Восточные мистики настаивают, что абсолютная реальность не может быть объектом логического анализа или демонстрируемого знания. Ее не опишешь адекватно в словах, поскольку она лежит вне области чувств и интеллекта, где рождаются слова и понятия. Вот что сказано в «Упанишадах».
Его формы нет в поле зрения; никто не видит Его глазом. Когда это Я открывается через размышление, Оно постигается разумом, властелином ума, пребывающим в сердце[12].
Лао-цзы, называющий эту реальность «дао», утверждает то же в первой строке «Дао дэ цзин»[13]: «Дао, которое может быть выражено словами, не есть постоянное Дао». Достаточно почитать газеты, чтобы понять: человечество не стало мудрее за прошедшие 2000 лет, хотя за это время накопилось много словесной информации. Это яркое свидетельство невозможности передать абсолютное знание словами. Как сказал Чжуан-цзы, «если бы об этом можно было говорить, каждый рассказал бы об этом своему брату»[14].
Абсолютное знание — нерациональное восприятие реальности; опыт в необычном состоянии сознания, которое можно назвать медитативным или мистическим. Это состояние было засвидетельствовано не только многочисленными мистиками на Западе и Востоке, но и в рамках психологических исследований. Вот что говорил Уильям Джемс.
Наше обычное бодрствующее сознание — это всего лишь одна частная разновидность сознания, тогда как везде вокруг нас за тончайшей завесой находятся потенциальные возможности сознания всецело иного[15].
Физики в основном интересуются знанием рациональным, а мистики — интуитивным, но и тем и другим приходится иметь дело с обоими типами знания. Это очевидно, когда мы рассматриваем способы получения и передачи знания, которыми пользуются и физики, и восточные мистики.
В физике знание получают в рамках научных исследований, которые, как правило, включают три этапа. Первый — сбор экспериментальных данных о явлениях, которые должны быть объяснены. На втором данные сопровождаются математическими символами; вырабатывается модель, которая точно и последовательно соединяет символы. Сложная математическая модель часто называется теорией. Она используется для предсказания результатов будущих экспериментов, которые проводятся для проверки всех значимых аспектов теории. На этом этапе сами физики могут быть удовлетворены тем, что они создали математическую модель, и использовать ее для предсказания результатов. Но рано или поздно они захотят сообщить о своих достижениях нефизикам. Для интерпретации схемы понадобится языковая модель. И для самих физиков создание такой модели (третий этап исследования) будет служить критерием оценки полученного ими знания.
На практике эти три этапа разделены не абсолютно точно и не всегда сменяют друг друга именно в такой последовательности. Например, физик может построить свою модель, руководствуясь философской концепцией, в которую он будет верить, даже если результаты экспериментов опровергнут ее. Тогда — и так бывает часто — он постарается изменить модель, чтобы она не противоречила дальнейшим экспериментам. Но, если те будут свидетельствовать не в пользу модели, придется от нее отказаться.
Надежное экспериментальное обоснование теорий называется научным методом. Оно имеет параллель и в восточном мистицизме. Греческие философы в этом вопросе придерживались противоположных взглядов. Они выдвигали очень плодотворные идеи по поводу мироустройства, которые часто оказывались близки к современным научным моделям. По линии эмпирики пролегает водораздел между греками и современными учеными. Эмпирический подход современной науки был чужд грекам. Они выстраивали свои модели методом дедукции, на основе фундаментальной аксиомы или принципа, а не данных, полученных путем наблюдений. Но греческое искусство логического мышления и дедукции, безусловно, является неотъемлемой составляющей второго этапа научного исследования, а следовательно, и существенным элементом науки.
Научное исследование, безусловно, в первую очередь подразумевает рациональное знание и мышление, но не ограничивается ими. Рационализация была бы бесполезной, если бы за ней не стояла интуиция, которая дарит ученым новые идеи и простор для творчества. Гениальные идеи обычно приходят неожиданно, не в минуты напряженной работы за письменным столом, а во время прогулки в лесу, на пляже или под душем. Когда напряженная умственная работа сменяется релаксацией, интуиция словно берет верх и рождает неожиданные прозрения, которые привносят в процесс научного исследования невыразимое удовольствие и восторг.
Но физика не может использовать интуитивные озарения, если их нельзя сформулировать точным математическим языком и дополнить описанием на языке обычном. Основная черта последнего — абстрактность. Это, как говорилось выше, система понятий и символов, своего рода карта реальности. Но на ней запечатлены лишь некоторые черты действительности; мы не знаем, какие именно, поскольку начали составлять свою карту еще в детстве, когда не были способны к критическому анализу. Поэтому слова нашего языка неоднозначны. Б
Неточность и двусмысленность языка на руку поэтам, которые главным образом играют на человеческом подсознании и ассоциациях. Наука же стремится к четким определениям и недвусмысленным построениям. Она еще более абстрагирует язык, ограничивая значения слов и ужесточая по правилам логики его структуру. Максимальная абстракция царит в математике, где вместо слов используются символы, а оперирование ими подчинено жестким правилам. Благодаря этому ученые способны вместить информацию, для передачи которой понадобилось бы несколько страниц обычного текста, в одно уравнение — цепочку символов.
