делай что хочешь,- сказал он.- И не беспокойся о перегрузках. Он все выдержит. Давай.- Он поднял руки над обтекателем.-Машина в твоем распоряжении.

Пруэтт блаженствовал. Он проделал все: медленные двойные повороты и "бочки", иммельманы, падение листом, боевые развороты, быстрые "бочки", затем плоский штопор, восьмерки, мертвые петли - все, что можно было вычитать в наставлении по высшему пилотажу. Все фигуры он выполнил с такой точностью, которая удовлетворила бы самого взыскательного инструктора.

- Неплохо, неплохо,-заметил Лайонз, беря управление на себя.

- Что значит "неплохо"? - раздраженно откликнулся Пруэтт.- Во время какого финта я выпустил мяч?

Замечание Лайонза задело его. Черт побери, он же совершенно правильно выполнил на этом "Стирмане" все маневры!

- Гонять мяч может всякий, друг мой,-спокойно сказал Лайонз.-Любой может это делать. Это дело практики, и только.

- Ну, знаете, я не хочу, чтобы вы считали меня наглецом, тем более что вы друг моего старика,-сказал, усмехнувшись, Пруэтт,- но если уж я такой увалень, почему бы вам не показать мне, как надо летать?

Из задней кабины не донеслось ни звука. Пруэтт не вытерпел и громко рассмеялся. В конце концов, после всех фигур, которые он выполнил, устанет любой человек, а Лайонз все-таки староват. Но Лайонз задел его за живое, и Пруэтт уже не мог удержаться, чтобы не сказать колкости.

- Давай, старик,-крикнул он,-покажи класс!

Лайонз опять не ответил. Пруэтт тотчас же пожалел о своих словах-они были недобрые, а Лайонз оказал ему любезность, пригласив его на свой "Стирман". Он хотел было извиниться.

Но так и не сказал ни слова. Не мог.

Мир словно бы взорвался и исчез - небо, солнце, вода, земля стремительно слились в сплошное смутное мелькание. Пруэтт не понял даже, что сделал Лайонз, но "Стирман" в одно мгновенье превратился в живое существо. Пруэтт едва успел прошептать: "Господи!", а руки Лайонза, его ноги, все существо его стали как бы продолжением сверкающего биплана, они слились с машиной в единое целое.

Самолет натужно ревел, молниеносно выполняя фигуры высшего пилотажа. Лайонз не проделывал одну фигуру за другой; нет, это было одно непрерывное движение - ни одной секунды паузы, промедления, только стремительное кружение солнца, голубой воды, зеленой земли да непрерывная смена бешеных нагрузок на тело.

Исполнение фигур было просто невообразимым, особенно "бочки". Провалившись к земле, "Стирман" взмывал и шел на петлю, и только ветер свистел в расчалках. В мертвой точке он замирал, словно купаясь в солнечном свете, овевая себя прохладным воздухом. Застыв вверх колесами, он парил с полным пренебрежением ко всему, что лежало далеко внизу, а затем ручка управления шевельнулась, педали затанцевали и Пруэтт сообразил, что Лайонз проделал-подумать только, в мертвой точке петли!-одну за другой три великолепные "бочки". "Стирман" едва вышел из третьей "бочки", как ручка уже снова пошла назад, и самолет со свистом понесся к земле в искривленном перевернутом пике.

Потом земля вернулась на свое место, мотор уже не взревывал, а гудел привычно и ровно. Пруэтт, наконец, перевел дух. Он никогда, никогда не представлял себе, что можно так летать. Господи, да ведь... да ведь по сравнению с таким мастером, как Лайонз, он, Пруэтт, всего лишь неуклюжий новичок, который едва научился отрываться от земли!

А он-то назвал Лайонза "стариком" и осмелился потребовать, чтобы тот показал ему, жалкому хвастуну, как летать!

