– Первый ход.

– Второй ход.

– Третий ход... – и так далеё до шестнадцатого хода – они перебрали все камни.

– Шестнадцать ходов... Неужели так много? – как-то растерянно прошептал Мэйдзин.

– Сэнсэй быстро играет, – подхватил Седьмой дан.

– Я!? Вовсе не быстро!

Мэйдзин по-прежнему с отсутствующим видом продолжал сидеть за доской. Он даже не пытался встать, и никто из присутствовавших тоже не осмеливался первым покинуть свое место. Немного, погодя Онода Шестой дан сказал:

– Может пойдёмте куда-нибудь? Развеемся?

– Давайте сыграем в сёги, – сказал Мэйдзин, словно очнувшись. И рассеянность, и веселье Мэйдзина не были напускными.

Профессиональный игрок в Го всегда держит в голове всю партию, не то что какие-то шестнадцать ходов, сыгранные за день. И за обедом, и во сне он помнит все ходы до единого. Может быть, пунктуальный характер Мэйдзина не позволял ему успокоиться, пока он сам не выставит все камни. А может быть, здесь сыграла роль его осторожность. Даже в этой старческой тщательности чувствовалась натура человека одинокого и не очень счастливого.

Спустя четыре дня, 21 июля, на пятом доигрывании было сделано двадцать два хода – от 44 хода белых до 65 хода чёрных, который и был записан при доигрывании.

Когда процедура откладывания закончилась, Мэйдзин спросил у девушки, которая вела запись:

– Сколько я сегодня потратил времени?

– Один час двадцать девять минут.

– Так много?

Мэйдзин был в замешательстве. Для него это была новость. Хотя Мэйдзин на сделанные за этот день свои одиннадцать ходов потратил времени на семь минут меньше, чем его противник Седьмой дан на один лишь 59 ход (1 час 35 минут), всё равно было видно, что он оценивал расход времени иначе.

– Как может быть, чтобы вы столько потратили... ведь вы же быстро играете, – проговорил Отакэ Седьмой дан.

– Мэйдзин повернулся к девушке.

– Боси?

– Шестнадцать минут, – ответила девушка.

– Цукэ-атари?

– Двадцать минут.

– А соединение? – вмешался Седьмой дан, – соединение заняло больше всего времени.

– Это 58 ход белых? – девушка заглянула в протокол и ответила:

– Тридцать пять минут.

Но Мэйдзин всё ещё не верил. Он взял у девушки протокол и сам изучил его.

Стояло лето. Большой любитель ванны, он всегда после игры старался первым попасть в ванную комнату, но в тот день почти одновременно со мной быстрым шагом туда вошел Отакэ Седьмой дан.

– Сегодня вы вроде неплохо продвинулись, – заметил я.

– Сэнсэй быстро играет, да и ходы у него хорошие. Кому дано – тому прибавится. По всему видать, игра закончена, – и Седьмой дан зло усмехнулся.

Но он и не думал сдаваться. С игроками за пределами игровой комнаты Отакэ Седьмой дан встречаться не любил. В те дни у него был такой вид, будто он принял какое-то важное решение. Может быть, про себя он уже рассчитал свою жестокую атаку.

– Мэйдзин быстро играет? – удивился судья Онода Шестой дан.

– С такой скоростью можно играть на квалификационных турнирах в Ассоциации – вполне уложились бы в 11 часов. Впрочем, трудновато, – сказал Отакэ, – А это боси? Такой ход быстро не сделаешь...

Расход времени при четвертом доигрывании был таким: белые потратили 4 часа 38 минут, черные – 6 часов 52 минуты, а после пятого доигрывания, 21 июля, у белых было потрачено 5 часов 57 минут, у чёрных – 10 часов 28 минут. Разница в расходе времени все увеличивалась.

Затем, 31 июля, после шестого доигрывания расход времени у белых составил 8 часов 32 минуты, а у чёрных – 12 часов 43 минуты. После седьмого доигрывания 5 августа белые имели 10 часов 31 минуту, чёрные – 15 часов 45 минут.

