Взяв великое оружие — лук упанишад, наложи на него стрелу, заостренную почитанием;

Натянув [тетиву] мыслью о владыке, знай, дорогой, что цель — этот непреходящий[57].

Но большинство индийцев воспринимали индуизм не из «Упанишад», а из многочисленных популярных сказаний, из которых состояли объемные эпические повествования, лежащие в основе обширной и яркой мифологии. Один из эпосов, «Махабхарата», содержит наиболее популярное в Индии религиозное произведение, «Бхагавадгиту». Та представляет собой беседу бога Кришны и воителя Арджуны, который повержен в глубокое отчаяние из-за необходимости вести с многочисленными родственниками кровопролитную войну, лежащую в основе сюжета «Махабхараты».

Кришна, скрывший свое обличье в образе колесничего Арджуны, направляет колесницу прямо в пространство между двумя армиями, и в этой драматической обстановке на поле битвы звучит обращенный к Арджуне рассказ Кришны об основных истинах индуизма. По мере повествования бога реальная война двух семейств отходит на второй план. Становится ясно, что битва Арджуны — духовная битва земного человека, воина, занятого поисками просветления. Сам Кришна дает Арджуне совет.

Поэтому рази мечом мудрости сомнения, порожденные невежеством твоего сердца. Стань цельным в согласии с самим собой, в йоге, поднимайся, великий воитель, поднимайся[58].

В основе наставлений Кришны, как и всего индуизма, лежит мысль о том, что многообразие вещей и явлений, окружающих нас, — всего лишь разные воплощения высшей реальности. Эта реальность, называемая Брахман, представляет собой объединительную концепцию, которой индуизм обязан своим изначально монистическим (имеющим единую основу) характером, хотя в этой религии почитается много богов и богинь.

Брахман, высшая реальность, понимается как «душа», или внутренняя сущность всего. Он бесконечен, человек понять его не может. Его нельзя воспринимать разумом и адекватно описать словами: «Брахман, не имеющий начала и абсолютный: он за пределами всего, что есть и чего нет»[59]. «Непостижим этот высший Атман — безграничный, нерожденный, невообразимый, немыслимый, этот Атман пространства»[60]. И все люди хотят говорить об этой реальности, и индуистские мудрецы описывают Брахмана как божественное начало и, рассуждая о нем, используют язык мифологии. Различные аспекты Божественного были названы именами почитаемых индуистами божеств, но древние тексты не оставляют сомнения в том, что все эти божества — только воплощения одной высшей реальности. И все боги считаются творениями Брахмана, и сам он — все эти боги[61].

Воплощение Брахмана в душе человека называется Атман, а основная мысль «Упанишад» в том, что Атман и Брахман, индивидуальная и высшая реальность, едины.

Содержащий в себе все деяния, все желанья, все запахи, все вкусы, охватывающий всё сущее, безгласный, безразличный — вот мой Атман в сердце[62].

Главная тема мифологии индуизма — сотворение мира через самопожертвование Бога, в исконном смысле «превращения в жертвенное, священное», в результате чего Бог становится миром, который в итоге снова перерождается в Бога. Эта созидательная деятельность Божественного носит название лила, божественная игра, и весь мир — сцена для нее. Как и большая часть мифов индуизма, миф о лиле имеет сильную магическую окраску. Брахман — великий маг, превращающий себя в мир, использующий для этого подвига «магическую созидательную силу», что подразумевает слово майя в «Ригведе». За столетия значение слова майя — одного из самых важных понятий индуистской философии — изменилось. Вместо «мощи», или «силы», божественного актера и мага оно стало означать психологическое состояние любого человека, находящегося под чарами божественной игры. Пока мы принимаем за реальность мириады форм божественной лилы, не осознавая единства Брахмана, лежащего в их основе, мы под властью чар майи.

Майя (вопреки сложившемуся убеждению) не означает, что мир — иллюзия. Обманчивы только наши мысли о том, что формы и структуры, вещи и события — реальные проявления природы. Это лишь цепочка понятий, при помощи которых мы мыслим, измеряя и классифицируя мир. Майя — наша иллюзия, возникающая при отождествлении понятий с реальностью, или карты местности — с самой местностью.

Индуисты считают все вещи и события проявлениями относительной, текучей и изменчивой майи, управляемой великим магом. Мир майи постоянно меняется, поскольку динамична божественная игра лилы. Движущая сила последней — карма, еще одно важное понятие индийской философии. Этот термин означает «действие». Это основной принцип божественной пьесы, приводящий в движение Вселенную, все части которой динамически связаны друг с другом. «Карма — это созидательная сила, посредством которой все вещи получают свою жизнь»[63].

Со временем значение слова карма, так же как и майя, утратив космогенные свойства, получило новую психологическую трактовку. Пока мы видим мир фрагментарно, находимся под чарами майи, думая, будто мы существуем отдельно от окружающего мира и независимы от него, мы связаны кармой. Свобода от ее уз подразумевает осознание целостности и гармонии природы, включая нас, и соответствующие действия.

Все действия занимают свое место во времени благодаря взаимопереплетению сил природы, однако человек, погрязший в заблуждениях эгоизма, думает, что он сам — деятель. Однако тот, кто знает о связи сил Природы с действиями, видит, как одни силы Природы оказывают воздействие на другие силы Природы, и избегает участи их раба[64].

Освободиться от чар майи, разорвать оковы кармы — значит осознать, что всё чувственно воспринимаемое — проявления одной и той же реальности. Это значит прочувствовать лично и конкретно, что всё, включая нас, есть Брахман. Этот опыт называется мокша, или «освобождением», и составляет основу индуизма.

Индуисты считают, что есть бесчисленное множество путей к освобождению. Не все последователи этого учения могут одинаково приблизиться к Божественному, поэтому для людей, стоящих на различных ступенях духовного развития, придуманы разные понятия, ритуалы и духовные практики. Индуистов не беспокоит, что эти понятия иногда противоречат друг другу: они знают, что Брахман выше их. Это объясняет высокую толерантность и восприимчивость индуизма к различным влияниям.

Самая высокоинтеллектуальная ветвь индуизма — Веданта, основанная на «Упанишадах» и воспринимающая Брахмана как неперсонифицированное метафизическое понятие без мифологического содержания. Однако предлагаемый ею путь освобождения значительно отличается от любой школы западной философии: он включает обязательную ежедневную медитацию и другие духовные упражнения, направленные на слияние с Брахманом.

Еще один важный и популярный путь к освобождению — йога (от «сопрягать», «соединять»; подразумевает соединение души человека с Брахманом). Есть несколько школ, или «путей», йоги, и каждая использует базовые физические упражнения и психологические практики для людей различных психологических типов и разного уровня духовного просвещения.

Для большинства индуистов самый популярный путь слияния с Божественным — почитание «личного» бога или богини. Индуизм породил тысячи божеств, имеющих бесчисленные воплощения. Три самых популярных — Шива, Вишну и Богиня-мать. Шива — один из древних индийских богов, способный принимать разные обличия. Олицетворяя полноту Брахмана, он приобретает имя Махешвара, или Великий Бог. Но он может отражать много самостоятельных аспектов Божественного. Самое знаменитое его воплощение — Натараджа, или Король Танца. Будучи Танцором Космоса, Шива — бог созидания и разрушения, который своим танцем поддерживает бесконечный ритм Вселенной.

Вишну тоже имеет много обличий, одно из которых — бог Кришна из «Бхагавадгиты». В целом его роль сводится к сохранению Вселенной. Третье божество этой триады — Шакти, или Богиня-мать, — первичная богиня, воплощающая в разных своих проявлениях женское начало и женскую энергию Вселенной.

Шакти также выступает в роли жены Шивы. Изображения двух страстно обнимающихся божеств, с особой чувственностью, незнакомой церковному западному искусству, часто можно видеть в храмовых скульптурных произведениях искусства. В отличие от большинства западных религий, индуизм не подавлял чувственного наслаждения, считая тело важной составляющей человека и не отделяя его от духа. Индуист не стремится контролировать желания тела при помощи сознательной воли. Его цель — осознать себя всем своим существом, телом и духом. В индуизме даже появилось течение — средневековый тантризм, — где путь к просветлению лежит через глубокое погружение в чувственную любовь, в которой, согласно «Упанишадам», каждый воплощает в себе обоих.

Он стал таким, как женщина и мужчина, соединенные в объятиях. Он разделил сам себя на две части. Тогда произошли супруг и супруга[65].

Образ Шивы был тесно связан с этой средневековой формой эротического мистицизма, как и Шакти, и многие другие богини мифологии индуизма. Множество женских божеств свидетельствует, что в индуизме физическая и чувственная сторона человеческой природы, которая всегда ассоциировалась с женским началом, — неотъемлемая часть Божественного. Богини индуизма изображаются не в облике святых непорочных дев, а в удивительно гармоничных объятиях своих божественных супругов.

Боги и богини индуизма со всеми их воплощениями и перерождениями смущают западного человека. Чтобы понять, как индуисты могут жить с таким множеством божеств, нужно осознать основное его положение: все божества по сути одинаковы. Это проявления одной и той же реальности, воплощения разных сторон бесконечного, повсеместно присутствующего и абсолютно непостижимого Брахмана.

Глава 6. Буддизм

Буддизм много веков был основной духовной традицией в большинстве регионов Азии, включая страны Индокитая, а также Шри-Ланку, Непал, Тибет, Китай, Корею и Японию. Как и индуизм в Индии, он заметно повлиял на интеллектуальную, и культурную жизнь этих стран. Однако, в отличие от индуизма, учение буддизма восходит к одному основателю, Сиддхартхе Гаутаме — «историческому» Будде. Он жил в Индии в середине VI в. до н. э., в то удивительное время, когда в мир пришло столько гениальных духовных наставников и философов: Конфуций и Лао-цзы в Китае, Заратустра в Иране, Пифагор и Гераклит в Греции.

Если индуизм уделяет основное внимание мифологии и ритуалу, то буддизм ставит во главу угла психологию. Цель Будды была не в том, чтобы удовлетворить людское любопытство по поводу происхождения мира, природы Божественного начала и т. п. Его интересует только человеческая жизнь, полная страданий и разочарований. Его учение было не метафизическим, а скорее психотерапевтическим. Он указал причину страданий и способ их преодоления, воспользовавшись традиционными индуистскими понятиями: майя, карма, нирвана и т. д., — но дав им новое психологическое толкование.

После смерти Будды появились две основные школы, Хинаяна и Махаяна. Хинаяна, или Малая Колесница, — ортодоксальная школа, придерживающаяся буквального толкования наставлений Будды. Махаяна, Большая Колесница, характеризуется более гибким подходом: для ее последователей дух учения важнее, чем формулировки. Ветвь Хинаяны распространилась на Шри-Ланке, в Бирме и Таиланде, а учение Махаяны — в Непале, Тибете, Китае и Японии, став основной из двух школ. В Индии буддизм по прошествии столетий был принят более гибким и восприимчивым индуизмом, а Будда признан одним из перерождений многоликого Вишну.

По мере распространения буддизм Махаяны в Азии соприкасался с разными менталитетами и культурными наследиями; их носители толковали положения буддизма в своей «системе координат». Они разрабатывали это учение в мельчайших деталях и привносили свои оригинальные идеи. Так они сохранили живость буддизма в течение многих веков и создали сложнейшие философские системы, включающие глубокие психологические концепции.

Но, несмотря на высокий интеллектуальный уровень философии Махаяны, эта школа не сосредоточена только на абстрактной мысли. Интеллект здесь рассматривается только как одно из средств, помогающих освободить путь для непосредственного мистического опыта — «просветления». Основной смысл его в том, чтобы уйти из мира интеллектуальных размышлений и противоречий и оказаться в мире ачинтьи: непостижимого, действительность которого предстает в виде неделимой и недифференцируемой «сущности».

Такое ощущение посетило как-то ночью Сиддхартху Гаутаму, после того как он семь лет жил аскетом в лесах. Сидя в глубокой медитации под священным деревом Бодхи[66], Деревом Просветления, он вдруг почувствовал, что на него снизошло ощущение «непревзойденного и полного пробуждения», сделавшее пустыми все его былые искания и сомнения. Благодаря этому он стал Буддой, «Просветленным». На Востоке изображение Будды, погруженного в глубокую медитацию, значит так же много, как изображение распятия Христа на Западе. Оно вдохновило многих художников и скульпторов, создавших величественные изваяния.

Согласно буддийской традиции, сразу после пробуждения Будда отправился в Олений парк Бенареса (ныне город Варанаси), чтобы открыть свое учение бывшим товарищам-отшельникам. Оно было облечено в форму Четырех Благородных Истин. Чем-то они напоминают медицинское заключение, в котором сначала выявляется причина заболевания, а затем выражается уверенность в том, что болезнь излечима, и в конце прописывается лекарство. Первая Благородная Истина утверждает, что основная составляющая человеческого существования — дуккха, т. е. страдания, порождающие разочарования. Разочарование коренится в нашем нежелании признать тот очевидный факт, что всё вокруг нас не вечно и преходяще. «Все вещи возникают и проходят»[67], — говорил Будда; и в основе буддизма лежит представление о том, что текучесть и изменчивость — основные свойства природы. По мнению буддистов, страдание возникает, когда мы начинаем сопротивляться естественному течению жизни и придерживаемся неких устойчивых форм — проявлений майя (это могут быть вещи, явления, люди и мысли). Принцип непостоянства проявляется и в том, что нашего «Я» не существует. Это субъект нашего меняющегося опыта. Буддисты считают, что убежденность в существовании собственного «Я» — иллюзия, еще одна форма майи, интеллектуальное понятие, лишенное связи с действительностью. При таком мировосприятии разочарования неизбежны.

Вторая Благородная Истина разъясняет причину возникновения страданий — тришны, т. е. «привязанности» или «жажды». Это бессмысленная привязанность к жизни, проистекающая из невежества — авидья. Мы пытаемся разделить воспринимаемый мир на отдельные самостоятельные части и тем самым свести текучие формы реальности к фиксированным мысленным категориям. И неизбежно разочаровываемся. Стараясь цепляться за вещи, которые кажутся нам незыблемыми, а на самом деле постоянно меняются и проходят, мы оказываемся в порочном круге, где любое действие рождает дальнейшее действие, а ответ на любой вопрос ставит новые вопросы. В буддизме этот порочный круг называется сансара: круговорот рождений и смертей. Он движется под действием кармы, непрекращающейся цепочки причин и следствий.

Согласно Третьей Благородной Истине, страдания и разочарования могут быть прекращены. Мы способны выйти из порочного круга сансары, освободиться от уз кармы и достичь полного освобождения — нирваны. В этом состоянии уже нет ложных представлений об отдельном «Я», а постоянным ощущением становится переживание единства всего сущего. Нирвана соответствует мокше индуистов и не может быть описана подробнее: это состояние сознания лежит за границами интеллектуальных понятий. Достичь нирваны означает достичь пробуждения, т. е. стать Буддой.

Четвертая Благородная Истина указывает средство избавления от страданий, призывая следовать Благородному Восьмеричному Пути, который тоже ведет к достижению состояния Будды. Два первых шага на этом пути имеют отношение к правильному видению и истинному знанию, т. е. верному пониманию состояния человека. Следующие четыре касаются правильного действия. Они содержат описание правил, которым должен следовать буддист: Срединного Пути на равном удалении от крайностей. Последние два шага помогают достичь правильных осознания и медитации и описывают мистическое восприятие реальности — конечную цель Пути.

Будда не развивал свое учение в последовательную философскую систему, а рассматривал его как средство достижения просветления. Его высказывания о мире сводились к одной идее: о непостоянстве всего сущего. Он предостерегал последователей от слепого следования духовным авторитетам, включая и себя, говоря, что может лишь указать дорогу к достижению состояния Будды, но каждый волен сам определять свой путь и идти по нему самостоятельно. Последние слова Будды на смертном одре характеризуют все его мировоззрение и учение: «Будьте светильниками самим себе, с усердием стремитесь к своему освобождению»[68].

За несколько веков, последовавших за смертью Будды, ведущие деятели буддийской церкви несколько раз собирались на Великих соборах, где вслух зачитывались положения учения и устранялись разночтения в их толковании. На четвертом соборе, состоявшемся в I в. н. э. на острове Цейлон (Шри-Ланка), учение, изустно передававшееся на протяжении пяти столетий, было впервые записано. Оно получило название палийского канона (буддисты воспользовались языком пали) и стало основой ортодоксального буддизма Хинаяны. Махаяна же основана на большом количестве сутр — сочинений значительного объема, написанных на санскрите одним или двумя столетиями позже, которые излагают учение Будды гораздо подробнее и обстоятельнее.

Махаяна называется Большой Колесницей: ее последователям предлагается много способов достижения состояния Будды. Они включают как веру в учение, так и высокоразвитые философские системы, которые по своему интеллектуальному уровню приближаются к современной науке.

Первым распространителем идей Махаяны был Ашвагхоша — один из самых выдающихся философов среди патриархов буддизма, живший в I в. н. э. Он изложил основные положения буддизма Махаяны — особенно те, что касаются буддийского понятия «таковости» (татхата) — в небольшой книге под названием «Пробуждение веры». Это прозрачный и очень красивый текст, во многом напоминающий «Бхагавадгиту», — первое важное сочинение по буддизму Махаяны, ставшее основным авторитетом для всех школ этого направления.

Ашвагхоша сильно повлиял на Нагарджуну — самого высокоинтеллектуального философа Махаяны, который применил сложную диалектику, чтобы показать ограниченность всех идей реальности. С помощью блестящих аргументов он опроверг общепринятые метафизические взгляды своего времени и продемонстрировал, что реальность не может быть постигнута в понятиях и рассуждениях. Поэтому он назвал ее шуньята («отсутствие» или «пустота), которое эквивалентно татхате Ашвагхоши. Если признать, что рациональное мышление бессильно, то реальность будет восприниматься как чистая «таковость».

Поэтому утверждение Нагарджуны о том, что пустота — основная суть действительности, не следует понимать в нигилистическом смысле. Оно означает, что все понятия реальности, сформированные человеческим разумом, не истинны. Сама же действительность, или Пустота, — не состояние «отсутствия чего-то», а единственный источник жизни и единственное содержание всех форм.

Вышеизложенные положения Махаяны относятся к ее интеллектуальному, логическому аспекту. Но это лишь одна сторона буддизма. Ее дополняет религиозное сознание буддиста, включающее веру, любовь и сострадание. Махаяна утверждает, что истинная просветленная мудрость (бодхи) включает два компонента, которые Дайсэцу Судзуки назвал «двумя столпами, поддерживающими буддизм». Это праджня, высшая трансцендентальная мудрость, или интуитивное просветление, и Каруна — любовь или сострадание.

В махаянистском буддизме базовая природа всего сущего описывается не только при помощи таких категорий, как Таковость и Пустота, но и понятием Дхармакая, или «Сущностное тело», которое описывает реальность такой, какой она представляется буддистскому религиозному сознанию. Дхармакая — эквивалент индуистского Брахмана. Он пронизывает всё материальное и отражается в человеческом разуме в виде бодхи, просветленной мудрости. Дхармакайя одновременно и духовна, и материальна.

Акцент на любовь и сострадание как неотъемлемые части мудрости нашел отражение в идеале бодхисаттвы, одном из самых важных положений Махаяны. Бодхисаттва — личность, стоящая на высоком уровне духовного развития и способная вскоре достичь состояния Будды, который не ищет просветления для одного себя. Он дает обет помочь всем живым существам обрести состояние Будды, перед тем как самому достичь нирваны. Эти представления восходят к решению, которое когда-то принял Будда (буддийская традиция утверждает, что оно было сознательным и далось ему нелегко): не просто достичь нирваны, но вернуться в мир, чтобы указать подобным себе человеческим существам путь к спасению. Идеал бодхисаттвы также соотносится с буддийским учением о несуществовании обособленного «Я»: если не существует отдельных «Я», идея о том, что индивидуум может достичь нирваны, теряет смысл.

Элемент веры в махаянистском буддизме нашел свое конечное выражение в Школе Чистой Земли. В основе ее учения лежит утверждение о том, что все люди изначально обладают Природой Будды, и делается вывод, что для достижения состояния нирваны, или «Чистой Земли», достаточно уверовать в это.

Философия буддизма достигла кульминации в школе Аватамсака, которая основана на одноименной сутре. Она считается стержнем махаянистского буддизма, и Дайсэцу Судзуки говорит о ней с вдохновением.

Аватамсака-сутра — обобщение философии, морали и опыта буддизма. На мой взгляд, величие концепции, глубина чувств и масштабность повествования, явившиеся в этой сутре, не встречаются более ни в одной из церковных литератур мира. Эта сутра — вечный источник религиозной мысли. Ни один религиозный человек не может расстаться с ней, не насытив свою жажду или утолив ее частично[69].

Именно эта сутра стала главным источником вдохновения для китайских и японских мыслителей, когда буддизм Махаяны распространился в Азии. Контраст между китайцами и японцами, с одной стороны, и индийцами — с другой, настолько значителен, что порождает утверждения, будто они представляют собой два полюса человеческого мышления. Если первые практичны, прагматичны и настроены на мысли об общественном, то вторые обладают богатым воображением, склонны к метафизике и сверхъестественному. Когда мыслители Японии и Китая начали переводить и комментировать «Аватамсаку» — одно из величайших произведений индийской религиозной мысли, два этих полюса слились и создали новое динамическое единство. В результате сформировалась философия китайской школы Хуаянь и японской Кэгон, которые, по словам Судзуки, составляют верх совершенства буддийской философии, история которой на Дальнем Востоке исчисляется двумя тысячелетиями[70].

Основная тема «Аватамсаки» — единство и взаимосвязанность всех вещей и явлений. Это представление не только составляет глубинную сущность восточного мировоззрения, но является одним из базовых элементов концепции современного мира, появившейся благодаря достижениям физики. Мы увидим, что древняя «Аватамсака-сутра» содержит поразительные параллели с моделями и теориями современной физики.

Глава 7. Китайская философия

Когда буддизм проник на территорию Китая в I в. н. э., он столкнулся с культурой, история которой насчитывала уже около 2000 лет. В этой культуре философия достигла пика развития в период династии Поздняя Чжоу (500–221 гг. до н. э.) — золотого века китайской философии, — и с тех пор пользовалась величайшим уважением.

С самого начала философия этой страны развивалась в двух взаимодополняющих направлениях. Поскольку китайцы всегда были прагматиками с высокоразвитым общественным сознанием, все их философские школы занимались жизнью общества, человеческими отношениями, моральными ценностями и вопросами государственного управления. Но это направление не было единственным. Существовало и второе, вызванное к жизни мистической стороной китайского характера. Высшей его целью было возвышение общества и повседневной жизни и более высокий уровень сознания. Это уровень мудреца — китайского идеала просветленного человека, достигшего мистического единения со Вселенной.

Но мудрец не находится исключительно на этом высоком уровне; его равно интересуют и мирские дела. Он объединяет в себе две взаимодополняющие стороны человеческой природы: интуитивную мудрость и рациональное знание, созерцание и общественную активность, — которые традиционно ассоциируются в китайской культуре с образами мудреца и правителя. По словам Чжуан-цзы[71], полностью реализовавшие себя личности благодаря спокойствию становятся мудрецами, а благодаря своей деятельности — правителями[72].

В VI в. до н. э. два направления китайской философии развились в две самостоятельные философские школы: конфуцианство и даосизм. Конфуцианство — философия общественного устройства, здравого смысла и практических знаний. Она дала китайцам систему образования и строгие предписания общественного поведения. Одной из его целей было создание этической основы для традиционной китайской системы родственных отношений, со сложной структурой и ритуалами почитания предков. А сторонники даосизма в первую очередь интересовались созерцанием природы и постижением ее Пути, Дао. По мнению даосов, человек достигает счастья тогда, когда следует естественному порядку, действуя под влиянием импульсов и доверяя интуиции.

Эти два направления — два полюса китайской философии, но люди всегда видели в них противоположные стороны единой природы человека и поэтому считали их взаимодополняющими. К конфуцианству обращались, обучая детей, которым надлежало усвоить правила и установки общества. Даосизму обычно следовали пожилые люди, которые хотели восстановить и развить утраченную интуитивность, подавленную условностями общества. В XI–XII вв. неоконфуцианцы попытались объединить в рамках своей школы конфуцианство, буддизм и даосизм. Лучше всего это удалось Чжу Си (1130–1200) — одному из величайших китайских мыслителей, сочетавшему конфуцианскую ученость с глубоким знанием буддизма и даосизма и включившему элементы всех трех учений в свою синтетическую философию.

Конфуцианство получило свое название от имени Кун Фуцзы, или Конфуция — знаменитого мыслителя и наставника множества учеников, который видел свою основную задачу в том, чтобы передать древнее культурное наследие подопечным. При этом он не ограничивался простой передачей знаний, интерпретируя традиционные представления в соответствии со своими представлениями о морали. Он учил, опираясь на так называемое Шестикнижие (древние произведения по философии, ритуалам, поэзии, музыке и истории, духовное и культурное наследие «святых мудрецов» Древнего Китая). Китайская традиция связывает эти сочинения с именем Конфуция: он был либо их автором, либо составителем, либо комментатором. Но современные исследования установили, что ему нельзя приписать ни одну из этих ролей в отношении какой-либо части классического Шестикнижия. Его взгляды стали известны благодаря сочинению «Лунь-юй», или «Аналектам Конфуция» — собранию афоризмов, составленному его учениками.

Основателем даосизма был Лао-цзы, чье имя буквально означает «Старый Наставник» и который, согласно легенде, был старшим современником Конфуция. Ему приписывается авторство основного даосского произведения — сборника афоризмов. В Китае его обычно называют просто «Лао-цзы», а на Западе оно получило название «Дао дэ цзин», или «Книга о Пути и Добродетели». Я уже упоминал о парадоксальном стиле и мощном и поэтичном языке этой книги, которую Джозеф Нидэм считает «вне всякого сомнения, самым глубоким и красивым произведением на китайском языке»[73].

Второе важное даосское сочинение — «Чжуан-цзы», которое гораздо больше «Дао дэ цзин» по объему. Его автор, Чжуан-цзы, по легенде, жил двумя столетиями позже Лао-цзы. Согласно современным исследованиям, «Чжуан-цзы», а может, и «Лао-цзы», не могут быть приписаны конкретным авторам: скорее, это компиляции даосских трактатов, созданные разными авторами в разное время. И «Аналекты» Конфуция, и «Дао дэ цзин» написаны емким языком, с утвердительным подтекстом, характерным для китайского образа мышления. Китайцы не любят абстрактные логические рассуждения, а их язык совсем не похож на западный. Иероглифы могут выступать в нем в роли существительных, прилагательных или глаголов, а порядок слов определяется не столько грамматикой, сколько эмоциональным содержанием предложения. Слово в классическом китайском — не абстрактный знак, соответствующий четко очерченному понятию. Скорее, это звуковой символ, богатый подтекстами, способный вызывать в сознании неразделимую связь пиктограмм и эмоций. Говорящий китаец стремится не столько сообщить некую цепочку интеллектуальных рассуждений, сколько поразить и повлиять на слушателя. На письме иероглиф представлял собой не абстрактный знак, а модель, «гештальт» (цельный образ сознания), отражавший связь между изображением и значением слова.

Поскольку китайские философы излагали свои идеи языком, который так хорошо подходил для их образа мышления, несмотря на краткость и даже порой недосказанность, их труды были очень содержательными. Понятно, что большинство образов теряется при переводе на европейские языки. Перевод одного предложения из «Дао дэ цзин», например, может передать малую толику богатого множества идей оригинала. Именно поэтому разные переводы часто кажутся самостоятельными, непохожими друг на друга текстами. Фэн Ю-Лань[74] утверждал, что нужно объединить все существующие и еще не сделанные переводы «Лао-цзы» и «Аналектов» Конфуция, чтобы открыть богатство их оригиналов[75].

Китайцы, как и индийцы, считали, что существует высшая реальность, лежащая в основе многообразия вещей и явлений, наблюдаемых нами, которая объединяет их. Чжуан-цзы утверждал, что термины «полное», «всеохватывающее» и «целостное», несмотря на внешние различия, отражают одну реальность[76].

Китайцы называли эту реальность Дао, что первоначально означало «Путь». Это Путь всей Вселенной, порядок мироустройства. Позже конфуцианцы дали этому понятию другое толкование. Они заговорили о Дао человека или человеческого общества, понимая под ним моральный образ жизни.

В первоначальном космическом смысле Дао — высшая, не поддающаяся описанию реальность, эквивалент индуистских Брахмана и Дхармакайи. Но Дао отличается от них своей внутренней меняющейся сущностью, которая, по мнению китайцев, составляет основу Вселенной. Дао — всеобъемлющий процесс, в который вовлечены все вещи. Мир постоянно течет и изменяется.

Индийские буддисты, разработавшие учение о непостоянстве, придерживались схожих взглядов, но в этой религии они касались только человеческой жизни и развивались в психологическом направлении. Китайцы же не только считали, что текучесть и изменчивость свойственны всему мирозданию, но были уверены в существовании устойчивых моделей, в соответствии с которыми происходят все изменения. Мудрец стремится распознать их и действует в соответствии с ними. Он становится «человеком с Дао», живущим в гармонии с природой и преуспевающим во всех начинаниях. Вот что говорит Хуэй Нань-цзы, философ, живший во II в. до н. э.

Тому, кто подчиняется течению Дао, следуя естественным процессам Неба и Земли, легко управлять всем миром[77].

Какими же устойчивыми, повторяющимися моделями обладает космический Путь, который нужно постичь человечеству? Основной признак Дао — цикличность его движения и изменений. «Движение Дао есть возвращение, — говорил Лао-цзы, — уйти далеко означает вернуться»[78]. Все процессы в природе и во внутреннем мире человека цикличны и имеют фазы прихода и ухода, расширения и сжатия.

Прообразом этих представлений, несомненно, стали движения Солнца и Луны и смена времен года, воспринятые китайцами как проявление вселенской закономерности. Китайцы верят: если ситуация в своем развитии доходит до крайности, она начнет двигаться в противоположном направлении и превратится в свою противоположность. Эта уверенность придавала им сил и стойкости во времена бедствий и делала осторожными и скромными в благоприятные времена. В результате сформировалось учение о золотой середине, общее для конфуцианцев и даосов. «Мудрец, — говорил Лао-цзы, — избегает излишеств, сумасбродства и потворства своим слабостям»[79].

По мнению китайцев, лучше иметь слишком мало, чем слишком много; лучше оставлять что-то незавершенным, чем слишком усердствовать — в последнем случае человек может не сильно продвинуться вперед, но идти в верном направлении. Как человек, желающий идти всё дальше на восток, в результате может оказаться на западе, так и склонные к излишнему накопительству могут окончить дни свои в нищете. Красноречивый пример действия этой древней китайской мудрости — современное индустриальное общество, которое ставит во главу угла повышение «уровня жизни», хотя тем самым на деле ухудшает качество жизни своих членов.

Представление о циклической модели движения Дао было структурировано с введением полярных противоположностей, инь и ян. Они стали двумя полюсами, ограничивающими циклы перемен.

Ян, достигнув пика своего развития, отступает перед лицом инь; последняя, достигнув своего предела, отступает перед лицом ян[80].

По мнению китайцев, все проявления Дао рождены динамическим взаимодействием этих противоположных сил. Эта идея очень древняя, и много поколений размышляли об этом, прежде чем символизм архетипической пары инь и ян стал основополагающим понятием китайской философии. Первоначально слова инь и ян обозначали соответственно тенистый и солнечный склоны горы, и это уже отражало относительность данных понятий.

То, что позволяет явиться то мраку, то свету, есть Дао[81].

С глубокой древности два противоположных начала проявлялись не только как светлое и темное, но и как мужское и женское, твердое и податливое, верх и низ. Ян — сильное, мужское, творческое начало — ассоциировалось с Небом, а инь — темное, женское, восприимчивое и материнское — с Землей. Небо наверху и наполнено постоянным движением, а Земля, согласно геоцентрическим взглядам древних, покоится внизу. Поэтому ян стало символизировать движение, а инь — покой и неподвижность. В области человеческого мышления тоже есть такие соответствия: инь — сложный интуитивный женский ум, ян — четкий рациональный рассудок мужчины. Инь уподобляется спокойной неподвижности погруженного в созерцание мудреца, а ян — созидательной деятельности правителя. Динамический характер взаимоотношений инь и ян можно проиллюстрировать при помощи древнего китайского символа Тайцзи-ту, или «Символа Великого Предела» (монада). Оно характеризуется симметричным соотношением темного и светлого полей, изображающих соответcтвенно инь и ян, но симметрия не статична. Это симметрия вращения, предполагающая постоянное движение по кругу (рис. 8).

Рис. 8. Символ инь и ян

Ян вновь и вновь возвращается к своему началу. Инь достигает максимума и уступает место ян[82].

Две точки на рисунке символизируют идею о том, что, когда одно из двух начал достигает пика своего развития, оно уже готово отступить, поэтому в этот момент в зародыше содержит в себе свою противоположность.

Противопоставление инь и ян присутствует во всей китайской культуре и определяет традиционный китайский образ жизни. Чжуан-цзы утверждал, что жизнь — гармоничное сочетание инь и ян[83]. Народ-земледелец издавна был знаком с движением по небосводу Солнца и Луны и сменой времен года. Поэтому сезонные изменения, как и обусловленные ими явления роста и увядания в природе, воспринимались как очевидные проявления чередования инь и ян, холодной темной зимы и яркого жаркого лета. Сезонное чередование противоположностей отражается и на нашей пище. Для китайца здоровая диета — прежде всего баланс инь и ян. Традиционная китайская медицина тоже исходит из представления о равновесии инь и ян в теле человека, и любое заболевание рассматривается как его нарушение. Тело человека разделяется на органы инь и ян. Внутренняя часть нашего тела — ян, а его поверхность — инь; задняя сторона тела — ян, передняя инь; внутри тела находятся органы инь и ян. Равновесие между всеми этими частями поддерживается при помощи постоянного потока ци, жизненной энергии, текущей по целой системе «меридианов», на которых находятся точки акупунктуры. Меридианы ян соединены с органами инь и наоборот. Если остановить течение ци, возникает заболевание, которое можно излечить, воздействуя иглами на точки акупунктуры, чтобы восстановить и усилить потоки энергии.

Казалось бы, при помощи понятий инь и ян, двух всеобъемлющих и всемогущих начал, можно описать всё движение Дао. Но китайцы на этом не остановились. Они стали исследовать разные варианты сочетаний инь и ян и разработали систему космических архетипов. Она описана в «И цзин» — «Книге Перемен». Это первая часть Шестикнижия, произведение, лежащее у истоков философии и культуры Китая. Авторитет, которым она пользовалась на протяжении тысячелетий, сопоставимы только с отношением к Священным писаниям других культур: Ведам или Библии. Знаменитый синолог Рихард Вильгельм, переведший ее на английский язык, писал в предисловии к переводу, что это одно из главных произведений мировой литературы, созданное очень давно, но до сих пор вызывающее интерес у ученых. Практически все самые важные события в трехтысячелетней истории китайского народа либо были вдохновлены ею, либо повлияли на толкования ее текста; поэтому можно уверенно утверждать, что «И цзин» содержит зрелую мудрость тысячелетий[84].

«Книга Перемен» росла с течением тысячелетий. Она состоит из нескольких слоев, берущих начало в самых важных периодах развития китайской философской мысли. Точкой отсчета стало собрание 64 фигур, или гексаграмм, одна из которых изображена на рис. 9 и которые были построены на основе символизма инь-ян и использовались для предсказаний. Каждая гексаграмма состоит из шести линий, которые могут быть либо разорванными (инь), либо сплошными (ян). Всего их 64. Эти символы, о которых мы подробнее поговорим ниже, рассматривались уже как космические архетипы, представляющие модели Дао в природе и человеческой жизни. Каждая получила название и сопровождалась коротким текстом (суждением), в котором сообщалось, как действовать в согласии с космической моделью в конкретном случае. Позже каждая гексаграмма была снабжена еще одним коротким текстом — образом, в котором значение схемы раскрывалось в нескольких, зачастую очень поэтичных строках. Третий текст поясняет значение каждой линии языком, чрезвычайно насыщенным мифологическими образами, которые подчас сложно понять.

Рис. 9. Пример гексаграммы

Таковы три разновидности текстов, которые сопровождают гексаграммы, использовавшиеся для гадания. Чтобы определить, какая именно гексаграмма подходит для описанной спрашивающим ситуации, использовался сложный ритуал, в котором фигурировали 50 палочек из стеблей тысячелистника. Цель была в том, чтобы увидеть в гексаграмме космическую модель соответствующего момента и узнать от прорицателя, как нужно действовать. По словам Вильгельма, в «Книге Перемен» есть образы, которые следует раскрыть; суждения, которые следует истолковать; счастье и несчастье определяются здесь, чтобы спрашивающий мог принять решение[85].

Таким образом, основная цель обращения к «И цзин» — не предсказание будущего, а прояснение текущей ситуации, так чтобы можно было выбрать оптимальный вариант действий.

«И цзин» со временем стала не просто книгой для гаданий, а кладезем мудрости. И в таком качестве она гораздо масштабней. Много веков она была источником вдохновения для ведущих мыслителей Китая, включая Лао-цзы, некоторые глубокие афоризмы которого построены на основе этого текста. Конфуций очень тщательно изучал это сочинение, и большинство комментариев, составляющих более поздние слои книги, восходят к его школе. Эти комментарии, называющиеся Десять Крыльев, содержат структурный анализ гексаграмм с философскими пояснениями.

Основная мысль комментариев конфуцианцев, да и всей «И цзин», в том, что все явления изменчивы. Основной ее посыл — идея о непрекращающихся превращениях и преобразованиях всего сущего. Вильгельм призывал не чураться этой книги, Дао которой постоянно меняется, пролегая через шесть пустот. Здесь твердое и податливое сменяют друг друга и нет никаких правил, кроме перемен[86].

Глава 8. Даосизм

Из двух основных направлений китайской философии, конфуцианства и даосизма, именно последнее характеризуется более религиозно-мистической ориентацией, а следовательно, интереснее для сравнения с современной физикой. Подобно индуизму и буддизму, даосизм оперирует скорее интуитивной мудростью, чем рациональным знанием. Признавая ограниченность и относительность разума, даосизм дает способ освобождения от существующего мира и в этом контексте может быть сопоставлен с йогой или Ведантой в индуизме, а также Восьмеричным Путем в буддизме. В китайской культуре даосское освобождение значит освобождение от строгих правил и общественных регламентаций. Недоверие к привычным знаниям и логическим рассуждениям в даосизме проявляется сильнее, чем в какой бы то ни было школе восточной философии. Оно основано на твердой убежденности в том, что человеческий разум не может постичь Дао. Вот что говорил об этом Чжуан-цзы.

Забудьте о мудрости, отбросьте знания, и Поднебесная обретет мир[87].

В книге Чжуан-цзы не раз проявляется презрение даосов к рассуждениям и доказательствам.

Не за звонкий лай собаку считают хорошей, не за красивые речи человека считают добродетельным, а тем более — великим[88].

И еще один пример.

Те, кто спорит, не видят [пути][89].

Даосы рассматривали логическое мышление как часть искусственно созданного мира человека, наряду с общественным установками и нормами морали. Они не интересовались этим миром, сосредоточившись на созерцании природы, имевшем целью обнаружить «свойства Дао». И так они выработали подход, глубоко научный по сути; и лишь сильное недоверие к аналитическому методу не позволяло им создавать подлинные научные теории. И всё же тщательное изучение природы вместе с сильной мистической интуицией привело даосских мудрецов к глубоким откровениям, справедливость которых подтверждают современные научные теории.

Одно из самых важных откровений даосов заключалось в осознании того, что изменчивость внутренне присуща природе. Отрывок из «Чжуан-цзы» отчетливо демонстрирует, что грандиозное значение перемен становится очевидным в результате созерцания природы.

У пути нет ни конца, ни начала, у вещей есть смерть и рождение, их совершенство ненадежно; то пустые, то полные, не [навечно] обретают свою форму. Годы нельзя повторить, время нельзя остановить. Увядание и рост, полнота и пустота, конец и начало — вот почему называем великой справедливостью, судим о [естественном] законе тьмы вещей[90].

Даосы рассматривали все природные изменения как проявления динамического чередования двух противоположностей — инь и ян. Так они пришли к осознанию того, что любая пара противоположностей представляет собой единство, в котором полюса динамически связаны друг с другом. Западному человеку сложно принять мысль о внутреннем единстве противоположностей[91]. Нам кажется парадоксальным то, что ощущения и свойства, которые мы всегда считали противоположными, должны оказаться двумя сторонами одного явления. Но на Востоке всегда были уверены в том, что для достижения просветления нужно быть «выше земных противоречий»[92], а в Китае представление о единстве противоположностей лежит в самой основе даосской философии.