Представление о математике как о предельно абстрактном и сжатом языке не может не порождать и альтернативные точки зрения. Многие математики действительно верят, что их наука — не просто язык для описания мироздания: она внутренне присуща самой природе. Еще Пифагор заявил: «Все вещи — суть числа», — и создал специфическую разновидность математического мистицизма. Благодаря этому ученому логическое мышление проникло в область религии, что, согласно знаменитому британскому философу Бертрану Расселу, определило характер западной религиозной философии.
Начавшееся с Пифагора сочетание математики и теологии характерно для религиозной философии Греции, Средневековья и Нового времени вплоть до Канта… Для Платона, св. Августина, Фомы Аквинского, Декарта, Спинозы и Канта характерно тесное сочетание религии и рассуждения, морального вдохновения и логического восхищения тем, что является вневременным, — сочетание, которое начинается с Пифагора и которое отличает интеллектуализированную теологию Европы от более откровенного мистицизма Азии[16].
Безусловно, «более откровенный мистицизм Азии» не воспринял бы пифагорейских воззрений на математику. На Востоке математика, со строго дифференцированной и четкой структурой, рассматривается как часть концептуального мышления, а не свойство действительности. Реальность в восприятии мистика неопределенна и не дифференцирована.
Научный метод абстрагирования очень эффективен, но за это нужно платить свою цену. Мы всё точнее определяем систему понятий и всё строже воспринимаем взаимосвязи в мироздании, и наш метод всё больше отдаляется от реальности. Используя аналогию Корзыбского, можно сказать, что обычный язык — карта, которая, в силу присущей ей неточности, способна отчасти повторять очертания сферической неровности Земли. По мере того как мы исправляем ее, гибкость постепенно исчезает, и в математическом языке мы сталкиваемся с крайним проявлением ситуации: связи с реальностью становятся слишком слабыми, а соотносимость символов и нашего чувственного восприятия уже не очевидна. Приходится пояснять модели и теории словами, прибегая к двусмысленным и неточным (увы) понятиям, которые можно воспринять на интуитивном уровне.
Важно понимать разницу между математическими моделями и их словесными описаниями. В плане внутренней структуры первые строги и последовательны, но их символы непосредственно не связаны с нашим восприятием и чувственным опытом. Вербальные же модели используют символы, которые могут восприниматься интуитивно, но всегда неточны и неоднозначны. В этом смысле они не отличаются от философских концепций.
В науке есть элемент интуиции, а в восточном религиозном мистицизме — рациональный элемент. Разные школы уделяют разное внимание аналитическим рассуждениям и логике. Например, индуистская Веданта или буддийская Мадхьямика — школы очень интеллектуальные, а даосы никогда не доверяли анализу и логике. Выросшее на почве буддизма, но подвергшееся сильному влиянию даосизма учение дзен считает достоинством «отсутствие слов, объяснений, наставлений и знания» в своей философии. Учение сосредоточено только на достижении просветления, а толковать свой опыт его последователи не любят. Знаменитое дзенское изречение гласит: «Заговаривая о чем-то, ты теряешь нить».
Остальные школы восточного мистицизма не столь категоричны, но в их основе тоже лежит непосредственный мистический опыт. Даже мистики, которые участвуют в сложных дискуссиях, не рассматривают разум как источник знания, используя его лишь для анализа и толкования личного мистического опыта. Поскольку последний служит основой всех знаний, восточные традиции характеризуются сильной эмпирической ориентацией, которая всегда подчеркивается их адептами. Например, Дайсэцу Судзуки[17] утверждает, что личный опыт — основа буддийской философии. В этом смысле буддизм — радикальный эмпиризм или экспериментализм, даже если просветление рассматривается с диалектической точки зрения[18].
Джозеф Нидэм[19] неоднократно подчеркивал важность эмпирического подхода даосов в своей работе «Наука и цивилизация в Китае» и утверждал, что именно такое отношение к личному опыту сделало даосизм основой развития китайской науки и техники. Ранние даосские философы, по Нидэму, «удалялись в глушь, в леса и горы, чтобы медитировать о Порядке Природы и наблюдать ее несметные проявления»[20]. Тот же дух отражается в дзенских строфах: «Тот, кто хочет постичь значение природы Будды, должен наблюдать за соотношениями времен года, связями причин и следствий»[21].