Сверкающие плоскости слегка накренились влево, самолет начал вираж. Повинуясь Лайонзу, он входил во все более крутой вираж, пока плоскости не стали почти вертикально. Все круче и круче разворачивался ловкий самолет, словно цепляясь за воздух. Пруэтт взглянул вниз и увидел желто-зеленые полосы маленького аэродрома. Он...

Все мышцы внезапно напряглись. "Стирман" начал дрожать, подергиваться, словно что-то слегка похлопывало его по плоскостям и фюзеляжу. Вибрация становилась все сильнее. Лайонз терял скорость, вираж становился все круче, а он даже не заметил, чтб происходит. Пруэтт хотел было крикнуть, предупредить-ведь в любой момент с верхних плоскостей мог сорваться поток и тогда.

Слишком поздно! "Стирман" больше не слушался летчика. Коварным дергающимся движением биплан рванулся вверх и перевернулся через крыло. Нырнув носом, "Стирман" вошел в штопор. Земля завертелась в какомто пьяном вихре.

Лайонз и пальцем не шевельнул, чтобы вывести самолет из штопора...

Крутящаяся земля неслась им навстречу. Для спасения оставались считанные секунды. Пруэтт судорожно схватился за ручку, но та вдруг сама сдвинулась с места. Он почувствовал резкий удар руля, и в этот момент ручка рванулась вперед. С точностью механизма "Стирман" вышел из штопора и перешел в планирование.

Пруэтт не верил своим глазам. Конец посадочной полосы скользнул под крылья, и "Стирман", нежно, почти радостно вздохнув, коснулся колесами травы и с шелестом покатил по земле.

- Эй, Кипяток!

Пруэтт не ответил. Он все еще был слишком ошеломлен этим штопором, головокружительным верчением земли, собственным испугом и невообразимым мастерством Лайонза.

- Эй ты, там! Жив еще?

Ручка неистово замоталась из стороны в сторону, колотя Пруэтта по коленям. Он ухватился за нее и остановил.

- Ладно, ладно. Хорошо, что ты меня страховал, ас, - язвил Лайонз. - Как считаешь, тебе хватит авиационного опыта, чтобы зарулить на этой штуке к ангару?

Пруэтт молчал. Вместо ответа он подал рукоятку дросселя вперед, и самолет, виляя, покатил к заправочной яме. Пруэтт закрепил тормоза и перекрыл подачу горючего. Мотор почихал и заглох. Пруэтт выключил все тумблеры, стащил с себя шлем и медленно выбрался из кабины.

Лайонз ждал его, подбоченясь и склонив голову набок. Смущенный Пруэтт подошел к нему.

Лайонз ткнул толстым пальцем ему в грудь.

- Ну-с, мой юный Рихтгофен, сейчас ты угостишь меня самым большим бифштексом, какой только найдется на этом острове. Договорились?

Пруэтт с готовностью кивнул. Лайонз оглушительно захохотал и повернулся на каблуке. Пруэтт побрел следом в его кабинет.

В тот же вечер, за бифштексами и большой бутылкой вина, они разговаривали о летном мастерстве. Пруэтта поразило собственное невежество. А ведь он налетал более тысячи часов, он был и авиационным инженером с магистерской степенью, и летчиком-истребителем... Пруэтт с благодарностью отметил, что Лайонз всего этого не отметал, хотя и не придавал его опыту большого значения.

Для пущей выразительности Лайонз стукнул по столу кулаком.

- Дик, ты хороший летчик. Настоящий.

Когда Пруэтт удивленно поднял голову, он улыбнулся ему.

- Не очень расстраивайся из-за этого крещенья,- пояснил Лайонз.- Не ты первый, не ты последний. Но над тобой стоит поработать. У тебя отличный расчет, ты понимаешь, что такое точность, а потом у тебя есть главное-слияние с самолетом.

Пруэтт слушал.

- Продолжайте, Эд.

- Но у тебя есть недостатки. Да, недостатки. Тебе мешает вся эта инженерная премудрость.

