Она нашла эти качели под крышей, бросила на них коробку с бра и пригласила:

- Садитесь, здесь сухо.

Лавров сел рядом, качели качнулись...

Кто-то стучал в дверь.

- Да! - крикнул Лавров, вскакивая с кровати. - Войдите.

Пришел сосед.

- Извините, вот это моя кровать? Извините, пожалуйста, а курить в номере можно? Нет, нет, раз вы не курите... Извините, а горячая вода есть? Извините, пожалуйста, вы сейчас не будете принимать душ?..

Лавров сбежал от этого "извините" через пять минут. Ушел из теплого, уютного номера, почти не отдохнувший, злой и хмурый. И погода была под стать его настроению - шел мелкий, почти невидимый и неощутимый дождь. "Как тогда", - мелькнуло воспоминание, и Лавров с удивлением огляделся: да, этот проспект ему был хорошо знаком. И парк... Парк...

Он перешел проспект, огляделся, увидел широкую аллею, украшенную фонарями в виде белых зонтов, а дальше ноги понесли сами: по аллее до поворота направо, потом еще один поворот... "Детская площадка", - прочел он и через десять-пятнадцать шагов стоял перед качелями под крышей. "Тут есть детские качели, они под крышей... Посидим?"

Он колебался - это было неожиданно, он почти забыл ее голос, не говоря уже о лице... "Садитесь, здесь сухо".

Он сел, качели качнулись... Она, кажется, вскрикнула, а может, ему показалось - все получилось слишком быстро. Он только почувствовал у себя на подбородке ее мокрые волосы и провел по ним ладонью...

Она не отпрянула, не пошевелилась. Замерла. И он, почти не соображая, что делает, осторожно прикоснулся ладонью к ее щеке.

- Какой вы нежный! - прошептала она тихо, чуть повернула голову, и он на своей ладони ощутил ее губы. - Поцелуйте меня, - прошептала она ему в ладонь так тихо, что он едва расслышал...

Здесь, на качелях, они просидели до глубокой ночи. Шел мелкий, въедливый дождь, но у них под крышей было сухо. Постепенно смолкли все звуки: сначала музыка, потом голоса людей, потом начал стихать шум машин на проспекте. И был такой миг, когда она очнулась, отпрянула и спросила, почти выкрикнула с вызовом:

- Я хорошо целуюсь, правда?

Он не стал ей отвечать, а привлек к себе и опять, как в первый миг, осторожно, ощущая дрожь в пальцах, провел по ее мокрой от волос щеке.

- Вы правда нежный, - услышал он шепот, и этот доверчивый шепот вдруг отдался в его сердце болью. "Как все глупо, не нужно... Зачем мне это? Вот тебе и гид..." - подумал он, впервые за весь вечер вспомнив о жене и детях.

А потом она плакала - необъяснимо, беззвучно, давясь слезами, и он ее успокаивал, говорил какую-то чепуху. Она притихла, словно согрелась у него на груди, и вдруг сказала:

- Спеть вам песенку? Старую шотландскую песенку о Томи, который любит качели.

И запела, не дожидаясь его ответа:

Ты любишь качели, Томи?

Вверх-вниз, вверх-вниз...

Как хорошо ты смеешься, Томи,

Еще разок улыбнись!

- Хм - сказал он, понявший, что эту "старую шотландскую" песенку она придумала сама, и обрадовался, что догадался сам - без ее объяснений. - А дальше?

- А дальше песенка грустная, - сказала она, - но все равно конец у нее хороший.

И вновь запела:

Но почему ты плачешь, Томи?

Вверх-вниз, вверх-вниз...

Разве от счастья плачут, Томи?

Лучше смеющейся мне приснись!

- Хорошая песенка, правда?

- Угу. Значит, вы от счастья плакали?

- Угу. А вы этого не поняли?

- Теперь понял...

Они опоздали и на троллейбус и на метро. Оказалось, что она живет на Выборгской стороне, где-то у черта на куличках - пешком туда и до утра не доберешься. Пришлось ловить такси, уговаривать шофера, дать ему трешку вперед - теперь уже уговаривал и вообще был гидом Лавров, потом была длинная, молчаливая дорога по ночному городу, а в голове у Лаврова, словно на заезженной пластинке, вертелся один и тот же вопрос: "Зачем мне это?.." И еще предчувствие что добром эта поездка не кончится.

Но где-то уже за Невой, он вновь почувствовал у себя на плече ее голову, повернулся чуть, и опять у него под губами оказалось ее лицо, мокрое от дождя, а может, и от слез - попробуй разбери в темноте, что с ней происходит, и опять он под сердцем почувствовал ноющую боль.

- Хотите шоколаду? - услышал он шепот.

Он в самом деле не знал, хочет ли есть, голоден ли, она этот вопрос решила за него сама: вытащила плитку, развернула и стала кормить его дольками.

Таксист не довез до дому - дорогу преградила свежая траншея. Пришлось выбираться под дождь. Томи сказала что дойдет сама, что тут уже рукой подать, а с Выборгской сейчас к Исаакию можно выбраться только на такси, но, пока он соображал, как поступить, таксист уже уехал.

- Пойдемте, - сказала Томи и дотронулась до его руки.

Она жила в старом трехэтажном доме напротив какого-то завода. В квартире было много хозяев, он догадался об этом по разноцветным почтовым ящикам, набитым на дверь, и в нерешительности остановился на площадке:

- Ну вот и ваш дом...

- Не будете же вы стоять здесь всю ночь, - улыбнулась Томи. И добавила, едва усмехнувшись: - Я одна живу. Отец, когда мне исполнилось восемнадцать, переехал на другую квартиру.

Она запнулась на слове "переехал", и он догадался, что отец ее не переехал, а женился.

У нее была высокая и длинная комната с циркульным окном. Шкаф у двери, за ним тахта, стол с коробками пластилина, карандаши в стаканах...

- Это мамина комната, - сказала Томи тихо. - Она здесь жила почти всю блокаду. Не захотела эвакуироваться...

И - через небольшую паузу:

- Я сейчас приготовлю чай.

- Нет, нет, - запротестовал Лавров. - Уже поздно - какой чай?

- Да? - удивилась она. - Ну тогда...

Она открыла шкаф, вытащила белье, подушку, быстро постелила на тахте и сказала, глядя в пол, точь-в-точь как в вестибюле гостиницы:

- Ложитесь.

И она выскочила из комнаты.

"Черт побери, - выругал он себя. - И номер есть, а вот... Однако что теперь делать?" И вслух сам себе ответил:

- Спать.

Потушил свет, разделся и лег. Минут через пять дверь осторожно открылась: "Можно? Вы легли?" - но он промолчал, он увидел, что в дверном проеме торчит угол раскладушки.

Раскладушку можно было поставить только рядом с тахтой. Она постелила, разделась за дверцей шкафа и в ночной, до пят, сорочке - все это он видел сквозь смеженные веки - юркнула под одеяло.

- Спокойной ночи, - прошептала она.

И тут он понял, что круглый идиот и в какую влип глупейшую историю.

Утром он проснулся. И сразу все вспомнил, и ощутил под сердцем ноющую боль. "Этого еще не хватало, - разозлился он на себя. - Не надо было быть слюнтяем... А может, она не спала всю ночь?"

Повернулся на бок, чтобы увидеть раскладушку, а увидел широко открытые, темные и тревожные глаза.

- Не спится. Томи? - сказал он как можно бодрее и все же фальшивя.

- Я сейчас встану, - быстрым шепотом сказала она. - Отвернитесь, пожалуйста, к стене.

Он отвернулся, закрыл глаза, но все равно все видел: и как она откинула одеяло, и как опустила ноги на пол, и как прошла за дверцу шкафа... "Дурак", - скрипнул Лавров зубами.

Когда он выходил из комнаты, в коридоре была уже женщина.

- Доброе утро, - вынужден был он поздороваться.

- А? - широко открыла глаза женщина. - Доброе... - Она с любопытством, но в общем-то безобидным любопытством осмотрела его с ног до головы и забросала вопросами: - Значит, это вас вчера Томи таскала по городу? Вы впервые в Ленинграде? Понравился вам город? С гостиницами у нас только плохо. Но мы вас устроим, у меня приятельница в "Октябрьской"...

- Спасибо, - вставил наконец слово Лавров.

- А, Томи! - повернулась женщина к двери ванной. - Опять ночевала на раскладушке? А я думаю, кто взял? А чего ты не пришла к нам? У нас же диван...

- Вы уже спали.

- Спали? - всплеснула руками женщина. - Ну и что? Нет, Томи, ты все-таки несносная... Чай будете пить? - снова вспомнила она о госте.

- Нет, нет, ехать надо, - испугался Лавров и потянулся к плащу на вешалке.

- Я вас провожу, - тихо, не глядя на него, сказала Томи. - Вы не найдете остановки.

- Нет, что вы! Объясните, все найду сам.

Он заехал в гостиницу, побрился, умылся, выпил две чашки кофе в буфете, но боль под сердцем так и не прошла. "Стенокардия, - решил он. - Этого еще не хватало!"

Весь день прошел в переговорах, в утряске разных пунктов протокола согласования... Да что уж кривить душой: покладистым он был в тот день, ряд пунктов стоило бы отредактировать иначе, в свою пользу, но спорить с таким любезным начальником конструкторского бюро... И все время он помнил, ни на секунду не мог забыть о том, что в другом конце зала, за высокой доской кульмана в огромном, не по росту халате сидит и прислушивается к спорам за "круглым столом" маленькая сероглазая женщина. "Ты любишь качели. Томи? Вверх-вниз, вверх-вниз..." Раза два он даже тряс головой, чтобы избавиться от этой прилипчиво-тоскливой песенки, и был бесконечно рад, когда начальник СКБ распустил наконец своих коллег и пригласил Лаврова к себе в кабинет - подписывать отпечатанный протокол.

- Итак, - улыбнулся начальник СКБ, - по самым скромным подсчетам, мы с вами сэкономили пару дней. В вашу пользу - будете иметь возможность получше познакомиться с Ленинградом.

В его пользу! Как раз эти два дня его, Лаврова, главный конструктор и поставил ему в вину: "Что у тебя горело? Не мог позвонить мне, посоветоваться, прежде чем подписывать кабалу? Русским языком сказал: не торопись! Семь раз прикинь, а на восьмой предложи свою формулировку..."

- Томи! - крикнул начальник СКБ в полуоткрытую дверь.

- Нет, нет, - запротестовал Лавров. - Я ее и так вчера затаскал до полусмерти.

- А, - сказал начальник бюро. - Не смею задерживать. Ваша командировка? Каким числом отметить?

- Завтрашним.

- Завтрашним? - удивился начальник бюро. - Так быстро?

- Да, знаете... - смутился Лавров. - Завтра у меня день рождения.

- Ах вот как! - воскликнул тот, пожимая руку. - Поздравляю. И от моих сотрудников. Томи! - опять крикнул он в дверь, но Лавров и на этот раз остановил:

- Не надо. Она, наверное, уже домой ушла!

Он заехал в агентство Аэрофлота, купил билет, а потом как угорелый носился по магазинам. Столько заказов - одуреть можно. Маме, детям, жене, соседям...

В гостиницу вернулся измученный. Переоделся, умылся и прилег, чувствуя, как с каждой минутой все сильнее колет под сердцем. "Хоть бы позвонила, что ли", - неожиданно поймал он себя на желании услышать ее голос. "Вверх-вниз, вверх-вниз..." Встал, подошел к окну, отдернул штору и долго смотрел на площадь, посреди которой поднял на дыбы коня Петр I. Вечер был теплый, светлый, от вчерашнего ненастья не осталось и следа, и на площади было много гуляющих. "Походить, может? Белые ночи ведь..." Но тут же подумал, что сердце ноет, а завтра лететь в самолете... И тут же, перебивая это трезвое соображение, опять прежнее, тоскливое желание: "А может, все-таки позвонит..." Так и не пошел погулять и долго, далеко за полночь, пока не принял таблетку, лежал, ожидая звонка, злясь и на себя, на свое слюнтяйство, как он определил свое вчерашнее поведение, на свое сердце, разнывшееся так не вовремя, а еще больше - на нее. И пока не уснул, видел перед собой, на белой стене, огромную площадь со вздыбленным конем и черным, пугающим своей громадой собором. Потом собор качнулся... "Какой вы нежный, - услышал он ее голос. - Поцелуйте меня..."

Лавров вскочил и чуть не упал - так занемели у него ноги. "Хватит с ума сходить, - разозлился он. - Что было, то было..."

Лавров вышел на проспект, огляделся, увидел станцию метро и решительно направился к ней. "Нечего терять время, - решил он. - Доберусь до Невского, хоть заказы выполню..." Но вышел не на той станции, а потом, как выяснилось, и вообще сел не на тот поезд и долго чертыхался, разбираясь в схеме. Разобрался, все вроде понял, а вышел опять не там - поторопился. Но ждать следующего поезда не стал из принципа, решив одну остановку пройти пешком. Вышел на Владимирской площади, с удивлением оглядел толпу цветочниц, чуть было не купил букет гвоздик - уж больно хороши были, но вовремя спохватился, что дарить некому, спросил, как пройти к Невскому, и пошел, зябко поеживаясь от холодного и въедливого дождя.

До Невского он так и не дошел. Вдруг поднял голову и увидел, что стоит у театра. "Так мы с ней в театр и не попали, - вспомнил он. Против воли и неожиданно для себя шагнул к кассам. - Как она хотела в театр - странно даже", - вновь всплыло отчетливое воспоминание о том вечере: шли, шли, вдруг неожиданно оказались перед каким-то театром, может, даже перед этим самым, она посмотрела на него таким просительным взглядом... Долго и напрасно он тогда вымаливал у кассира: "Парочку билетиков на сегодня".

Перед кассой была небольшая очередь, но из обрывков фраз он понял, что билеты можно купить лишь на конец недели. И когда подошла его очередь, он, повинуясь какому-то властному внутреннему голосу, вдруг вместо денег протянул кассиру рулончик.

Он не смотрел на кассира. Он знал, что она с удивлением развернет, с удивлением прочтет: "Свидетельство Сергею Семеновичу Лаврову..."

- Вам на сегодня? - услышал он голос. - Два?

Повернулся лицом к окошечку и встретился с изумленными (а может, испуганными?) глазами молоденькой женщины.

- Н...нет, мне один, - покраснел Лавров.

- Пожалуйста, партер. Очень удобнее место.

Лавров взял рулончик, развернул - в нем лежал билет.

- Хм... - только и нашелся что сказать он и поспешно отошел от кассы.