И в восточном мистицизме, и в физике знание основано на опыте — личном или научном. Природа мистического опыта усиливает сходство. В восточных традициях он описывается как непосредственное прозрение вне области интеллекта и достижимое скорее при помощи созерцания, чем размышлений, взгляда внутрь, наблюдения.
Такое представление о созерцании отражается в даосском названии храмов — «гуань», которое первоначально означало «смотреть». Даосы рассматривали свои храмы как места для созерцания. В чань-буддизме, китайском варианте дзен-буддизма, просветление часто называется «в
Это напоминает мне о Доне Хуане, маге из племени яки, который говорит: «Мое пристрастие — видеть… поскольку только посредством созерцания может просвещенный человек приобретать знание»[23].
Здесь следует оговориться: не стоит слишком буквально воспринимать упор на созерцание в мистических традициях. Мистицизм не относится к миру чувственного восприятия. «Созерцание» может включать и зрительные образы, но не только их. Это по сути не чувственное восприятие реальности. Восточные мистики хотят подчеркнуть эмпирический характер своего знания. Такой подход напоминает о важности наблюдения в науке и создает почву для сравнения. Стадия экспериментов в исследовании, очевидно, соответствует «прозрению» восточного мистика, а научные модели и теории — способам его интерпретации.
Параллель между научными экспериментами и мистическими переживаниями кажется удивительной: ведь два эти процесса имеют различную природу. Физики проводят эксперименты, невозможные без согласованной работы команды и использования совершенного оборудования, а мистики постигают свои истины путем ухода в себя в уединении медитации, где не нужны никакие приборы. Научные эксперименты может повторить кто угодно и когда угодно, а мистические откровения доступны немногим, и то в особых обстоятельствах. Но при более пристальном рассмотрении эти два типа наблюдения различаются только подходами к действительности, а не сложностью или надежностью.
Каждый, кто хочет повторить эксперимент из области современной субатомной физики, должен пройти многолетнюю подготовку. Только после этого он сможет поставить перед природой интересующий его вопрос и понять ее ответ. А для глубокого мистического прозрения необходимы долгие годы занятий под руководством опытного мастера. Как и в науке, затраченное время не гарантирует успеха. Если ученик добился результата, он сможет «повторить эксперимент». А повторяемость мистического опыта — важнейший фактор в духовном обучении и главная цель духовного наставничества.
Духовный опыт восточных мистиков не более уникален, чем современный физический эксперимент. Он и не менее сложен, хотя сложность его — совсем иного рода. Сложность и эффективность технического оборудования физика соответствует — если не уступает — осознанности мистика (умственной и телесной), погруженного в глубокую медитацию. Можно сказать, что и физики, и мистики выработали крайне непростые методы наблюдения окружающего мира, недоступные простым людям. Страница из журнала по современной экспериментальной физике покажется непосвященному человеку столь же таинственной, как и тибетская мандала. Обе они — записи о попытках проникновения в тайны природы.
Глубокие мистические откровения, как правило, недоступны человеку без серьезной подготовки, но все мы иногда испытываем озарения. Мы порой забываем имя человека, название места или еще какое-то слово и не можем вспомнить его, как ни стараемся. Оно «вертится на языке», но не соскочит с него, пока мы не сдадимся и не начнем думать о чем-то еще. И внезапно, как озаренные вспышкой, мы вспоминаем имя или слово. Мышление при этом не включается. Это и есть неожиданное озарение. Оно особенно характерно для буддизма, согласно которому наша изначальная природа — природа просветленного Будды, и мы просто забыли ее. Учеников в дзен-буддизме просят открыть свое «истинное лицо», и во внезапном «пробуждении воспоминания» об этом лице для них и заключается просветление.
Другой известный пример спонтанного интуитивного озарения — шутки. Когда мы понимаем их, мы переживаем мгновенное «просветление». Оно происходит в подсознании, не может быть предварено объяснением, интеллектуальным анализом. Мы смеемся от души (на что и рассчитана шутка), только если нас посещает внезапное интуитивное прозрение. Сходство между духовным прозрением и пониманием смысла шутки хорошо знакомо людям, достигшим просветления: у большинства из них хорошее чувство юмора. В дзен используется особенно много смешных историй и анекдотов, а в «Дао дэ цзин» мы читаем: «Если бы не было смеха, Дао не было бы тем, что оно есть»[24].
«Бытовые» интуитивные прозрения обычно крайне непродолжительны. В мистике Востока они растягиваются надолго и приводят к постоянной осознанности. Подготовка ума к немедленному интуитивному восприятию реальности — главная цель всех школ восточного мистицизма и многих аспектов восточного образа жизни. В странах с долгой историей — Индии, Китае и Японии — появилось множество методик, ритуалов и форм искусства, позволяющих добиться ее. Все они могут быть названы медитацией в широком смысле.