- Как это так?

Пруэтт недоумевал: как могут технические знания мешать летному мастерству?

- О, это не мешает тебе отлично летать. Не бойся, ты порадовал бы любого инструктора. Ты летаешь точнехонько по наставлению. И в этом твоя беда, Дик. Летать по книжке хорошее дело, пока не начинаешь учиться летать по-настоящему. Я-то знаю, чему тебя учили. "Самолет-это механическое устройство, неизменно действующее в соответствии с законами механики". Ну и что, мальчуган? Это было известно еще братьям Райт. Но-и это очень важное "но" - надо наконец достичь такого уровня, когда ты уже не думаешь об этих вещах. Я не говорю, что о них следует забыть; это глупо и в кояцс концов будет стоить тебе жизни. Надо сделать так, чтобы вся наука, которую вбили тебе в башку, стала твоей второй натурой. Мало толку летать со счетной линейкой в руках. Возможно, так ты добьешься отличной точности, но дальше книжки никогда не пойдешь. И станешь замечательным, превосходным "правильным" летчиком.

- Ну и что? - заартачился Пруэтт.- Что плохого, если я буду стараться достичь совершенства? Черт побери, Эд, ведь учебники пишут именно такие, как вы. Если учебники ни к черту не годятся, чего ради мы их зубрим?

- А кто сказал, что учебники не годятся?

- Да вы же, только что,-удивленно сказал Пруэтт. Лайонз осушил бокал и протянул его Пруэтту, чтобы тот налил еще.

- Учен ты больно, сынок, и слушаешь не очень внимательно. Я сказал, что учебники-хорошее дело, но до поры до времени. А потом наступает момент, когда надо переходить в следующий класс.

- В какой еще класс?

- Учебники со всем, что в них написано, должны стать твоей второй натурой, как я уже говорил. Об этом не думаешь; это становится как бы... ну, скажем, таким же естественным, как ходьба. Ты же не думаешь о сохранении равновесия, когда ходишь; ты просто идешь, и все. Но всякий ребенок должен научиться ходить. Верно?

Пруэтт молча кивнул.

- Вот и хорошо! Значит, ты уже начинаешь соображать. А затем уже до конца своей жизни ребенок- мальчик-мужчина больше не думает о сохранении равновесия, когда ходит или бегает. Даже в болезненном состоянии, когда голова закружится, например. Он не старается сохранить равновесие. Это становится рефлексом, инстинктом. Вот чем для тебя должен стать полет, если ты хочешь чего-то добиться, а не просто по-ученически водить самолеты.

Он помахал зажатым в руке бокалом перед носом Пруэтта, тот вылил из бутылки остатки вина и сделал знак официанту принести еще.

- Что ж, я рад, что хоть в отношении доброго вина ты проявляешь здоровый инстинкт,-сказал Лайонз.- Вот мы говорили об учебниках, и ты понес чепуху о ветеранах, которые их написали. Тут-то ты и ошибаешься, Кипяток.

Пруэтт поморщился.

- Твоя ошибка в том, что ты принимаешь учебник за конечную истину. А он и рядом не лежал с этой истиной и никогда не станет ею. Потому-то мы все переписываем их, меняем, дополняем. Ведь до сих пор превосходные летчики, налетавшие по двадцать тысяч часов, гибнут и гибнут, и учебники ни в чем не могут им помочь. Учебники, мой юный друг, они дают общее направление. И то лишь до определенной точки, - а уж дальше ищи дорогу сам. И твоей партой становится кабина самолета.

Он поднял кверху палец, и Пруэтт задрал голову.

- Вот-вот, правильно, - ласково сказал Лайонз. - Там, только там настоящая школа.

Потом они поехали на аэродром, где Пруэтт оставил свою машину. Он уже было захлопнул дверцу, когда Лайонз поманил его.

- Сколько тебе еще осталось до явки на службу? спросил он.

- Примерно шесть-семь недель, - ответил Пруэтт.

- Времени маловато, но можно попытаться кое-что сделать до твоего возвращения к этим железным уродам, на которых вы там летаете.

Лайонз задумался; Пруэтт молча ждал, что он скажет. Наконец Лайонз посмотрел на него в упор.

- Приезжай-ка завтра утром,-сказал он.-Будь здесь в шесть... ровно.

Пруэтт не успел раскрыть рта, как машина Лайонза с ревом унеслась.

"Долгий же был сегодня день,- размышлял он по дороге домой.-"Кипяток" Пруэтт. Да, Лайонз яснее ясного дал понять, что я еще совсем молокосос. Черт побери, умеет же летать этот старик!"

На другое утро он был на аэродроме в половине шестого, Еще до приезда Лайонза Пруэтт вывел "Стирман" из ангара. Он промыл отстойник и тщательно осмотрел самолет. Когда Лайонз подошел к ангару, Пруэтт низко поклонился и произнес нараспев:

- Приветствую тебя, о Учитель! Твой ученик ожидает тебя.

Лайонз улыбнулся ему.

- На лету хватаешь, Кипяток. По крайней мере ведешь себя как надо.-Он посмотрел на "Стирман".- Все проверено?

-- Самолет готов.

- Хорошо. Зато я не готов. - Он кинул Пруэтту связку ключей.-Открой кабинет и приготовь кофе. С этого надо начинать, если хочешь стать настоящим летчиком.

И он исчез в ангаре.

Шесть недель Лайонз муштровал Пруэтта. Он не давал ему спуску ни в чем, не принимал никаких отговорок, орал и ругался при малейшем нарушении приказов.

Он был беспощаден и умел своими стариковскими колкостями доводить Пруэтта до белого каления. А когда это случалось и Пруэтт начинал багроветь от ярости, он вытягивал шею и, заглядывая Пруэтту в глаза, говорил голосом, жестким, как наждачная бумага:

- Что с тобой, Кипяток? Обижаешься? Ну да, ты же великий летчик! Ты знаешь все на свете! Может,-фыркнув, добавлял он,-ты сам хочешь меня поучить? Попробуй, Кипяток, а?

И всякий раз Пруэтт вовремя умерял свой пыл и не доводил дело до перебранки. Он понимал, что это тоже элемент его закалки, как и все остальное. Лайонз подзуживал его при всяком удобном случае как на земле, так и в воздухе. Как-то после выполнения серии фигур он довел своего ученика до того, что тот чуть не задохнулся от ярости.

Лайонз тотчас передал ему управление самолетом.

- Ладно, Кипяток, раз уж ты сегодня такой зверь, посмотрим, как ты справишься...

Он с блеском и в невообразимом темпе выполнил несколько труднейших фигур и велел Пруэтту повторить их с абсолютной точностью. Пруэтт попытался, но потерпел неудачу - он весь горел от злости. Он сорвал гнев на самолете, и тот, конечно, шкандыбал, как грузовик по плохой дороге. Лайонз то и дело выражал свое отвращение-он хватал ручку и принимался с силой дергать ее взад и вперед, так что ручка Пруэтта бешено дубасила его по бедрам и коленям.

Наутро Пруэтт обнаружил, что ноги у него все в синяках и ссадинах. К удовольствию Лайонза, Пруэтт подошел к нему в кабинете и потребовал разговора начистоту. Он спросил своего наставника, намеренно ли тот изводит его, старается привести в ярость.

- С чего это ты взял? - подозрительно ласково спросил Лайонз.

- Ас того, черт бы вас побрал, что вы всегда передастете мне ручку после нашей стычки и требуете, чтобы я выполнял все эти фигуры, хотя чертовски хорошо знаете, что хуже момента...- он внезапно смолк.- Понял я в чем дело,-закончил он спокойно.

- Что ты понял?