Однако после десятого доигрывания 14 августа разрыв сократился: расход времени у белых достиг 14 часов 58 минут, у чёрных – 17 часов 47 минут. В тот день при откладывании Мэйдзин записал свой сотый ход и сразу после этого его положили в больницу Святого Луки. При доигрывании 5 августа, когда Мэйдзин обдумывал свой 90 ход, он вдруг почувствовал боли и, превозмогая их, потратил на этот ход 2 часа 7 минут.

Наконец, когда 4 декабря партия была завершена, разница в расходе времени между партнерами оказалась на удивление большой:

Мэйдзин Сюсаи потратил на игру 19 часов 57 минут, Отакэ Седьмой дан – 34 часа 19 минут.

Глава 17

19 часов 57 минут – это почти в два раза больше времени, которое отводится обычно на одну партию. А ведь Мэйдзин не использовал и половины своего запаса времени. У Отакэ Седьмого дана после затраченных 34 часов 19 минут оставалось в запасе ещё около 6 часов.

В этой партии роковым оказался 130 ход Мэйдзина. Именно он привёл его к поражению. Если бы не этот ход, то игра шла бы на равных или с минимальным перевесом одного из противников. Однако при этом Седьмой дан оказался бы в трудном положении и, наверное, израсходовал бы свой сорокачасовой лимит полностью. После злополучного 130 хода перед чёрными забрезжила надежда.

И Мэйдзин, и Отакэ Седьмой дан принадлежали к породе упрямых и терпеливых тугодумов. Хладнокровие, с которым Седьмой дан расходовал отпущенное ему время, а потом за какую-нибудь минуту делал сотню ходов, могло испугать любого противника. Однако, Мэйдзин не привык к ограничениям, которые накладывает контроль времени, и потому наверное, не владел искусными приёмами его использования. Может быть, сорокачасовой лимит ввели специально для того, чтобы последнюю в жизни официальную партию он мог играть без оглрдки на время.

И раньше в официальных играх с участием Мэйдзина лимит времени бывал чересчур велик. Во встрече с Кариганэ Седьмым даном в пятнадцатом году эпохи Тайсё (1926 год) каждому из игроков было отведено по шестнадцать часов. И Кариганэ проиграл, просрочив время. Впрочем, и без этого Мэйдзин всё равно выиграл бы пять – шесть очков. Игра ещё не была окончена, а уже поговаривали, что Кариганэ пора сдаваться. Во время матча с Ву Циньюанем, мастером пятого дана, каждый из партнеров имел по двадцать четыре часа.

Однако сорок часов, отведенные каждому из партнеров в Прощальной партии, не шли ни в какое сравнение даже с этими огромными лимитами. Ведь этот несоразмерный лимит в четыре раза превышал обычную норму для профессионалов. Сама идея контроля времени превращалась в иллюзию.

Если предположить, что побившеё все рекорды условие сорокачасового лимита было предложено самим Мэйдзином, то это означало бы, что он добровольно взвалил на себя тяжкий груз. В конце концов, Мэйдзин заболел, но был вынужден, мучаясь от болей, терпеть многочасовые раздумья своего противника над каждым ходом. Ведь Отакэ израсходовал более 34 часов.

В том, что доигрывания были назначены на пятый день, явно ощущалось желание устроителей щадить престарелого Мэйдзина, однако, это рвение сослужило ему плохую службу. Допустим, оба партнера потратят свои лимиты времени полностью – это составит восемьдесят часов. Первоначально предполагалось играть по пять часов в день. Значит, всего потребуется шестнадцать доигрываний. Если бы расписание игр соблюдалось до конца, то партия растянулась бы на три месяца. Но ведь это нелепость – рассчитывать, что игрок сможет распределить свои силы на три месяца, сможет быть в постоянном напряжении столь долгое время. Такая нагрузка сломит любого, даже самого сильного игрока. Ведь на протяжении всей игры оба противника должны постоянно помнить позицию на доске, будь то во сне или наяву. Получается, что за четыре дня такого “отдыха” игрок не столько набирается сил, сколько устает.

Для больного Мэйдзина этот четырехдневный “отдых” оказался дополнительным бременем. И сам Мэйдзин, и оргкомитет – все хотели закончить игру пораньше, хотя бы на один день. И здесь уже речь шла не о том, как угодить Мэйдзину. Все чувствовали, что Мэйдзин вот-вот сляжет.

Он чувствовал себя плохо ещё тогда, в Хаконэ. Именно там его супруга как-то заметила, что затягивание игры её тревожит.

– Конечно, высказывать свои возражения я ещё ни разу себе не позволила, – грустно промолвила она.

А в другой раз она, опустив глаза, сказала одному из организаторов:

– Пока тянется эта партия, он не поправится. Я думаю, что если прекратить сейчас игру, ему сразу станет легче. Но разве он сможет изменить своему искусству?.. Извините, не надо принимать мои слова всерьёз. Просто когда тяжело, знаете, всякое в голову лезет...

Это были откровенные слова. И, наверное, Мэйдзин нередко слышал их во время семейных разговоров, но он-то уж во всяком случае, был не из тех, кто ворчит или стонет. За его пятидесятилетнюю карьеру профессионального игрока, наверное, немало было побед, завоеванных благодаря выдержке, большей, чем у партнера. И уж конечно, Мэйдзин никогда не выставлял напоказ свои горести и болячки.

Глава 18

Как-то раз, когда уже возобновились доигрывания в городе Ито, я спросил Мэйдзина, собирается ли он после окончания Партии снова лечь в больницу, или как всегда, поедет в Атами. Мэйдзин ответил мне с неожиданной откровенностью:

– М-да, дотяну я до конца партии или нет, – это ещё вопрос. Вообще-то я и сам удивляюсь, что ещё жив. Ведь я не размышляю ни о чем серьезном, верующим себя тоже не назову... долг профессионала? На этом одном далеко не уедешь. О какой-то необычной душевной силе тоже говорить вряд ли приходится... – он произносил слова медленно, слегка склонив голову.

– А может быть, все дело в том, что у меня крепкие нервы? Лёгкость? Легкомыслие? Пожалуй, может быть, добрую службу мне сослужило легкомыслие... Вы знаете, что в Токио и в Осака в это слово вкладывает разный смысл. В Токио “лёгкий” означает “дурачок”, а вот в Осака так говорят о живописи – “написано легко”, и это означает “с изящной лёгкостью, без натуги”. Об игроке в Го тоже так говорят: “играет легко”.

Мэйдзин говорил не спеша, словно смакуя слова. Я с удовольствием слушал его.

Мэйдзин редко позволял себе выражать какие-либо чувства. Не в его характере было придавать какое-нибудь особое выражение своему лицу или голосу. Газета поручила мне вести репортаж – и я общался с Мэйдзином долгое время. И чем больше я наблюдал его, тем больше мне нравились внешне невыразительные позы и слова Мэйдзина.

С тех пор, как Сюсай в 1908 году завоевал право на фамилию Хонинбо, его поклонник Хиросэ Дзэккан стал поддерживать его во всех начинаниях и даже работал у него секретарем. Он писал, что за тридцать с лишним лет работы он ни разу не слышал от Мэйдзина ни одной вежливой просьбы, ни благодарности. Из-за этого Мэйдзин прослыл холодным. И жёстким человеком. Всё тот же Дээккан вел его денежные дела, и как-то пронёсся слух о том, что Мэйдзин считает такие дела ниже своего достоинства. Дзэккан пишет, что все слухи о недостаточной щепетильности Мэйдзина в денежных делах – выдумка, и он может, доказать это.

Во время Прощальной партии Мэйдзин тоже не проявлял особой приветливости, и всё это брала на себя его супруга. Но это вовсе не означало, что он кичится своим титулом. Просто таков его характер.

Когда люди, причастные к миру Го, приходили за советом, Мэйдзин бывало лишь протянет: “М-да-а...” и надолго замолчит в задумчивости; что он имел в виду – приходилось только догадываться. Я подумал, что эта манера должна порождать уйму недоразумений: ведь на человека, носящего высший титул, не очень-то повлияешь. Его супруге часто приходилось выступать перед гостями в роли не то помощника, не то посредника. Когда Мэйдзин замолкал и сидел с отсутствующим видом, его супруга сразу принималась хлопотать, стараясь сгладить неловкость положения.

Такая черта Мэйдзина, как притупленность нервной системы и интуиции, медлительность или, как он сам сказал “легкомыслие”, часто проявлялась в его отношении к партиям, игранным для развлечения. Я уж не говорю о сёги или шашках рэндзю, но даже играя на бильярде или в мадзян, он думал так долго, что наводил уныние на самых терпеливых партнёров.

Мне довелось несколько раз наблюдать, как в гостинице “Хаконэ” Мэйдзин и Отакэ Седьмой дан играли на бильярде. Мэйдзину случалось набирать и по семьдесят очков. Отакэ Седьмой дан скрупулезно вёл счёт, как это подобает профессионалу по Го. При этом он всё время приговаривал: “У меня – сорок два, у господина Ву Циньюаня – четырнадцать...”. Мэйдзин же бесконечно раздумывал перед каждым ударом, но, даже встав в позицию, он подолгу вертел в руках кий, примериваясь и так, и эдак. Считается, что в игре на бильярде проявляется темперамент человека: это видно и по его движениям, и по скорости бегущих шаров. Но вот беда, Мэйдзин почти не двигался. Кончик его кия ползал еле-еле, и это только раздражало зрителей. Однако я, наблюдая эту картину, проникся ещё большей симпатией к Мэйдзину.

А когда он играл в мадзян, то всё время делал себе длинные полоски, сгибая вдоль по несколько раз бумажные салфетки. На эти полоски он выставлял костяшки. Я разглядывал эти ровнехонькие полоски и безупречные ряды костяшек, затеи спросил у Мэйдзина, к чему такая аккуратность. Он ответил:

– Знаете ли, когда расставишь их вот так, на белой бумаге, все костяшки хорошо видны. Попробуйте-ка сами.

Казалось, что быстрый темп, с которым обычно играют в мадзян, должен был бы расшевелить Мэйдзина. Однако тот все равно думал невероятно долго и ходил так медленно, что его партнеры скучали и, наконец, теряли всякий интерес к игре. Тем не менеё, Мэйдзин не обращал внимания на всеобщую скуку – он всецело был погружен в свои думы. Не замечал он также и того, что играть-то с ним садились зачастую без особой охоты.

Глава 19

Мэйдзин как-то раз отозвался об игре любителей:

– В сёги или, скажем, в Го характер человека по игре не поймешь. А ведь говорят, что игра раскрывает характер партнера... Если разбираешься в Го, то такая чепуха и в голову не придёт.

Мэйдзин не любил всех тех полузнаек, которые брались рассуждать о стилях Го.

– Я, например, никогда не интересуюсь своим партнёром, для меня главное – игра, и я думаю только о ней.

В год смерти Мэйдзина второго января, лишь за полмесяца до своей кончины, он участвовал в открытии турнира в Ассоциации Го, где надо было сделать несколько ходов в коллективной партии. Собравшиеся в тот день в Ассоциации профессионалы подходили по очереди к доске, делали по пять ходов и уходили домой.

Эта церемония была чем-то вроде оставления визитной карточки. Однако, всё это грозило затянуться надолго, поэтому рядом начали ещё одну такую же партию. На второй доске уже было сделано двадцать ходов, перед доской в ожидании партнёра стоял Сэо Первый дан. И тут к доске подошел Мэйдзин. Каждому из партнеров предстояло сделать по пять ходов – с двадцать пятого по тридцатый. Когда они закончили, продолжать игру было уже некому – она так и была оставлена при ходе Мэйдзина. Достаточно сказать, что последний, тридцатый ход Мэйдзин обдумывал сорок минут. А ведь партия была несерьёзная, затеяли её лишь ради церемонии, от игрока всего-то требовалось – легко, без напряжения отыграть свои ходы.

В середине Прощальной партии Мэйдзина положили в больницу Святого Луки, и я навестил его там. В этой больнице мебель в палатах была больших размеров, рассчитанная на рослых американцев. Вид щуплой фигурки Мэйдзина, чинно сидящего на огромной кровати, вселял смутную тревогу. Лицо у него было уже не таким отечным, как раньше, щёки чуть порозовели, во всем его облике чувствовалась какая-то легкость, будто он снова обрел душевный покой; и теперь он казался просто добрым старичком, совсем не похожим на того Мэйдзина, каким его знают все.

Тогда же в больницу пришли и другие корреспонденты из газет, также освещавших ход Прощальной партии. Они рассказали о том, какой огромный интерес вызвал у читателей еженедельный конкурс, победители которого получали премию. В субботних выпусках газеты предлагали читателям угадать следующий ход и просили присылать свои прогнозы. Я тоже вступил в разговор:

– На этой неделе задача – угадать 91 ход чёрных.

– Девяносто первый? – Мэйдзин внезапно преобразился. Вот досада! Ведь не следовало и заводить разговор о Го, а я не удержался...

– Перед этим белые прыгнули через один пункт, а чёрным, говорят, надо делать ход вверх, наискосок.

– А-а..., там? Да там всего два хода – косуми и ноби. Кто-нибудь обязательно угадает, – как только Мэйдзин заговорил об игре, он как-то вдруг сразу выпрямился, поднял голову, подравнял колени. Да, это была поза бойца за доской. В ней явно чувствовался безукоризненный, холодный авторитет. Обратившись в уме к отложенной партии, Мэйдзин надолго забыл обо всем. И сейчас, как и во время январской коллективной партии, в его поведении не было и тени фальши. В этой-то естественности и было все дело, а вовсе не в боязни уронить свой авторитет из-за неудачного хода или в упоении своим высоким статусом.

Что и говорить, не позавидуешь молодому игроку – партнёру Мэйдзина хотя бы в шахматы сёги, – он вставал из-за стола вконец обессиленным. Я имел несколько случаев убедиться в этом. Взять хотя бы партию с Отакэ Седьмым даном в Хаконэ – эта партия с форой в ладью тянулась с десяти утра до шести часов вечера.

Второй случай произошел уже после Прощальной партии. Все та же токийская газета “Нити-нити симбун” устроила матч из трех партий между Отакэ Седьмым даном и Ву Циньюанем, мастером пятого дана. Мэйдзин взял на себя комментарий, а я был секундантом во второй партии. Как раз в это время посмотреть игру приехал Фудзисава Кураносакэ Пятый дан и тут же “попал в плен” к Мэйдзину, который усадил его играть в сёги. Их партия началась утром, протянулась до поздней ночи и закончилась в три часа утра следующего дня. Говорили, что на следующеё утро, увидав Фудзисаву, Мэйдзин тотчас снова извлёк откуда-то доску для шахмат сёги.

Когда Прощальная партия переёхала в Хаконэ, однажды вечером, накануне очередного доигрывания, спортивный обозреватель нашей “Нити-нити симбун” по имени Сунада, который опекал Мэйдзина и жил в той же гостинице Нарая, смеясь рассказывал:

– Я до смерти надоел Мэйдзину. Вот уже четыре дня только встану – приходит Мэйдзин и зовёт погонять шары на бильярде. И гоняем, гоняем весь день. Гоняем до поздней ночи. И так каждый день. Вот все говорят, что он гений. Нет, он не гений, он – сверхчеловек.

Как бы ни уставал от игры, как бы ни выматывался Мэйдзин, никто от него не слышал жалоб, даже жена. Она как-то рассказала о том, как Мэйдзин умеёт погружаться в себя. Мне тоже довелось слышать этот рассказ в гостинице Нарая.

– Это было, когда мы ещё жили в квартала Когаи-тё домик был крошечный, поэтому все игры устраивали в комнатушке на десять циновок, а соседняя, поменьше, служила нам гостиной, хотя это было неудобно. Ведь среди гостей попадались и любители громко посмеяться, пошуметь... Но вот однажды мой супруг как раз играл с кем-то турнирную партию, вдруг приходит моя сестра показать своего новорожденного. Известное дело, малыш кричал без конца. Я места себе не находила и уж хотела попросить сестру уйти пораньше, но мы так давно не виделись. Сказать ей сразу “уходи” я никак не могла. Только сестра ушла – я к мужу с извинениями, дескать, мы шумели, мешали вам..., а он, оказывается, ничегошеньки не заметил – ни прихода сестры, ни рева ребенка, ну, совершенно ничего.

Помолчав супруга Мэйдзина добавила:

– Покойный Когиси все говорил, что хочет поскореё стать таким, как сэнсэй, и каждый вечер перед сном садился на пол и занижался медитацией. Кажется, по системе Окада.

Когиси, о котором упомянула супруга Мэйдзина, – это был Когиси Содзи, мастер шестого дана, любимый ученик Сюсая. Мэйдзин хотел сделать его официальным наследником дома Хонинбо. “Только он достоин!”. Но в январе 1924 года Когиси умер в возрасте 27 лет. Часто и по разным поводам вспоминал своего любимого ученика престарелый Мэйдзин.

Нодзава Такэаса, ещё имея четвертый дан, играл с Мэйдзином у него дома. Он тоже рассказывал похожую историю. Как-то раз в кабинете расшумелись ученики-подростки, и этот ужасный шум доносился до комнаты, где проходила игра. Нодзава вышел к мальчикам и пригрозил им: “Смотрите, Мэйдзин вас потом отругает”. Однако Мэйдзин этого тарарама даже не заметил.

Глава 20

– Сидим за обедом, например. Он ест рис, а сам смотрит куда-то в пространство, внимательно смотрит – и ни слова. Наверное, размышляет над каким-нибудь трудным ходом, – говорила нам супруга Мэйдзина в день четвёртого доигрывания в Хаконэ, 26 июля.

– Когда ешь, а сам не думаешь о том, что делаешь, то еда не пойдет впрок. Говорят же, что если за едой не думать о еде, то еда станет ядом. Скажешь об этом мужу, а он только хмыкнет и снова мыслями уже где-то далеко.

Жестокая атака черных на 69 ходу, похоже, застала врасплох даже Мэйдзина – он думал над ответным ходом 1 час 44 минуты. У него этот ход занял больше всего времени с начала партии.

Однако, у Отакэ Седьмого дана эта атака, видимо, была запланирована ещё пять дней тому назад. Когда началось доигрывание, он думал минут двадцать, сдерживаясь изо всех сил – в нем так и бурлила энергия, искавшая выхода. Он прямо навис над доской. Сделав 67 ход, он на 69 ходу с размаху поставил свой камень на доску со словами;

– “Дождь ли это? Буря ли?”, – и громко захохотал.

И словно нарочно в ту же секунду хлынул ужасный ливень – газон во дворе намок в одно мгновение, дверь едва успели закрыть – в неё тут же забарабанили тяжелые капли. Седьмой дан довольно удачно пошутил, но по-моему, в его смехе была различима и нотка торжества.

Мэйдзин, увидев 69 ход чёрных, вдруг неуловимо изменился в лице, словно по нему промелькнула тень птицы: оно стало чуть растерянным и симпатичным. Такое выражение на лице Мэйдзина не часто доводилось видеть.

Позднее, при доигрывании в Ито был момент, когда Мэйдзин вдруг сильно рассердился, увидев неожиданный ход чёрных, ход, который не годился для записи при откладывании. Мэйдзин и раньше-то считал партию испорченной, но тут он даже решил было бросить её не доигранной. Он все не мог дождаться перерыва и, как мне казалось, сам давал понять, что гневается. Но даже тогда Мэйдзин, сидя за доской, ничуть не изменился в лице. И никто не заметил, что он вне себя от ярости.

Зная всё это, нетрудно представить, каким показался Мэйдзину 69 ход чёрных, наверное, похожим на блеск кинжала. Он сразу погрузился в раздумье. Подошло время обеда. Когда Мэйдзин вышел из игровой комнаты, Отакэ Седьмой дан, стоя над доской с камнями, сказал:

– Ход – лучше не придумаешь! Вершина! – и посмотрел на доску с сожалением, как смотрят на руины, оставшиеся от былого великолепия.

Когда я заметил, что ход действительно жестокий. Седьмой дан весело засмеялся и сказал: