Она говорила и говорила, и Франциск как зачарованный внимал ее словам, не сомневаясь ни на мгновение в их истинности, впитывал их в себя, даже не понимая - верил. И смотрел в открытое окно на темное августовское небо, и казалось ему, что эта бездна над головой, всегда бывшая бездонной и непостижимой, теперь, когда узнал он, насколько же она на самом деле бездонна, стала вдруг близкой и понятной.

А потом она рассказала ему про Тлагмаха. Про того, кто, странствуя по Вселенной от звезды к звезде, наделяет разумных субстанцией пси. Цели его непостижимы, говорила она, и могущество его беспредельно, но те, кто обладает достаточным количеством этой субстанции, могут отчасти понять и принять истину о Тлагмахе. Франциску совсем нетрудно оказалось впитать в себя информацию, полученную в этой части ночного рассказа. Это нам, сегодняшним людям, трудно поверить в Тлагмаха, трудно примириться с его существованием, потому что никак это высшее существо не вписывается во вроде бы стройную картину мироздания, которую мы сумели построить. Но для монаха из четырнадцатого столетия совсем несложно было примириться с наличием этого верховного существа. Еще недавно Франциск свято верил в Бога, и потому совсем не трудно оказалось для Марии - будем пока называть ее так - поставить Тлагмаха на опустевшее место. Франциск был изначально внутренне подготовлен к восприятию того, о чем она говорила, рассказ о Тлагмахе естественным образом вписался в систему его представлений, и возникающие у нас сегодня недоуменные вопросы об этом существе на том уровне восприятия мира, которого достиг Франциск, были ему просто недоступны.

Конечно, "знание", которое получил Франциск от Марии, можно интерпретировать по-разному. Можно все принимать на веру, и кое-кто, несомненно, так и поступит. Но мы склонны думать, что уместнее всего считать эту информацию малодостоверной. Франциск просто-напросто получил понятное для него объяснение, и скорее всего объяснение это далеко от истины. Мы считаем, что объяснения, полученные Франциском и частично изложенные в его ужасающем труде, вообще сегодня значения не имеют. Тлагмах наделяет разумных субстанцией пси. Зачем? Почему? Как? - Какая разница? Нам важно другое, нам важно, что эта субстанция дает возможность обладателям ее совершать действия, издревле относимые людьми к области чудес. Те чудеса, в которые верили люди, когда чудеса эти не были следствием мистификации, самообмана или же неверного понимания самых обыкновенных природных явлений, обязаны своим появлением именно субстанции пси, которую подарил людям Тлагмах. Телепатия и левитация, ясновидение и телекинез, все то, что мы по странному - а скорее всего, даже весьма закономерному - созвучию относим сегодня к пси-феноменам, обязано своим появлением именно субстанции пси. Люди, по стечению обстоятельств наделенные этой субстанцией в достаточном количестве, начинают проявлять необычайные способности, иногда сознательно, но по большей части бессознательно становясь чудотворцами. В легендах о чудотворцах, которых немало накопилось за многие века человеческой истории, есть, как теперь представляется, рациональное зерно. Чудеса случались и чудеса случаются. Но очень и очень редко. И дело здесь в том, как объяснила Мария Франциску, что субстанция пси распределена между всеми живущими, хотя распределена и крайне неравномерно. Она никуда не исчезает, но ее не становится и больше. Она просто перетекает от человека к человеку. От родителей - к детям. От умершего - к тем, кто его окружает. И хотя случается, что один человек каким-то образом получает больше этой субстанции, значительно больше, чем все остальные, но еще никто не смог получить ее столько, чтобы стать по-настоящему сильным. Если бы кому-то удалось собрать в себе всю пси, подаренную Тлагмахом роду людскому, то человек этот сравнялся бы могуществом своим с самим Богом, он стал бы могучим и всесильным обитателем Вселенной. И открылись бы перед ним великие тайны бытия, постичь которые не способен ни один из смертных, и осознал бы он великий смысл жизни всех разумных, и вечность, которая открылась бы перед ним, оказалась бы наполнена этим смыслом. Он знал бы и мог бы совершать то, чего никогда не узнать и никогда не совершить простому смертному.

Мы можем сегодня сказать, что именно эта ночь предопределила страшное будущее Франциска. Ему показалось тогда, что он многое понял, что перед ним открылись великие тайны, что он постиг истину и узнал путь, которым идти в жизни. Такова была сила и убедительность слов Марии, что дар предвидения, которым благодаря своей пси уже обладал в некоторой степени Франциск, не в состоянии был предупредить его об опасности. В ту ночь воля его полностью и добровольно подчинилась воле его странной - скажем пока так - возлюбленной, и на долгое время он оказался марионеткой в ее руках. Разум его оказался настолько подавленным, что даже память о событиях последующих нескольких месяцев почти не сохранилась у него, и мы в состоянии судить о происходившем тогда лишь по косвенным данным. Но кое-что из происходившего мы знаем достаточно хорошо. В частности, мы с полной достоверностью установили, что в окрестностях Аргвиля той осенью было совершено немало кровавых убийств, но прямых доказательств виновности Франциска и его возлюбленной в этих преступлениях у нас нет.

Зато косвенных указаний на это вполне достаточно.

Мы знаем, в частности, что впоследствии Франциск Гранвейгский обладал многими поразительными способностями, которые не были присущи ему в юности. Известны случаи, когда он безошибочно предсказывал засухи, ураганы, наводнения, исходы войн и смерть владык. Он обладал и способностью исцелять простым наложением рук, но пользовался этим даром крайне редко. Он, как считали его современники, понимал мысли других людей как свои собственные, а когда случалось ему говорить перед большой толпой, собравшейся на очередную казнь колдунов и ведьм, то негромкий голос его отчетливо слышали все присутствующие, хотя обычному человеку пришлось бы для достижения того же эффекта кричать - так много собирал он народа на эти казни. Он мог месяцами обходиться без сна и, как утверждали, не есть ничего по несколько недель подряд. Все это позволяет с уверенностью говорить, что за то время, которое не сохранилось в памяти у Франциска, он получил изрядное количество субстанции пси, которая одна и может объяснить появление у бывшего монаха столь необычных способностей. Нам известен лишь один способ, которым он мог воспользоваться для получения пси - убийство. Так что, по всей видимости, убийства в окрестностях Аргвиля в тот период лежат преимущественно на его совести.

Но сам он либо ничего не помнил, либо заставил себя позабыть обо всем. Лишь одно воспоминание осталось у него от того времени, и лишь оно одно мучило его до самой смерти. Но связано оно было не с каким-то одним определенным событием. Скорее, это воспоминание было синтезом многих отдельных событий, и здесь уместнее было бы говорить о некоем знании, приобретенном Франциском в тот период. Умело сконструированном знании об изначальной греховности человеческой природы, о подлости и грязи, о трусости и эгоизме, животной похотливости и глупости, которые будто бы присущи любому человеческому существу от природы. За эти скрытые от нас месяцы он сумел каким-то образом усвоить все это, он успел проникнуться презрением и ненавистью ко всему роду человеческому, так что доброта и терпимость, жалость и сострадание, казалось, навсегда покинули его душу. За это сравнительно короткое время его сумели превратить в страшное чудовище, которому чуждо и ненавистно почти все человеческое. И самое страшное состояло в том, что это чудовище обладало способностями, далеко превосходившими способности отдельного человека. И неизвестно, что случилось бы с Франциском и с человечеством, презираемым им, если бы не одно событие, круто изменившее его отношение к происходящему.

Это случилось зимой, в один из тех редких холодных дней, когда Аргвиль ненадолго покрывался снегом, и жители его старались пореже покидать свои жилища, чтобы не схватить ненароком губительную простуду. Как удалось установить, Франциск и Мария по-прежнему жили в том же самом доме, причем монах скрыл от окружающих - благо в городке было теперь много новых людей, и это оказалось нетрудно - свое прошлое и свое происхождение. Никто из прежних жителей, наверное, не признал бы в нем одного из монахов из теперь разграбленного и частично сгоревшего монастыря, потому что и внешне Франциск сильно изменился. Он взял себе вымышленное имя, и вскоре после его выздоровления, в конце августа, они с Марией обвенчались. Есть указания на то, что на первом этаже Франциск оборудовал столярную мастерскую и выполнял кое-какие работы по заказам горожан. Заказов, правда, было немного, и жили молодые в основном на наследство, доставшееся Марии от матери. Хотя, разумеется, покойная не могла быть матерью Марии. Однако, не зная ничего о том, когда Мария появилась в ее доме и как сумела вступить во владение наследством, мы не станем заниматься спекуляциями по этому вопросу. На наш взгляд, ее способность контролировать поступки других людей в достаточной степени все объясняет.

Так вот, однажды, спустившись к нему в мастерскую, та, что называла себя Марией, сказала Франциску:

- Случилась беда, монах. Случилась страшная беда.

Она могла бы и не говорить ничего - Франциск и так уже несколько дней чувствовал, что с его любимой происходит что-то страшное, потому что обладал он уже способностью без слов общаться с ней на расстоянии и понимать некоторые из ее мыслей. Но что же именно происходило с ней, он пока осознать не мог. Он отложил в сторону молоток и стамеску, выпрямился, подошел к Марии и обнял ее за плечи. Но она неожиданно отбросила его руки в стороны, отстранилась и отступила назад, к двери. И таким холодом вдруг повеяло от нее, что Франциск, пораженный, застыл без движения. Наверное, это и был момент его побуждения, момент обретения Франциском собственной воли, не подчиненной Марии.

- Не надо, монах, - холодно и как-то злобно сказал она. - Не надо.

- Но почему?

- Почему? Да потому, что случилась страшная вещь. Случилось то, чего не должно было случиться. Я слишком вжилась в это тело, монах, и потеряла бдительность. И теперь... Теперь у нас будет ребенок.

- Ребенок? - спросил он. И не сказал больше ни слова. Он и сам, наверное, не понял, что же за чувства родились в его душе. Но Мария - она поняла. Она-то поняла все сразу.

- Замолчи, глупец! - закричала она, хотя он и так молчал. - Замолчи!

Он отшатнулся, как от удара, потому что лицо ее вдруг сделалось страшным. Не таким, каким могло быть в гневе лицо его любимой. Не человеческим лицом. Нет - лицом чудовища, лицом чего-то такого, для чего в человеческом языке даже названия не существует.

- Глупец! - снова закричала она. - Неужели ты так же глуп и ничтожен, как и все остальные люди? Неужели и ты, уподобившись животному, только и способен, что продолжить свой род?

- Но что в этом плохого? - он с трудом собрал силы, чтобы выдохнуть этот вопрос.

- Что? Да то, что часть нашего пси - и твоего, и моего - перейдет теперь к этому ребенку. И если ребенок останется жить, то нам с тобой - ты слышишь, глупец?! - нам с тобой никогда уже не стать всемогущими! В который уже раз пытаюсь я сотворить бога из человека, и всякий раз настает момент, когда он сам отказывается от божественной силы! Неужели же и ты, монах, ты, который в прежней своей жизни отказался от всего во имя своего Бога, теперь откажешься от божественности во имя продолжения рода?

Он молчал, не в силах произнести ни слова, и она снова заговорила злым, резким, ненавидящим голосом:

- Так вот слушай, монах. Слушай и пытайся понять. Не для того я по крупицам собирала пси своего народа, не для того прожила вечность и преодолела бесконечные расстояния, чтобы делиться с кем-то своим могуществом и своим бессмертием. Тебе, монах, легко отказаться и от бессмертия, и от великой силы - ты никогда не имел ни того, ни другого. Но я от них отказываться не собираюсь. Знай: этот ребенок умрет, если на счастье свое он не родится уже мертвым. Знай это, монах.

"Этот ребенок умрет" - гулко звучало в голове у Франциска, наполняя ее погребальным звоном колоколов, и вскоре ничего, кроме этого звона, не осталось у него в сознании, и он как подкошенный рухнул на пол. Лишь через много часов, когда совсем стемнело, пришел он в себя. Он так и лежал на полу в мастерской. Члены его затекли, тело замерзло, и не сразу удалось ему подняться на ноги. Хромая, подошел он к лестнице, с трудом поднялся наверх и отворил дверь в комнату. И спросил в темноту, зная, что она здесь, что она не спит и слышит его:

- Зачем?

И сразу же вспыхнули свечи в изголовье кровати, осветив ее лицо, столь любимое когда-то Франциском. Но теперь прекрасное это лицо показалось ему ужасным и отвратительным, и он вздрогнул, застыв на месте.

- Зачем? - она говорила тихим, холодным, совершенно чужим голосом. Затем, монах, что я не хочу умирать. Я хочу жить вечно, и мне нужен кто-то равный мне или даже более могущественный, кто помог бы этого добиться. Дар Тлагмаха каждому из разумных народов Вселенной велик, но этого дара хватает лишь на кого-то одного. Только на одного, монах, не больше. Только на одного. А мне пришлось покинуть свой мир, бежать оттуда, не овладев даже половиной пси, которую подарил Тлагмах моему народу. Тот, кто завладел оставшейся частью пси, был сильнее меня, и иного выхода не оставалось. Или погибнуть, или... Но и он не всемогущ, пока не завладеет всей пси моего народа, и потому - я знаю наверняка - он идет по моему следу. Ты, монах, став всемогущим, мог бы спасти меня. Ну неужели после всего, что я для тебя сделала, ты откажешься меня спасти, ты оставишь меня без защиты? И ради чего - ради этого ребенка, который возьмет на себя и часть твоего могущества? Который, быть может, захочет потом завладеть всем. Неужели ты настолько глуп, монах, чтобы согласиться на такую жертву?

- Кто ты? - спросил Франциск слабым шепотом, опершись о дверной косяк, чтобы не упасть.

- Я - твой Бог, монах, - ответила она уже столько раз слышанной Франциском фразой, но что-то сломалось в душе у Франциска, и он не мог больше молиться этому богу.

- Нет, - прошептал он. - Ты не бог. Ты - дьявол.

Он повернулся и бросился прочь из этого дома. В ночь, в холод, в темноту.

Мы ничего не знаем пока о его жизни на протяжении следующих шести с небольшим месяцев. Мы знаем лишь, что в конце концов он вернулся в Аргвиль нищим странствующим монахом в оборванной рясе, голодным и исхудавшим, изменившимся так, что трудно было бы поверить, что лицо этого монаха принадлежит человеку, не достигшему своего тридцатилетия. За эти полгода он стал похож на умудренного жизнью и много страдавшего старца, и до самой смерти своей сохранил Франциск этот облик. Одна из наших групп, занимающаяся анализом изображений, сумела выделить лик Франциска на десятках фресок, икон и миниатюр среди ликов различных святых. Вглядываясь в эти изображения, можно понять, почему всякий, с кем приходилось ему впоследствии встречаться, запоминал эту встречу на всю оставшуюся жизнь столь пронзительным был взгляд неистового аббата. Он оставил свой след в душах очень многих людей - только потому память о нем не умерла даже после столетий мнимого забвения.

Франциск вернулся в Аргвиль в тот день и час, когда в доме, оставленном им более полугода назад, появился на свет его сын. В этом нет ничего удивительного, если принять на веру гипотезу о магических свойствах субстанции пси, которой он обладал в изрядном количестве. Узкими улочками уже оправившегося от прошлогоднего морового поветрия городка он подошел к так хорошо знакомому ему дому, поднялся по каменным ступеням и отворил незапертую дверь. Внизу, у лестницы, стояла повивальная бабка, только что принявшая младенца, и молодой священник, зашедший проведать свою прихожанку. При виде Франциска они застыли на месте, оборвав разговор на полуслове, а он, как бы не заметив их, молча поднялся по лестнице, вошел в комнату и затворил за собой дверь. Появление его было столь неожиданным и так поразило священника и повивальную бабку, что какое-то время они молча стояли, глядя ему вслед и не понимая, что же происходит. Очнулись они лишь тогда, когда сверху, из той комнаты, где остались роженица с ребенком, раздался нечеловеческий вопль:

- Чудовище! Ведьма! Змея!

Не говоря ни слова, бросились они вверх по лестнице и ввалились в комнату. Но не посмели сделать и шага дальше порога, потому что глазам их открылась сцена, ужаснее которой не могло вообразить себе сознание человека той эпохи. Комната была вся заполнена бледно-голубым сиянием, исходящим, казалось, из самого воздуха, и все в этом сиянии представлялось нереальным, расплывчатым, лишенным четких очертаний. Все - кроме детской колыбели, кроме монаха, распростертого перед ней на полу и гигантского двухвостого змея с руку толщиной с горящими глазами и полуоткрытой пастью полной острых зубов, который раскачиваясь поднимался все выше, выползая из-под одеяла на постели роженицы.

Смертельный ужас охватил вошедших, и они свалились бы без чувств, если бы некая сила, исходящая от взгляда чудовищного змея, не толкнула их прочь, прочь из этой комнаты, прочь из этого дома. С криками выскочили они на улицу и побежали, не разбирая дороги, и не сразу сумели горожане остановить их безумный бег, задержать и успокоить несчастных. Когда же несколько самых смелых, похватав все, что попалось под руку - кто топор, кто мясницкий тесак, а кто палку потяжелее - с опаской вошли в дом и поднялись по лестнице, змея в комнате уже не было. Был лишь монах, лежавший на полу рядом с пустой кроватью и не подававший признаков жизни. И мертвый, задушенный младенец в колыбели.

Такова в общих чертах ужасная история, происшедшая в маленьком городке Аргвиле в начале четырнадцатого столетия. Никто и никогда не видел там больше этого двухвостого змея, но все почему-то безоговорочно поверили рассказанному повивальной бабкой и священником - видимо, картина, свидетелями которой они стали, настолько поразила их воображение, что не поверить им было попросту невозможно. Но появление этого змея в человеческой истории прослеживается неоднократно. Нам удалось найти кое-какие ссылки на него в древних, доисламского периода, сказаниях народов, населявших аравийский полуостров, в легендах ряда африканских и южноамериканских племен, в китайских и древнеиндийских манускриптах. Правда, все эти данные носят пока предварительный характер, поскольку огромное большинство манускриптов по истории этих регионов пока остается недоступным для компьютерной обработки. Но несомненно, что в будущем мы получим достоверные свидетельства о неоднократном вмешательстве в человеческую историю этого существа, о неоднократном искушении, которому подвергались сыны человеческие со стороны двухвостого змея. И не исключено, что даже сама легенда о совращении змеем Адама и Евы - хотя библейский змей и не был двухвостым - есть не что иное, как отголосок подобного события.

Искушение... Несомненно, это было искушение. Не первое и не последнее в человеческой истории. И то, что не привело еще это искушение к гибели всего человечества, не может, не должно нас успокаивать. Потому что сегодня как никогда велика опасность того, что искуситель добьется-таки своей цели, потому что сегодня у одного человека как никогда много шансов завладеть субстанцией пси всего погибшего человечества. И не так уж важно сегодня, верим ли мы сами в чудесный дар Тлагмаха или же считаем, что все, рассказанное выше, не более, чем досужие вымыслы. Важно, что кто-то может поверить, и этот кто-то способен уничтожить не только нас - он способен уничтожить само будущее человечества. Потому и не смогли мы молчать, узнав об этой чудовищной истории, потому и постарались довести ее до всех, не ограничиваясь рамками сухого академического изложения. Сегодня, пока еще не поздно, надо встать на пути у чудовища, которое с древнейших времен искушало род человеческий. Сегодня есть у нас для этого и силы, и средства, недоступные средневековому монаху Франциску.

Он не умер тогда. Она наверняка хотела бы убить его, но пси, которым завладел монах при ее участии, в тот раз спасло его от гибели. Он пришел в себя, он вернулся к жизни, и уже через несколько лет стал Франциском Гранвейгским, само имя которого долгие годы внушало ужас всей католической Европе. Потому что смыслом жизни неистового аббата стала борьба с дьявольскими искушениями, и в этой борьбе он ни перед чем ни останавливался. На протяжении тысячелетий люди инстинктивно боялись всех, кто обладал субстанцией пси и был способен творить чудеса. Но лишь в Европе времен Франциска Гранвейгского борьба с обладателями пси вылилась в планомерное их уничтожение, в геноцид, направленный против всех, кто хоть ненамного поднимался над средним уровнем. От Средиземного моря до Северного, от Карпат до Пиренеев прокатились процессы над ведьмами и колдунами, направляемые жестокой, не знающей пощады рукой неистового аббата. Он колесил по всей подвластной папе Европе, и там, куда он приезжал, начинали пылать костры, в которых находили свой ужасный конец несчастные обладатели дара Тлагмаха. Он умел выискивать их в любой толпе, под любой маской. Укрыться от него было невозможно. По всей Европе полыхали костры, по всей Европе толпы народа стекались посмотреть на казни злодеев - и воспринимали на себя малые дозы освобождаемой умирающими субстанции пси. Будь это во власти аббата Франциска, костры эти запылали бы по всему миру. Он уничтожил бы всех, способных поддаться искушению. Если б это только было в его власти... Увы, он был всего лишь человеком, слабым и смертным человеком, хотя пси, обретенная им, и дала ему дополнительные жизненные силы. Но пришел день, когда сил этих не хватило даже на то, чтобы предвидеть беду и попытаться предотвратить ее. В мае или в начале июня 1348-го года Гранвейгский монастырь охватило пламя страшного пожара, в котором сгинул без следа неистовый аббат Франциск. Гибель его никого не повергла в скорбь, хотя никто и не посмел открыто выразить свою радость. Да и нечему было особенно радоваться - костры, зажженные им, продолжали пылать по всей Европе. Но жгли на них теперь кого попало. И продолжали посылать проклятия дьяволу - но забывали о его воплощении, искушавшем когда-то Франциска. А история не спеша шла своим чередом.

И только чья-то беспощадная воля методично уничтожала в памяти человеческой все, связанное с тем жутким временем. Именно это обстоятельство тревожит нас сегодня больше всего, именно оно заставляет во весь голос заявить о сделанных нами открытиях. Потому что лишив человечество памяти, его делают беззащитным перед новым злом, и это новое зло сегодня может оказаться страшнее всех злодеяний прошлого. Во имя нашего будущего мы не должны забывать.

Ни плохого, ни хорошего.

Ничего.