Основная цель этих методик — «приглушить» мышление и активизировать подсознание. Во многих видах медитации приглушение рацио достигается путем сосредочения на каком-то объекте: своем дыхании, чтении мантр или созерцании мандалы. Другие школы учат человека фокусироваться на движениях тела, которые следует выполнять спонтанно, без малейшего участия мысли. Таковы методы даосской гимнастики тайцзи и индийской йоги. Ритмичные движения, отрабатываемые в этих школах, могут создать у человека те же ощущение умиротворения и покоя, что и в более статичных формах медитации. Их можно испытать и при занятиях спортом. Для меня, например, любимой формой медитации всегда были лыжные пробежки.
Восточное искусство — тоже медитация. Это не столько средство выражения идей художника, сколько способ самореализации путем достижения состояния сознания, когда главную роль играет не мышление, а интуиция. Индийцы учатся музыке, не прибегая к нотной грамоте, а прислушиваясь к тому, как звучит мелодия в исполнении учителя. Движения тайцзи усваиваются не в результате устных наставлений, а при многократном их повторении за учителем. Японские чайные церемонии состоят из медленных ритуальных движений. Правила китайской каллиграфии требуют свободного, интуитивного движения кисти руки. Все эти навыки используются на Востоке для развития медитативного состояния сознания.
Многим, особенно людям умственного труда, такое состояние незнакомо. Ученым интуитивные озарения известны благодаря исследовательской работе: ведь каждое открытие берет начало во внезапной подсознательной вспышке. Но такие моменты крайне непродолжительны. Они наступают тогда, когда наш мозг наполнен информацией, идеями и мыслительными построениями. При медитации наш разум в основном свободен от мыслей и переживаний, поэтому готов долго функционировать в интуитивном режиме. Лао-цзы говорит именно об этом контрасте между наукой и медитацией.
Кто учится, с каждым днем увеличивает [свои знания]. Кто служит Дао, изо дня в день уменьшает [свои желания][25].
Когда рациональный ум приглушен, человек удивительно восприимчив: информация об окружающем мире достигает его, минуя все фильтры. Как говорил Чжуан-цзы: «Сердце мудрого в покое — это зеркало неба и земли, зеркало [всей] тьмы вещей»[26]. Основная характеристика этого медитативного состояния — чувство единения с окружающим миром. Сознание приходит в такое состояние, при котором исчезает фрагментарность действительности, уступая место неделимой целостности.
При глубокой медитации наш разум находится в состоянии полной функциональной готовности. Он воспринимает все звуки, образы и другую информацию об окружающем мире, но не удерживает чувственные образы, чтобы анализировать и объяснять их. Они не должны отвлекать внимание. Такое состояние в целом похоже на состояние воина, который ожидает нападения в полной готовности, следя за происходящим вокруг, но не позволяя себе отвлекаться ни на мгновение. Дзенский наставник Ясутани Роси использует это сравнение, описывая
В силу сходства между состоянием медитирующего и воина образ последнего играет важную роль в духовной и культурной жизни Востока. Действие чтимого в Индии памятника религиозной мысли «Бхагавадгита» разворачивается на поле битвы, а в традиционной культуре Китая и Японии боевые искусства занимают не последнее место. В Японии сильное влияние дзен на самурайскую традицию привело к появлению
Восточный мистицизм основан на непосредственном постижении реальности, а физика — на наблюдении явлений природы в рамках экспериментов. В обеих системах познания наблюдения получают толкование при помощи слов. Поскольку слово — абстрактная и приблизительная карта действительности, словесные описания результатов научного эксперимента или мистического откровения неточны и фрагментарны. Это хорошо осознают и современные физики, и восточные мистики. В физике толкование результатов эксперимента называется моделью или теорией, а в основе всех современных исследований лежит осознание приблизительности любой модели или теории. Об этом свидетельствует афоризм Эйнштейна: «Пока математические законы описывают действительность, они неопределенны; когда они перестают быть неопределенными, они теряют связь с действительностью». Физики знают, что при помощи аналитических методов и логики нельзя описать все природные явления. Поэтому они выделяют конкретную группу и пробуют построить модель для ее описания. Они оставляют без внимания остальные явления, и модель не дает полного представления о реальности. Явления, которые ученые не принимают во внимание, либо столь незначительны, что их рассмотрение не дает для теории ничего существенно нового, либо еще не известны на момент создания теории. В качестве иллюстрации возьмем ньютоновскую «классическую» механику — одну из самых известных физических моделей. Она не принимает в расчет сопротивление воздуха и трение, поскольку те обычно очень малы. Но с этими поправками ньютоновская механика долго считалась полной теорией для описания всех природных явлений — до момента открытия электричества и магнетизма, для которых в ней не было места. Эти открытия показали, что ньютоновская модель несовершенна и может быть применена только к ограниченному кругу явлений, а именно движению твердых тел.
Изучение ограниченной группы явлений может подразумевать исследование не всех их физических свойств, что также делает теорию приблизительной. Этот фактор трудноуловим, поскольку мы не в силах предсказать заранее, где лежат границы возможного применения теории. Только практика может показать это. Так, репутация классической механики была подорвана, когда физика XX в. доказала ее принципиальную ограниченность. Сейчас мы знаем, что ньютоновская модель применима только к движению объектов, состоящих из большого числа атомов, и скоростям, которые очень малы по сравнению со скоростью света. Если не выполнено первое условие, вместо классической механики стоит использовать квантовую теорию; если второе — теорию относительности. Это не значит, что ньютоновская модель «неправильна», а квантовая теория и теория относительности «правильны». Все модели приблизительны и применимы к ограниченному кругу явлений. За его пределами они уже не дают удовлетворительного описания природы. Чтобы заменить, а лучше расширить старые модели путем сокращения их приблизительности, нужно создать новые.
Одна из самых трудных и в то же время самых важных задач при создании модели — определение границ ее применения. По мнению Джеффри Чу — автора «теории бутстрапа», которую мы еще разберем подробнее в главе 18, — как только модель или теория начинает работать, следует задать себе такие вопросы: «Почему она работает? Каковы ее ограничения? В чем именно состоит ее приблизительность?» Чу видит в этих вопросах первый шаг к дальнейшему усовершенствованию теории.
Восточные мистики хорошо знают, что все вербальные описания действительности неточны и неполны. Непосредственное восприятие реальности лежит за пределами мышления и языка; а поскольку именно на непосредственном восприятии всегда основывается мистицизм, любое его описание только частично соответствует истине. В физике можно измерить приблизительность каждого утверждения, и по мере развития науки она постепенно уменьшается. Как же рассматривают проблему вербальной коммуникации восточные традиции?
Прежде всего мистики в основном интересуются осознанием реальности, а не ее описанием. Поэтому в восточной религиозно-мистической традиции вопрос приблизительности идеи или теории не встает никогда. Если же восточные мистики хотят передать кому-то свое восприятие, они сталкиваются с ограниченностью возможностей языка. На Востоке есть несколько способов ее преодоления.
Индийский мистицизм, в частности индуизм, облекает свое учение в форму мифов, используя метафоры, символы, поэтические образы, сравнения и аллегории. Логика и здравый смысл не особо ограничивают язык мифологии. В мифологическом повествовании много магии и парадоксальных ситуаций, полных намеков, которые могут по-разному интерпретироваться и, как правило, не конкретны. Этот язык лучше подходит для описания мистического мировоззрения, чем повседневный. Как полагает Ананда Кумарасвами[28], миф — максимальное приближение к абсолютной истине, которое возможно выразить словами[29].
Богатое воображение индийцев породило много божеств, о подвигах и перерождениях которых повествуют предания, составляющие масштабные эпосы. Индуист, глубоко проникший в суть вещей, знает, что все боги рождены человеческим разумом. Их фантастические образы олицетворяют разные стороны действительности. Но индуист понимает, что эти герои были созданы не для развлечения, а чтобы донести до людей философские истины, основанные на религиозно-мистическом опыте.
Китайские и японские мистики нашли другой способ решения проблемы несовершенства языка. Вместо того чтобы объяснять парадоксы с помощью мифологических символов и образов, они повествуют о них обычным языком. Так, даосы часто используют парадоксальные эзотерические формулы, чтобы подчеркнуть несовершенство вербальной коммуникации и ее пределы. Эта техника получила развитие в буддийской традиции Китая и Японии и достигла совершенства в дзен-буддизме. Наставники часто передают ученикам свое знание, используя так называемые
В Японии существует еще один способ передачи философских воззрений, о котором стоит упомянуть: использование наставниками дзен очень коротких и емких по смыслу стихотворений для указания на «актуальность» действительности. Когда некий монах спросил у Фукэцу Энсё: «Когда одинаково недопустимы и речь, и молчание, как не ошибиться?» — учитель ответил так.
Самая совершенная форма этого вида духовной поэзии —
Как бы ни стремились восточные мистики запечатлеть в словах свое мировоззрение — при помощи мифов, символов, поэтических образов или таинственных утверждений, — они не забывали об ограниченных возможностях языка и «линейного» мышления. Современная физика выработала такое же отношение к словесным моделям и теориям. Они тоже приблизительны. В физике они выполняют ту же роль, что и мифы, символы и поэтические образы в восточном мистицизме, и тут можно провести параллели. Одни и те же представления о материи будут воплощаться: для мистика — в образе космического танца бога Шивы, для физика — в понятиях квантовой теории поля. И танцующее божество, и физическая теория порождены разумом и являются моделями для описания интуитивного восприятия мира их создателями.
Глава 3. За пределами языка
Для простого человека существует парадоксальное противоречие: нам нужны слова, чтобы рассказать о своих внутренних ощущениях, которые по природе своей выходят за пределы языка.
Здесь проблемы, связанные с языком, действительно серьезны. Мы хотим как-то рассказать о строении атома… Но мы не можем описать его при помощи обычного языка.
Когда в начале XX в. были сделаны неожиданные открытия, в научной среде уже были широко распространены представления о том, что все модели и теории приблизительны и их словесные описания всегда страдают от неточности нашего языка. Открытия в мире атомов заставили физиков признать: человеческий язык не годится для описания атомного и субатомного мира. Из квантовой теории и теории относительности, двух столпов современной физики, следует, что эта реальность выше законов обычной логики. Так, Гейзенберг пишет следующее.
Но самая трудная проблема в отношении применения языка возникает в квантовой теории. Здесь нет никаких простых направляющих принципов, которые бы нам позволили связать математические символы с понятиями обычного языка. Единственное, что прежде всего знают, это тот факт, что наши обычные понятия не могут быть применены к строению атома[32].
Исследования атома — самое интересное направление современной физики, которое к тому же схоже с восточной философией. Как отмечал Бертран Рассел, все, в том числе религиозные школы западной философии, формулировали свои идеи при помощи логики и анализа. На Востоке же всегда признавалось, что реальность превосходит возможности языка. Восточные мудрецы не боялись выходить за пределы логики и привычных понятий. Думаю, именно поэтому их модели стали для современной физики более подходящим обоснованием, чем модели западной философии.
Лингвистические барьеры, вставшие перед восточными мистиками, аналогичны тем, что встали перед современными физиками. В двух цитатах, приведенных в начале главы, Дайсэцу Судзуки говорит о буддизме[33], а Вернер Гейзенберг — об атомной физике[34], но смысл их высказываний очень схож. И мистики, и физики хотят передать свои знания, но, когда они делают это словами, их высказывания кажутся парадоксальными и полными логических противоречий. Эти парадоксы характерны для всех мистиков, от Гераклита до дона Хуана, а с начала XX века — и для физиков.
Многие парадоксы атомной физики связаны с двойственной природой света, в общем случае — электромагнитного излучения. С одной стороны, очевидно, что излучение состоит из волн, поскольку порождает хорошо известное явление интерференции, связанное с ними. При наличии двух источников света его интенсивность в какой-то точке не обязательно равна сумме двух излучений: она может быть больше или меньше ее. Причина — в интерференции волн из разных источников: там, где их гребни совпадают, излучение сильнее; там, где гребень приходится на минимум, или впадину, оно слабее. Можно определить точную величину интерференции. Электромагнитные излучения всегда интерферируют, подводя нас тем самым к выводу о том, что они обладают свойствами волн (рис. 1).
Рис. 1. Интерференция двух волн
Электромагнитное излучение обладает фотоэлектрическим эффектом: ультрафиолетовый свет способен «выбивать» из поверхностного слоя некоторых металлов электроны и, следовательно, должен состоять из движущихся частиц. Схожая ситуация возникает при проведении эксперимента с рассеиванием рентгеновских лучей. Результаты можно правильно истолковать, только если описать их как столкновение «частиц света» с электронами. При этом обнаруживается явление интерференции, характерное для волн. На ранних этапах развития теории атома физики не могли понять, как электромагнитное излучение может одновременно состоять из частиц очень маленького размера и волн, способных распространяться на большие расстояния. Язык и воображение оказались тут бессильны.
Восточному мистицизму присущи несколько способов обращения с парадоксами окружающего мира. Индуизм обходит их с помощью языка мифов, а буддизм и даосизм предпочитают акцентировать загадки природы, а не замалчивать их. Основной текст даосизма «Дао дэ цзин», созданный Лао-цзы, написан очень загадочным и даже нелогичным языком. Он состоит из противоречивых утверждений, а его емкий, проникновенный и поэтичный язык старается захватить разум читателя, не позволяя ему вернуться на привычные пути логического мышления.
Китайские и японские буддисты вслед за даосами восприняли эту традицию, научившись рассказывать о мистическом опыте путем констатации его загадочности. Когда дзенский наставник Дайто увидел императора Годайго, изучавшего философию дзен, он сказал следующее.
Мы расстались тысячу
Дзен-буддисты обладают особым умением использовать несовершенство вербальной коммуникации. Их система
Один из лучших, то есть самых простых,
Наставник дзен обычно предлагает новичку или
Каким было твое настоящее лицо до твоего рождения?
Хлопок — звук от двух ладоней. Каков же звук от одной?
Все эти
В школе Риндзай ученик должен решать множество
Сразу вспоминаются парадоксальные ситуации, возникшие после рождения атомной физики. Как и в дзен, вставшие перед учеными загадки природы трудно было решить в рамках логического анализа. Потребовался абсолютно новый метод познания, новый подход к атомной реальности. Природа ничего не объясняла. Она только давала загадки.
Ученик должен напрячь все свои силы и максимально сосредоточиться для решения
Я вспоминаю многие дискуссии с Бором, длившиеся до ночи и приводившие нас почти в отчаяние. И когда я после таких обсуждений предпринимал прогулку в соседний парк, передо мною снова и снова возникал вопрос, действительно ли природа может быть такой абсурдной, какой она предстает перед нами в этих атомных экспериментах[39].
Глубинная сущность бытия всегда кажется парадоксальной и абсурдной, если стремиться постичь ее только силой интеллекта. Мистики всегда признавали это, а наука столкнулась с такой проблемой недавно. На протяжении столетий ученые исследовали «фундаментальные законы», лежащие в основе всех природных явлений. Те происходили в окружающей макросреде и могли восприниматься при помощи органов чувств. Поскольку образы и понятия человеческого языка берут начало именно в чувственном восприятии, они вполне адекватно описывали явления природы.
В классической физике на вопросы о сути вещей отвечала ньютоновская механическая модель Вселенной, которая, во многом повторяя демокритовскую, объясняла все явления движением и взаимодействиями твердых неделимых атомов. Представления об атомах происходили из чувственного восприятия человеком окружающего мира. Атомы уподоблялись бильярдным шарам. Никто не задумывался, действительно ли применима такая аналогия к миру атомов. Ведь экспериментально подтвердить это было тогда невозможно.
Но в XX в. физики смогли подойти к вопросу о природе материи, имея экспериментальную базу. Сложное по тем временам оборудование позволяло им всё глубже проникать в строение материи в поисках мельчайших универсальных «строительных блоков». Так было доказано существование атомов и открыто их строение: составляющие их ядра и электроны и, наконец, компоненты ядра — протоны, нейтроны и много других субатомных частиц.
Сложные и точные приборы современной экспериментальной физики проникают в глубины микромира, области, далекие от макроскопической среды, и делают их доступными нашим органам чувств. И всё же мы можем судить о них только по последнему звену в цепочке реакций: щелчку счетчика Гейгера, темному пятнышку на фотопластине. Мы видим и слышим не сами изучаемые нами явления, а только их следы. А мир атомов и субатомный мир недоступны нашим органам чувств.
Современная аппаратура позволяет только косвенно «наблюдать» свойства атомов и других частиц, а следовательно, отчасти «познавать» субатомный мир. Но эти знания в корне отличаются от явлений повседневной жизни. Они уже не определяются непосредственным чувственным восприятием. Поэтому обычный язык, заимствующий свои образы из мира чувств, уже не годится для описания исследуемых явлений.
В путешествии в мир бесконечно малого самым важным шагом с философской точки зрения был первый: шаг в мир атомов. Проникнув внутрь атома и изучив его внутреннее устройство, наука вышла за пределы чувственного воображения. Она уже не может уверенно полагаться только на интуицию и здравый смысл. Атомная физика дала ученым возможность получить первые картины базовой природы вещей. Подобно мистикам, физики теперь имеют дело с интуитивным восприятием реальности и сталкиваются с ее парадоксами и противоречиями. Именно с этого момента модели и подходы современной физики стали походить на те, что приняты в восточных философских учениях.
Глава 4. Новая физика
По мнению восточных мистиков, прямое прозрение наступает мгновенно и потрясает основы взглядов человека на мир. Дайсэцу Судзуки назвал это ощущение мгновенным актом: «оно мгновенно в связи с тем, что оно не знает никаких градаций, никакого продолжительного откровения», — и привел в подтверждение высказывание одного из дзенских наставников, сравнившего подобное явление с тем, как у ведра выпадает дно[40]. В начале XX в. физики испытали нечто подобное при знакомстве с реальностью атомного мира, и их высказывания чем-то напоминают слова дзенского учителя. Так, Гейзенберг писал следующее.
Эту бурную реакцию на новейшее развитие современной физики можно понять, только признав, что это развитие привело в движение сами основы физики и, возможно, естествознания вообще и что это движение вызвало ощущение, будто вся почва, на которую опирается естествознание, уходит из-под наших ног[41].
Эйнштейн тоже был потрясен, впервые столкнувшись с миром атома. Вот что он писал в своей автобиографии.
Все мои попытки применить теоретические основы физики к этому (новому) знанию оказались безуспешными. Это напоминало ситуацию, когда почва уходит из-под ног и тебе не на что опереться[42].
Открытия современной физики обусловили необходимость глубокого пересмотра таких понятий, как пространство, время, материя, объект, причина и следствие и т. д. А поскольку это основы познания мира, неудивительно, что ученые испытали шок. И вознило новое мировоззрение, формирование которого продолжается.
И восточные мистики, и западные физики столкнулись с новым революционным опытом, заставляющим взглянуть на мир по-новому. Европейский физик Нильс Бор и индийский мистик Шри Ауробиндо[43] подчеркивают глубину и радикальность этого опыта.
Грандиозное расширение наших знаний в последние годы выявило недостаточность наших простых механистических концепций и, как следствие, пошатнуло основания общепринятого истолкования[44].
На самом деле, все вещи начинают изменять свою сущность и внешний вид; мировосприятие каждого человека в корне изменяется… Появляется новый широкий и глубокий путь восприятия, видения, познания, сопоставления вещей[45].
В этой главе приводится описание новой концепции мира в противовес классической физике. (Если материал покажется слишком сжатым и сложным, не беспокойтесь: все понятия, приведенные в этой главе, будут подробнее рассмотрены дальше.) Я расскажу, как в начале XX в. классические механистические взгляды на мир были отвергнуты, а появившиеся в тот период две основные теории современной физики — квантовая и теория относительности — заставили ученых избрать гораздо более тонкий, комплексный и «органический» взгляд на природу.
Мировоззрение, опровергнутое открытиями современной физики, основывалось на ньютоновской механистической модели Вселенной. Она служила каркасом классической физики и основой всех наук и натурфилософии на протяжении почти трех столетий.
По Ньютону, все физические явления происходят в трехмерном пространстве, описываемом евклидовой геометрией. Это абсолютное пространство, всегда находящееся в состоянии покоя и неизменное. Как утверждал сам Ньютон: «Само абсолютное пространство, без учета внешних факторов, всегда остается неизменным и неподвижным»[46]. Все перемены в физическом мире описывались в терминах отдельного измерения, именуемого временем: абсолютного, не имеющего связи с материальным миром и равномерно текущего через прошлое, настоящее и будущее. «Абсолютное, истинное математическое время, по своей сущности, течет с постоянной скоростью, не подвергаясь внешним воздействиям», — утверждал Ньютон[47].
Ньютон считал, что в абсолютном пространстве и абсолютном времени движутся материальные частицы. В своих математических уравнениях он рассматривал их как «точечные массы» и считал маленькими, твердыми и неделимыми объектами, из которых состоит материя. Эта модель очень похожа на модель греческих атомистов. Обе различают полное и пустое, материю и пространство, обе исходят из того, что форма и масса частиц неизменны. Материя вечна и изначально пассивна. Важное отличие ньютоновской модели от демокритовой в том, что первая точно описывает силу взаимодействия между материальными частицами. Последняя очень проста и зависит только от масс и расстояний между частицами. Это сила притяжения. По мнению Ньютона, она тесно связана с телами, на которые действует, причем постоянно и на любом расстоянии. Подобные представления сегодня кажутся странными, но в те времена никто не пытался исследовать их глубже. Считалось, что частицы и силы созданы Богом и не подлежат анализу. В своем трактате «Оптика, или Трактат об отражениях, преломлениях, изгибаниях и цветах света» Ньютон выдвигает следующее представление о том, как Бог создал материальный мир.
Мне кажется вероятным, что Бог вначале сотворил материю в виде твердых, обладающих массой, цельных, непроницаемых и подвижных частиц с такими размерами, пропорциями, формами и другими качествами, которые наилучшим образом отвечают той цели сотворения. И эти частицы, будучи цельными, несравненно плотнее, чем любое пористое тело, из них составленное. Они настолько плотны, что никогда не изнашиваются и не разбиваются; ни одна сила не может разделить то, что Бог сотворил единым при своем первотворении[48].
Согласно ньютоновской механике, все физические явления сводятся к движению материальных точек в пространстве, вызванному их взаимным притяжением (силой тяжести, гравитацией). Чтобы дать строгое математическое описание этой силы, Ньютону пришлось использовать абсолютно новые понятия и математические операции дифференциального исчисления. Это был гигантский интеллектуальный прорыв. Эйнштейн высоко оценивал значение трудов Ньютона, называя их «величайшим достижением мысли, которым мир обязан одному человеку».
Основа классической механики — ньютоновские уравнения движения. Считалось, что они отражают незыблемые законы, управляющие перемещениями материальных точек, а значит, и всеми природными явлениями. По мнению Ньютона, Бог создал материальные частицы, силы между ними и фундаментальные законы движения. Вся Вселенная была запущена в движение и движется до сих пор, как хорошо отлаженный механизм, подчиняющийся неизменным законам.
Механистический взгляд на природу был тесно связан со строгим детерминизмом. Огромный космический механизм подчинялся определенным законам. Всё происходящее имело причину и следствие. В принципе, досконально зная состояние системы в текущий момент, можно было с уверенностью предсказывать ее будущее. Эта уверенность выразилась в высказывании французского математика Пьера Лапласа.
Поделиться книгой: