– А тебе мало? – Он позволил себе откровенно мужской взгляд, чтобы сделать ей приятное.

– Я думала, ты меня любишь…

– Что надо-то, родственница? Опять бананы перевезти?

– Ну, почти… Ты завтра что делаешь?

– Да ничего, в общем.

– Родик, милый…

– Что делать? – спросил он весело. – Если никого убивать не надо – к твоим услугам. Вот насчет убийства, извини, ничем не могу поспособствовать…

– У меня все парни за товаром в Манск уехали, а в киоске на «Поле чудес» сидит новенькая, совсем соплюшка. В деньгах и ценах путается, боится всего, в каждом прохожем ей бандит мерещится… Посиди с ней до обеда, а? Как в тот раз… Чем хочешь отслужу…

– Чем хочу? – ухмыльнулся он.

– Ну, Родик, ты же моя детская любовь…

И опустила ресницы, чертенок, изображая стыдливую невинность.

Насчет детской любви она, конечно, врала самым беспардонным образом, но тогда, в третьеразрядном польском отельчике пять лет назад, был момент, когда ему достаточно было сделать шаг навстречу – и оказаться с ней в постели. Родион этого шага не сделал – сам толком не знал, почему, то ли она, двадцатилетняя, выглядела очень уж юной, то ли побоялся сложностей, которые могли воспоследовать после возвращения на родину, тогда еще звавшуюся СССР… И потихонечку жалел иногда – после того, как с Ликой все пошло наперекосяк. Многие согласятся, что женушка-фермерша гораздо предпочтительнее, нежели утонченная леди – в том случае, когда сам ты на лорда никак не тянешь…

– Выручишь? – с надеждой уставилась Маришка.

– Посидеть просто?

– Ага. Ты разрешения на газовик так и не взял?

– Да зачем он мне? («Особенно теперь» – мысленно добавил он.) Что, неприятности какие-то ожидаются?

– Не должно бы. Черные налоги все аккуратно уплачены, но сейчас беспредельной молодежи развелось немерено. Хорошо еще, пугливые, рявкнешь на них, ствол предъявишь – только пятки засверкают. Но если соплюшка будет одна сидеть, насмерть перепугается в случае чего… Это так, чисто теоретическая опасность, – заторопилась она, боясь, что Родион вдруг передумает. – Шпана сейчас в основном вокруг азиатов вертится, на «Поле чудес» казахов с киргизами полно, их главным образом и чистят.

Родион насторожился, но не подал виду. С беззаботной ухмылкой спросил:

– Есть что чистить?

– А то. Иначе и не охотились бы. Они там поблизости, в домах вокруг рынка, снимают комнаты, вот их вечерком и прихватывают по дороге, а то и на квартиры налетают. На той неделе один косоглазик прилюдно плакался – собрался у нас в Шантарске машину покупать, да нарвался на каких-то ухарей, на детский велосипедик не хватит теперь…

– Не нашли ухарей?

– Где ты их найдешь? Сразу не поймали – дело дохлое, – весьма авторитетным тоном сказала Маришка. – Ко мне один сержантик из ОМОНа клеился, часа два сидел в конторе и порассказывал… Не возьмешь с поличным – потом ничего и не докажешь. И потом, половина этих азиатов живет на птичьих правах, без должной регистрации, эти вообще по милициям бегать не станут. А мафии своей у них пока что нет – это ж сплошь и рядом тамошние интеллигенты с дипломами, которым туго пришлось, не умеют они мафию соорудить. У меня рядом с ларьком один торгует, так он и вовсе майор танковых войск. Бывший. В Киргизии сейчас армия самую чуточку побольше, чем в Монако, вот его и сократили, а родственников деревенских нет, и хоть ты помирай. Жаукеном зовут. Ну, ему-то получше – каратэ знает, от шпаны кое-как отмахивается. А другим тяжеленько приходится…

Все это настолько совпадало с услышанным от уголовничка, что Родион ощутил прилив веселой дерзости.

– Конечно, какие проблемы, Маришка, – сказал он. – Оформим по-родственному, посижу, сколько надо…

– Родик, я тебя обожаю! – Маришка вскочила и звонко его расцеловала. Макс открыл один глаз, но, видя, что она опять уселась и никакой потасовки в комнате не происходит, задремал, не меняя позы.

– В особенности если соплюшка твоя симпатичная…

– Э, вот это ты брось! Совсем дите.

– Я ж шутейно…

– Кто вас знает, ловеласов…

– Это ты зря, – сказал Родион. – Я – верный супруг, знаешь ли.

– Ох ты, верный супруг… – сказала она с непонятной интонацией и посмотрела как-то странно. – Все вы верные… Я вот намедни друга сердечного выгнала.

– Костика?

– Ну. Кого ж еще? Пить начал, как слон, деньги тянул пылесосом, а главное, подловила, когда он Любашку в уголке прижимал. Бухгалтершу мою помнишь? В общем, осталась я сейчас без крепкого мужского плеча – но, честное слово, пока как-то и не грущу, некогда…

– Мариш…

– Аюшки?

– Тебе деньги нужны?

– А кому ж они не нужны?

– Я имею в виду инвестиции, – сказал Родион. – Понимаешь ли, у меня сейчас наклевывается один бизнес. Миллиончиков на несколько. А куда мне их потом девать, совершенно не представляю. На хозяйство вроде бы и так хватает, а вот ежели по примеру серьезных людей в дело вложить… Может, и выйдет толк.

– Всегда пожалуйста, – сказала она оживленно. – Громадной прибыли я тебе не обещаю, но получится выгоднее, чем в сберкассе держать или закупать баксы. Тебе подробненько рассказать насчет оборотов и процентов?

– Да нет, зачем? – пожал он плечами. – Не обманешь родственника, я думаю? Вот и ладушки.

Она восприняла его слова совершенно спокойно, даже и не подумала удивиться – конечно, привыкла, что все вокруг нее вечно занимаются какими-то бизнесами, вот Лика – другое дело, с той придется замотивировать особо изощренно, такую легенду выдумать, чтобы и тени сомнения не ворохнулось…

– А когда деньги будут? – спросила она насквозь деловым тоном. – Если бы точно знать, можно сразу прикинуть, пустить их в Манск или на Алма-Ату нацелиться…

– Через недельку, я думаю, – сказал Родион уверенно. И выругал себя: не стоит делить шкуру неубитого медведя, плохая примета…

– Не знаю точно, – торопливо поправился он. – Рассчитываю через неделю, а там – как бог пошлет. Дело такое, сама понимаешь…

– А как же, – согласилась она самым беззаботным тоном. – Так оно всегда и бывает, хорошо, если из десяти сделок одна проходит… А где у тебя наколки, если не секрет?

Он помялся и с таинственным видом поведал:

– Да так, с заводом связано… Я уж из суеверия пока помолчу. К тому же – коммерческая тайна.

– Я за тебя душевно рада, – сказала она искренне. – Может, хоть немного Лике нос утрешь, а то…

Он насторожился:

– Мариш, она что, говорила что-нибудь… этакое?

– Да глупости, ничего она особенного не говорила. Просто токовала, как глухарь, про свои исторические успехи на ниве электроники, а про тебя поминала, словно английская королева про своего дворецкого. Словес особенных не было, но ты же знаешь, на какие взгляды и интонации мы, бабы, способны… Ты меня не выдавай, ладно?

– Да конечно, Мариш, что ты…

– Может, тебе ее поколотить? Легонечко?

– Ну ты и ляпнула, старуха, – пожал он плечами с искренним удивлением. – Теоретически рассуждая, оно бы и неплохо по старому русскому обычаю, но ведь не за что…

Маришка кинула на него быстрый взгляд, поерзала на стуле и рассмеялась:

– Знаешь же, как говорится – было бы за что, совсем бы убил…

– Эх, Мариша, мне бы твои двадцать пять… – грустно сказал он. – И в чем-то незамутненный взгляд на мир. Битьем еще никого вроде бы не исправили, не в том корень проблемы…

– Ничего, – сказала она с видом умудренной и пожившей дамы. – Если удачно провернешь дело и вложишь ко мне денежку, все по-другому повернется. Она тебя ничуть не презирает, просто раз и навсегда отвела клеточку, как водороду в периодической таблице товарища Менделеева, и думать не думает, что ты способен перескочить в другую, где атомный вес малость потяжелее. А ты ей докажешь…

– Маришка, а ты умница… – сказал он рассеянно.

– Ты только сейчас заметил? – фыркнула молодая свояченица. – Не ожидала, Родик… – Она встала. – Ладно, я полетела, еще в три места заскочить нужно… Спасибо, Родик, я тебя жду завтра утречком… Макс, пошли!

Проводив ее, Родион покопался в шкафу и извлек свою старую вязаную шапочку. Сходил в Ликину комнату за ножницами и иголкой.

Минут через сорок была готова довольно приличная маска – хоть в «красные бригады» записывайся. Отверстия для глаз и рта на совесть обметаны черной ниткой – к мелким починкам его приучала еще бабка, в рамках спартанского воспитания. Очки у него были слабенькие, каких-то минус две диоптрии, он и без них, в общем, прекрасно справлялся.

Натянув на голову черный вязаный капюшон, расправив, встал перед зеркалом. Критически присмотрелся, подмигнул своему неузнаваемому отражению:

– Ну что, корнет, прорвемся?

Глава десятая

Дебют без грома оваций

То ли он от волнения стал чуточку невнимательным, то ли водитель белой «Волги» был виноват на все сто – «волжанка», выскочившая слева, не снизила скорости, и Родион вдруг понял, что тормозить она не будет, хотя должна была уступить дорогу, имея его справа, притом на главной улице. И крутанул руль, ноги метались с педали на педаль, сзади негодующе взвыл клаксон…

Его швырнуло вперед, перед глазами засверкали искры, и удар на миг вышиб всякое соображение. Почти сразу же придя в себя, он обнаружил, что машина косо стоит на тротуаре, неподалеку от автобусной остановки, поодаль уже смыкает ряды толпа зевак, и слышны громкие реплики:

– Разъездились, гады, скоро по головам гонять начнут…

– Тут жрать нечего, а они на машинах раскатывают! Ишь, очкастый, еще и в коже…

– Да что ты на него тянешь, дед? Не видел, как его «волжанка» подрезала?

– Точно, молодец парень, успел вывернуть…

– Это «волжанке» бы из автомата да по колесам, в другой раз не борзел бы этак-то…

– При Сталине такого не было…

– А его не убило там?

– Да нет, вон, шевелится…

Родион пощупал голову – крови не было, но повыше левого виска с завидной скоростью набухала громадная шишка. Похоже, обошлось, он всего лишь вмазался головой в стекло левой дверцы, а ведь собирался пристегнуться, как чуял… Ну, гад, каскадер хренов…

Помотал головой – какой-то миг перед глазами все плыло, колючая резкая боль на миг прошила череп, но тут же все прошло. Тщательно оглядевшись, он выехал на проезжую часть и покатил дальше, пока не объявились гаишники. В тихом местечке остановился у обочины и вытащил сигарету, потом просто посидел, пока не прошли окончательно пульсирующие толчки, словно бы наплывавшие изнутри черепа. И приступ неодолимой сонливости, и ощущение, будто он широкими махами раскачивается на гигантских качелях, больше не повторились. Минут через десять он уже по-прежнему уверенно ехал к «Полю чудес».

…В ларьке с Маришкиной продавщицей, и в самом деле словно позаимствованной класса из седьмого, он просидел весь день, часов до семи вечера. Добросовестно помогал ей торговать, принял товар с «газели» – но главное, смотрел в оба, несколько раз выходил пройтись по базарчику, что никаких подозрений и вызвать не могло, и «коллеги» из соседних ларьков-прилавков, и покупатели относились к нему, как к обычнейшей детали здешнего пейзажа, вроде фонарного столба или страхолюдного бича, то и дело кидавшегося соколом на пустые бутылки.

Зато он высмотрел достаточно – пригляделся к узкоглазым подданным ныне независимых республик, оценил, что за товар продают, у кого торговля идет бойко, у кого вяло, кто с кем пришел, кто кого знает, где они хранят деньги и как держатся, бдительно или спокойно. Поразительно, сколько можно узнать, наблюдая пытливым оком исследователя за коловращением базарной жизни…

И сейчас он держал в голове детальнейшим образом разработанный план, основанный как на вчерашних наблюдениях, так и на изучении места. Утречком часа полтора крутился в округе, и на колесах, и пешком, не суетясь и не привлекая внимания, – заходил в булочную, в книжный магазин с таким видом, словно сто лет живет здесь, знает тут каждую собаку.

Правда, все разработки касались лишь путей отхода. Что до акции, тут, конечно, придется импровизировать на ходу – не известно точно, где имеет честь обитать намеченный к экспроприации субъект лет сорока, в серой курточке. Тут уж придется положиться на удачу…

Пикантности придавало то, что не далее чем в полукилометре от рынка располагалось районное отделение милиции. Однако если рассудить, это работало на него – известно, что под свечой всегда темнее, господа большевики не зря старались устраивать свои типографии и явки как можно ближе к полицейскому участку. Инерция мышления – вещь серьезная и анализу поддается легко…

Машину он оставил в конце тихой улицы. Пистолет висел в кобуре под свитером – Родион долго прилаживал ее и вертелся перед зеркалом, пока не убедился, что выпуклость практически незаметна, шапочка-капюшон лежала во внутреннем кармане куртки. Заперев дверцу, он постоял несколько секунд, напоминая себе, в каком кармане у него лежат ключи, каким, старательно отработанным движением, следует напяливать капюшон, каким – задирать полу свитера так, чтобы не зацепилась за рукоятку «Зауэра». Смешно, но особенного волнения он не испытывал – бывали переживания и посильнее. Столь яростно хотелось изменить жизнь и подняться над толпой, над деловой женушкой, что эмоции словно бы высохли.

Главное – перемещаться как можно естественнее. Сначала он притворялся, что ждет автобуса, потом, когда уехали все, кто пришел раньше него, перешел на другую сторону, свернул за угол и минут десять торчал на другой остановке, откуда первая была не видна. А вот «Поле чудес» с обеих точек наблюдалось прекрасно. Время было позднее, базарчик понемногу пустел, осмелевшие бродячие собаки начали уже расхаживать по нему открыто, выискивая отбросы, продавцы волокли всевозможный мусор к урнам, а кое-кто так и уходил, оставив после себя форменное свинство, – но чертов азиат все торчал за прилавком.

Родион, приметив, что намеченная жертва начала укладывать в сумку непроданное – а вообще-то, летние дешевенькие кроссовки и тапочки, которыми тот торговал, расходились бойко, – перешел к ларьку с горячим хлебом и несколько минут добросовестно стоял в очереди. Купил две буханки и большой батон – человек с такой ношей не вызовет ни малейшего подозрения, ясно же, что направляется домой, добропорядочный семьянин…

Ага! Киргиз в серой куртке вскинул сумку на плечо и направился к одному из выходов с рынка. Рассчитать, куда он пойдет, в общем, довольно легко. С одной стороны дороги – обширная зеленая зона и конечная стоянка десятка автобусных маршрутов, с другой – десятка два многоэтажек, так что маневр у дичи ограничен…

Обогнув небольшое белое зданьице Дворца культуры, Родион увидел впереди серую куртку. Чуть прибавил шагу, напоминая себе: не суетись, мать твою, не дергайся… Он второй день появляется один, значит, вполне возможно, приехал сюда в одиночку, а отсюда логически вытекает, что денежки может постоянно носить при себе, вдруг квартирный хозяин у него – алкаш, на которого полагаться рискованно…

Черт! Машины шли косяком, одна за другой, а киргиз уже скрывался в проходе меж двухэтажными коричневыми домишками на той стороне… Улучив момент, Родион отчаянным прыжком проскочил под носом у красного «москвича», широкими шагами направился к проходу.

Охотничий азарт приятно щекотал нервы. Зажав под мышкой теплые буханки и помахивая батоном в другой, Родион самую малость ускорил шаг. Потом замедлил, оказавшись слишком близко к дичи, – он уже не видел в преследуемом человека, тот стал абстрактной фигурой, дичиной…

Все. Теперь можно со стопроцентной уверенностью сказать, что торгаш направляется к панельной девятиэтажке, других домов тут попросту нет…

Родион наддал. Серая куртка уже исчезла в подъезде. Все еще стоят холода, и это просто прекрасно, иначе на лавочках у подъездов не протолкнуться было бы от совершенно не нужных зрителей. Возле дома – никого, только детишки с гордым видом водят на поводке щенка-сеттера – плевать, для них он останется абстрактным «дяденькой».

Без шапки было холодно, но, увы, пришлось идти на дело с непокрытой головой – чтобы не тратить лишние секунды, срывая одну шапочку и натягивая другую, с дырами…

Подъезд. Бесшумно закрыв за собой внешнюю дверь, Родион столь же бесшумно приоткрыл внутреннюю, заглянул в щель. У лифта никого нет – значит, пошел пешком…

Он рванулся вперед, отбросив хлеб в угол, как бесполезный хлам. Услышав над головой шум неторопливых шагов, отработанным движением, на ходу, напялил капюшон и вырвал пистолет из кобуры. Провел по лицу левой ладонью, расправляя маску.

Его несло, как на крыльях, тело было невесомым, голова жаркой. Вымахнул на площадку. Торговец так и не успел обернуться – Родион левой рукой толкнул его в небольшую нишу за прямоугольной коробкой шахты (от неожиданности киргиз выронил сумку, охнул), упер дуло пистолета пониже затылка и прошипел:

– Стоять смирно, сука, пристрелю!

Не теряя времени, левой рукой нащупал на поясе давно уже замеченную черную сумочку, «кенгуриный карман», оказавшуюся пухлой и мягкой на ощупь, чем-то определенно набитой, и это «что-то» крайне походило на бумагу…

Все происходило молниеносно и легко, словно во сне. После команды Родиона киргиз послушно принялся расстегивать обеими руками черный синтетический пояс, бормоча:

– Только не стреляй, не надо…