18 октября было официально объявлено о создании правительства Тодзио и о присвоении премьеру ранга полного генерала. Напутствие императора оказалось беспрецедентным: Тодзио было сказано, что новое правительство не связано никакими предшествующими решениями. Приняв пост, Тодзио немедленно вызвал начальника управления шифров и кодов Кадзуро Камеяма. Премьер напомнил ему о книге Ярдли и потребовал доложить, надежны ли действующие коды. Камеяма поторопился заверить сурового генерала, что "на этот раз у нас все в порядке"{211}.

В Соединенных Штатах популярнейший журнал "Лайф" сообщил читающей публике: приход Тодзио - победа "нацистов", от нового кабинета "попахивает порохом". Но, разъяснил журнал, "Тодзио давно рвется в бой. В 1937 году он заявил: "Япония должна быть готова воевать одновременно с Китаем и Россией". Она уже воюет с Китаем, а сосредоточение 25 японских дивизий на советской границе выглядит, как будто Япония собирается вот-вот броситься на Россию"{212}.

"Они направляются на север"

В середине октября советник японского посольства в Вашингтоне Хидэнари Терасаки встретился с начальником оперативного управления штаба флота США адмиралом Ричмондом Тернером. Встреча носила полуофициальный характер, и поэтому обычно сдержанный Терасаки дал волю своим чувствам. Он заявил: "Соединенные Штаты стоят на крайне идеалистических позициях относительно Дальнего Востока... Но разговоры о принципах - всего лишь любимый конек богачей. Если оставить в стороне принципы, то, на мой взгляд, ваша цель заключается в том, чтобы заставить нас воевать в Китае, пока мы не будем истощены. С другой стороны, вы сами проводите очень реалистическую политику в Центральной Америке. Не будем говорить о Панаме, мы можем найти массу современных примеров, подтверждающих мою мысль... Материально мы, японцы, беднее американцев. Я не знаю, чем закончится война между нами, но даже если мы потерпим поражение, Япония будет драться до конца"{213}.

16 октября на первой полосе "Нью-Йорк таймс" появилось сообщение из Токио о публичном выступлении начальника японской морской разведки капитана Хидео Хирада. США и Япония, говорил он, "подошли к тому пункту, когда их дороги разойдутся... Америка, чувствующая себя неуверенной в нынешней обстановке, проводит громадное расширение флота. Однако Америка не может вести одновременно операции в Атлантическом и Тихом океанах. Императорский флот готов к худшему и завершил всю необходимую подготовку. Больше того, императорский флот горит желанием действовать, если это окажется необходимым".

Если даже ответственные японские деятели заговорили таким языком, тогда отпадали сомнения, что кризис в американо-японских отношениях мог быть разрешен только силой оружия. Однако в Вашингтоне слепо верили, что Япония начнет войну, но не против Соединенных Штатов. Под это убеждение в американских ведомствах снизу доверху подгоняли факты, которые допускали иное толкование.

В октябре 1941 года в Вашингтон приехал один из крупных английских военных деятелей, лорд Маунтбэттен. Он попросил разрешения у Старка проехать на Гавайи и ознакомиться с состоянием Пёрл-Харбора. Ради бога, ответствовал адмирал, но только с условием прочитать лекцию американским офицерам об опыте борьбы с немецкими подводными лодками в Атлантике. Лекция в Пёрл-Харборе прошла с блеском, а по ее окончании флотская молодежь осадила маститого докладчика вопросами, как США могут вступить в войну.

Польщенный вниманием аудитории, Маунтбэттен вооружился указкой и ткнул в Пёрл-Харбор на карте Тихого океана. "Переждав громкие возгласы недоумения и несогласия, Маунтбэттен объяснил американской аудитории, почему он указал на Пёрл-Харбор как на место, где США вступят в войну. Он подчеркнул, что Япония традиционно начинает военные действия внезапным нападением. Так случилось в ночь 9 февраля 1904 года, когда русский флот был атакован на якорной стоянке в Порт-Артуре, и с этого началась русско-японская война.

Маунтбэттен также рассказал о внезапной английской атаке с воздуха против итальянского флота на якорной стоянке в Таранто 11 ноября 1940 года". По возвращении в Вашингтон Маунтбэттен получил часовую аудиенцию у Старка, которому попытался внушить, что в свете уроков Таранто американские корабли в Пёрл-Харборе беззащитны в случае налета палубной авиации. Старк внимательно выслушал англичанина и благодушно заключил беседу: "Боюсь, что претворение в жизнь даже части ваших рекомендаций сделает ваш визит в США очень дорогим для американского флота"{214}.

15 октября Рузвельт сообщает Черчиллю о несомненных, как ему представлялось, последствиях прихода к власти нового правительства: положение с японцами определенно ухудшилось, "и я думаю, что они направляются на север (разрядка моя. - Н. Я.), однако ввиду этого вам и мне обеспечена двухмесячная передышка на Дальнем Востоке"{215}. На следующий день правительство Коноэ ушло в отставку. Как реагировали на это Соединенные Штаты? Хотя американские историки написали библиотеки книг по вопросам внешней политики, этот важнейший вопрос почти не освещается. Вот объяснение Лангера и Глисона в книге, вышедшей в 1954 году: "Президент, узнав об отставке Коноэ, немедленно отменил обычное заседание правительства и в течение двух часов совещался с министрами: Хэллом, Стимсоном, Ноксом, генералом Маршаллом, адмиралом Старком и Гарри Гопкинсом. К сожалению, нет никаких сведений об этом совещании, за исключением пометки в дневнике Стимсона: "Мы стоим перед деликатной проблемой вести дипломатические дела так, чтобы Япония оказалась неправой, чтобы она первой совершила дурное сделала первый открытый шаг!"{216}

Спустя почти тридцать лет и громадные книги Г. Пранджа "Мы спали на рассвете" (1981) и "Пёрл-Харбор: вердикт истории" (1986) не только не добавили ничего нового, но основательно запутали уже сказанное. Прандж привел процитированные слова Стимсона и "разъяснил": "В последующие годы историки ревизионистской школы судорожно хватались за такие прискорбно неудачные формулировки, как свидетельство того, что Рузвельт умышленно подстрекнул японцев начать войну на Тихом океане и особенно напасть на Пёрл-Харбор. На деле военный министр выразил одну из самоочевидных истин, известных всем, но о которых (особенно в правительственных кругах) редко говорят вслух: ни одно правительство не желает предстать перед своим народом и потомками в неприглядном свете"{217}.

Как ни петляют американские историки, оказавшиеся перед высокой стеной секретности, все же можно в общих чертах представить если не выводы совещания у президента, то его общий тон. На это проливает свет директива Старка, направленная Киммелю 16 октября. "Отставка японского кабинета создала серьезную обстановку. Если будет сформировано новое правительство, оно, по-видимому, будет крайне националистическим и антиамериканским. Если у власти останется кабинет Коноэ, он будет действовать, имея другой мандат, не предусматривающий сближение с США. В любом случае наиболее возможна война между Японией и Россией (разрядка моя. - Н. Я.). Поскольку в Японии считают США и Англию ответственными за ее нынешнее отчаянное положение, есть вероятность того, что Япония может напасть и на эти две державы". О том, каковы были шансы последнего по сравнению с агрессией Японии против СССР, красноречиво говорит следующее: Старк изменил в проекте "вероятна" на "возможна" при подготовке директивы, а также предписал командующему Тихоокеанским флотом "принять должные меры предосторожности... но не провоцировать Японию"{218}.

Ход мысли Г. Старка виден из его письма 17 октября, в котором объяснялась отданная накануне директива: "Дорогой Киммель! Дела у нас здесь последние двадцать суток идут ни шатко ни валко, а впрочем, ты знаешь все, что мы делаем. Лично я не верю, что Япония может пойти на нас войной, и в директиве, посланной тебе, я говорю о "вероятности", больше того, я значительно смягчил в окончательной редакции представленный мне проект директивы. Быть может, я не прав, но надеюсь, что это не так. В любом случае после долгой возни в Белом доме решили, что нам все же нужно быть начеку... Ты, наверно, помнишь то письмо, мое письмо, в котором я сообщал мнение оперативного управления, предсказывавшего нападение Японии на Сибирь в августе. Тогда я писал, что Япония не сделает ни одного определенного шага в этом направлении, пока обстановка не прояснится. Я думаю, что все это произойдет автоматически"{219}. Действительно, во второй половине октября положение на советско-германском фронте было очень тяжелым для СССР.

Естественно, эти документы подробно обсуждались Киммелем и Шортом. Впоследствии генерал Шорт свидетельствовал: в штабах на Гавайях из них заключили, что "была очень большая вероятность войны между Россией и Японией... Это ослабило, с моей точки зрения, возможность немедленной войны между США и Японией, ибо они (в Вашингтоне. - Н. Я.), очевидно, считали наиболее вероятной японо-русскую войну"{220}. Напрасно скромничал генерал Шорт и сваливал все на Вашингтон. Его собственный разведотдел в ориентировке намерений Японии на 12.00 17 октября докладывал командованию, то есть тому же Шорту: "Основное направление политики Японии... останется неизменным, ожидается, что Япония скоро бросит военный вызов державе или группе держав, противодействующих этой политике". Затем перечислялись возможные действия Японии: "1. Нападение на Россию с востока. 2. Оказание давления на Индокитай и Таиланд для получения военных баз и гарантий экономического сотрудничества. 3. Нападение на английские владения на Дальнем Востоке. 4. Оборона против американского нападения в поддержку Англии"{221}. Вот так!

Английское правительство было всецело согласно с США, что Япония в ближайшее время нападет на СССР. Однако, рассматривая эту перспективу с точки зрения национальных интересов Англии, в Лондоне считали неразумным допустить, чтобы державы "оси" били своих противников "поодиночке" - в данном случае Советский Союз. Английское правительство осведомлялось, что "сделают Соединенные Штаты в случае нападения Японии на Россию".

Американские расчеты строились на том, что 18 октября правительство сформировал генерал Хидэки Тодзио. Он был тесно связан с Квантунской армией и рассматривался американскими политиками как сторонник Германии. Аналогичных взглядов придерживались и в Лондоне. Руководство английской разведки на Дальнем Востоке докладывало: "Новый премьер настроен всецело прогермански. Считается, что японцы бросятся на Владивосток и Приморье, как только предстанет неизбежным распад советского сопротивления... Пока русские сильнее в Сибири, несмотря на возможные изъятия войск оттуда, но Приморье и Владивосток могут быть, без всякого сомнения, захвачены японцами"{222}.

В Вашингтоне, да и в Лондоне было упущено из виду только то небольшое обстоятельство, что как Тодзио, так и новый министр иностранных дел Сигэнори Того, в прошлом посол в Москве, лучше, чем кто-либо другой в Токио, понимали силу Советского Союза и сложность войны против него.

22 октября Хэлл ответил англичанам: "Правительство США еще не решило, что делать в случае нападения Японии на СССР"{223}. Английское правительство в ответ высказалось за совместное предостережение (США, Англии и СССР) Японии "против блокады Владивостока или нападения на Сибирь". Соединенные Штаты отказались. Почему?

Хэлл, пишут Лангер и Глисон, "решил на время рассматривать японскую агрессию в целом, а не заниматься ее отдельными проявлениями. Тем не менее Вашингтон решил отныне направлять поставки в Россию через Архангельск, а не Владивосток"{224}. Объяснение "научных светил" из УСС и ЦРУ решительно ничего не проясняет. Дело было, конечно, в том, что влиятельные силы в Соединенных Штатах старались не сделать ничего, что могло бы отвратить Японию от агрессии против Советского Союза.

"Б-17": через Гавайи на Филиппины

В разведывательном управлении штаба армии США - Дж-2 - офицеры имели доступ ко всем материалам, к каким имел и президент. Они видели глобальные замыслы агрессоров - Германии и Японии - и понимали, что основной фронт второй мировой войны держит Красная Армия, защищающая на советской земле и американцев. Простой здравый смысл и элементарное чувство самосохранения подсказывали - нельзя допустить, чтобы на Востоке Советскому Союзу нанесли предательский удар в спину. Этими бесхитростными мыслями офицеры управления делились со своим правительством.

2 октября руководство управления направило "наверх" пространную аналитическую записку, в которой глубоко, со всех точек зрения рассмотрело позицию США в переговорах с Японией. К этому времени было известно, что главное препятствие на пути договоренности - это требование Хэлла, чтобы Япония вывела войска из Китая. На первый взгляд честнейшая позиция, продиктованная пламенной заботой о жертве агрессии - китайском народе, о чем внушительно трактовали тогда американские средства массовой информации с трескучими ссылками на благороднейшие традиции внешней политики США.

Люди военные, американские разведчики, однако, оставили в стороне риторику и написали вещи, определенно неприятные для политиков, а именно: "На этой стадии выполнения национального стратегического плана прекращение боевых действий в Китае, за которым последует вывод японских войск - 21 дивизии, 20 бригад и 1000 самолетов, - нанесет величайший ущерб нашим интересам. В случае возвращения в Японию таких сил они окажутся потенциально взрывными и их сможет поставить под контроль только военная олигархия. Эти милитаристские элементы подавят или уничтожат умеренные элементы, заменив их беспокойными шовинистами, не обладающими ни способностью, ни склонностью поддерживать дипломатические отношения с любой демократической страной.

Если японские войска будут переведены из Китая в Индокитай или в Маньчжоу-Го, они, несомненно, выплеснутся в прилегающие районы, и наши интересы окажутся под еще большей угрозой".

Разведчики подчеркивали, что с 1932 года Квантунская армия "была абсолютно независимой от перетасовок кабинета в Токио...

Из изложенного представляется необходимым сковать максимальные японские силы в Китае по крайней мере на ближайшее время. Другими словами, мы должны немедленно положить конец нашим попыткам добиться вывода японских сил из Китая...

США должны сделать все возможное для помощи России в борьбе против Гитлера. Поэтому любые шаги с нашей стороны, которые высвободят японские (прогерманские) силы для удара по России с тыла, безрассудны". Что касается американо-японской встречи в "верхах", то, по мнению управления, "ни встреча лидеров, ни экономические уступки в это время не принесут ощутимой выгоды Соединенным Штатам, если Япония до этой встречи не даст твердого обязательства порвать с державами "оси". Непосредственная цель Соединенных Штатов - любым путем ослабить Гитлера. Японская гарантия не нападать на Сибирь освободит Россию психологически и в военном отношении и даст ей возможность оказывать более сильное сопротивление Гитлеру. Имея в виду указанное, обязательным предварительным условием предлагаемого совещания должен быть окончательный разрыв Японии с осью и гарантия, искренность которой должна быть бесспорной, не нападать на Россию в Сибири"{225}.

Нам уже известно, что именно в день поступления аналитической записки в Белый дом - 2 октября - Рузвельт окончательно отклонил японское предложение о встрече с Коноэ. Но сделано это было вовсе не так, как ожидало управление: президент практически не объяснил мотивов. По всей вероятности, офицеры управления в результате этого начали подходить к пониманию смысла попыток Вашингтона не допустить, чтобы в Токио "поскользнулись" на внешнеполитической стезе.

В связи с падением правительства Коноэ неугомонные разведчики сочинили новый меморандум, направленный правительству 16 октября. Они сообщили: падение правительства - "логический результат того, что министр иностранных дел Тоёда не смог добиться ослабления американского экономического давления на Японию... и давления националистов в пользу прекращения японо-американских мирных переговоров". Кто от этого пострадает? Составители документа подчеркивали: "Теперь японская армия, а не флот будет оказывать решающее влияние. Командование армии не замедлит воспользоваться любым ослаблением сибирской армии, вызванной русскими неудачами в Европе"{226}. Иными словами, разведчики прозрачно намекнули, что они проникли в суть игры влиятельных кругов в Вашингтоне.

Если Белый дом, как мы видели, успокоился с появлением на посту премьера Тодзио, то разведывательное управление забило тревогу. 21 октября оно поторопилось доложить правительству: "В тот самый момент, когда Квантунская армия сочтет, что она превосходит Сибирскую армию по силам в соотношении 2 к 1, весьма вероятно, что она начнет наступление независимо от политики и намерений правительства в Токио. А если это соотношение станет 3 к 1 или больше, то вероятность станет неизбежностью". Доклад завершался категорическими рекомендациями: "В наших лучших интересах... принять все возможные меры, чтобы сохранить нынешнее равновесие в силах русских и Квантунской армии"{227}.

Влиятельные и компетентные офицеры в командовании американской армии изыскивали пути, разумеется в национальных интересах США, чтобы предотвратить ухудшение положения Советского Союза в результате японской агрессии. Соединенные Штаты имели полную возможность предостеречь Японию против нападения на СССР. Больше того, коль скоро это нападение представлялось Вашингтону неизбежным, такое предостережение было совершенно обязательно в интересах коалиционной войны против держав "оси". Слово оставалось за правительством США.

Оно прозвучало. 23 октября "Нью-Йорк таймс" оповестила, что отныне главный поток грузов в СССР будет направляться не через Владивосток, а через Архангельск. Газета объяснила, что Вашингтон таким образом стремится избежать инцидентов с Японией. На следующий день Белый дом возмутился и с негодованием опроверг объяснение газеты{228}, однако американские суда больше не появлялись на путях к Владивостоку.

Как видно из американской документации, на том и закончилась эскапада разведывательного управления, оно перестало досаждать правительству своими прожектами. По-видимому, офицерам, совершившим вылазку в политику, указали их место. Как именно, представить нетрудно - в армии нет недостатка в уставах, наставлениях и инструкциях. И, конечно, все это было проделано в отборных терминах просвещенной "демократии", существующей в США, утверждений о верховенстве политиков над военными, в чем и состояло, по официальной американской доктрине, их преимущество над тоталитарными режимами, погрязшими в тупом милитаризме.

Различие между профессиональными военными и высокими политиками выявляет отличие описанных рекомендаций разведчиков от советов президенту военного министра Г. Стимсона, направленных в те дни. 21 октября он обратился с пространной докладной к Рузвельту. Стимсон подробно обосновывал свою мысль, что единственное эффективное средство в руках США для обуздания Японии - сосредоточить на Дальнем Востоке и Тихом океане мощные силы бомбардировочной авиации. Он настаивал на всемерном усилении соединений бомбардировщиков на Филиппинах.

Стимсон, как и немало других высокопоставленных американских военных, переоценивал возможности бомбардировщиков "Б-17". Он писал: "Внезапно в юго-западной части Тихого океана открылась стратегическая возможность первостепенного значения, революционизировавшая все наши проблемы в этой области, накопившиеся за двадцать лет. Если раньше мы не могли влиять на события в этом регионе, то теперь мы наделены в высшей степени эффективным средством. Больше того, мы едва ли даже понимаем собственные возможности в этом отношении". Всего 128 бомбардировщиков "Б-17" считалось достаточным для отражения японского вторжения на Филиппины!

Американские авиаторы поразмыслили и решили, что этих сил хватит еще и на то, чтобы разгромить с воздуха важнейшие промышленные объекты Японии. Для вящей убедительности Стимсон распорядился графически изобразить на приложенной к докладной карте, как именно бесподобные "Б-17" расправятся с японскими городами. В радиусе круга с центром на Филиппинах с юга и другого с центром во Владивостоке (!) оказывался Токио. Радиус действия "Б-17" не позволял действовать только с Филиппин. Поэтому предполагались "челночные" операции - вылет с Филиппин, бомбардировка Японии, посадка у Владивостока и обратно. Увлеченный такой перспективой генерал Макартур потребовал выслать ему на Филиппины "600 полетных карт с местонахождением индустриальных объектов в самой Японии". Уже в ноябре он получил многие сотни листов подробных карт и приказал разослать их по аэродромам.

Хотя только в начале сентября 1941 года первые "Б-17" приземлились на филиппинских аэродромах и должно было пройти немало времени, прежде чем на островах собралось бы 128 потребных машин (промышленность только-только налаживала их выпуск), Стимсон и Маршалл внесли серьезнейшие коррективы в американские планы. Если до конца лета 1941 года штабные планировщики в соответствии с прежними планами исходили из того, что с началом войны с Японией Филиппины придется сдать, то с принятием на вооружение "Б-17" они с возрастающей уверенностью готовили операции с опорой на архипелаг. Следствием этого совершенно непонятного задним числом оптимизма было то, что Гавайи признавались глубоким тылом американского фронта на Тихом океане. Старшим авиационным начальникам на островах пришлось смириться с тем, что "Б-17" появлялись там, как прекрасный мираж, и тут же исчезали. Гавайи превращались в промежуточный аэродром на пути перегонки бомбардировщиков из Калифорнии на Филиппины.

Итак, "южная клешня" американской мощи (по выражению Стимсона) вытягивалась на 5000 миль на запад до Филиппин. После войны генерал Дж. Маршалл объяснил, что лежало в основе драматического изменения американских военных планов: "Если бы мы смогли создать более или менее надежную оборону Филиппин, особенно с помощью тяжелых бомбардировщиков, на которые авиаторы тогда возлагали величайшие надежды, мы считали, что сумели бы остановить японское продвижение и их вступление в войну вообще, ибо они не могли не опасаться за судьбы своих городов, если не смогут взять Филиппины"{229}.

Дальше - больше. Рисуя в самых радужных красках преимущества описанного образа действия, Стимсон так заключал докладную президенту: "Еще одна возможность открывается в северо-западной части Тихого океана. Гавань и порт Владивостока - одни из трех ворот России. Ворота в Архангельске могут захлопнуться в любой момент. Пропускная способность ворот через Персидский залив недостаточна. Близость Аляски к Сибири и Камчатке, возможности, которые там есть (хотя мы еще не удостоверились в них), дают нам случай использовать эти бомбардировщики в дополнение к указанным действиям с юга. Этот район может послужить базой для северной клешни американского влияния и мощи на этот раз не только для защиты против японской агрессии, но и для сохранения оборонительной мощи России в Европе... Контроль над западной частью Тихого океана, который будет таким образом установлен, явится едва ли не серьезнейшим предостережением Японии, равно как средством гарантии России. Есть все основания ожидать, что таким образом можно оторвать Японию от держав "оси"{230}.

Но расчеты эти и всяческие упования на то, что американская авиация разместится на нашей земле, делались без хозяина Сибири и Камчатки Советского Союза. Как бы ни были прекрасны в глазах американского обывателя побуждения Стимсона, это могло навлечь на советский Дальний Восток японскую агрессию.

Ничто не могло поколебать посвященных в Вашингтоне - нападение Японии на Советский Союз абсолютно гарантировано. Безраздельное господство этого убеждения затянуло вплоть до сегодняшнего дня поиски в США виновников внезапности нападения на Пёрл-Харбор, ибо разве не злой умысел, и он один, конкретных лиц повинен во всеобщем ослеплении пребывавших на высших постах в Вашингтоне? Упускается из виду куда более прозаическое объяснение: верили, потому что хотели верить.

В конце 70-х годов по следам за Уотергейтом в США обнаружили "архизлодея" - бывшего директора ФБР Э. Гувера! Летом 1941 года в США приехал югослав Д. Попов, завербованный немецким абвером. В Берлине он считался отличным агентом, на деле патриот Попов работал на английскую разведку под кличкой Трайскл. Среди поручений абвера был вопросник, составленный, несомненно, японцами и касавшийся оборонительных сооружений в Пёрл-Харборе. Попову, помимо прочего, поручалось выехать на Гавайи и убедиться во всем собственными глазами. Очевидно, что в данном случае германская разведка бралась помочь своим японским коллегам.

Дальше, по словам видного историографа английских спецслужб У. Стивенсона, случилось невероятное: по приезде в США английская разведка связала Попова с ФБР. "Он должным образом доложил, что, по мнению немцев, японские моряки твердо убеждены - они могут вывести из строя большую часть американского Тихоокеанского флота, используя тактику англичан в Таранто, применяя, как и англичане, торпеды, приспособленные для небольших глубин, и перед лицом казалось бы непреодолимого сопротивления, то есть в условиях Пёрл-Харбора". Попов передал ФБР вопросник о Пёрл-Харборе.

Увы, сокрушается Стивенсон, личность Трайскла возмутила Гувера, сама кличка ("трехколесный велосипед ". - Н. Я.) для него была оскорблением. "Кличку избрали из-за его сексуального атлетизма, - писал ядовито впоследствии Гувер (убежденный гомосексуалист), - он предпочитал находиться в постели с двумя женщинами одновременно..." Контакты Трайскла в высших сферах, экзотические вкусы и экстравагантный стиль жизни, по его мнению, служили отличной маскировкой. ФБР с отвращением взирало на это, игнорируя мнение английских защитников Трайскла, указывавших на выполненные им с блеском опасные поручения. Гувера не заинтересовал вопросник о Пёрл-Харборе! Видя отношение ФБР, английские разведчики мудро посоветовали Попову убраться из США и укрыли его в Канаде. С тем в небытие ушло предостережение Трайскла о Пёрл-Харборе"{231}.

В декабрьском номере за 1982 год ведущего исторического журнала "Америкэн хисторикл ревью" Дж. Братцел и Л. Рут из Мичиганского университета напечатали сенсационную статью "Пёрл-Харбор, микроточки и Э. Гувер" о результатах розысков в архиве Рузвельта в Гайд-парке и в материалах ФБР. Они утверждали, что Гувер не доложил Рузвельту сообщенное Поповым. "Вашингтон пост" обнародовал на своих страницах написанное ими для специализированного профессионального журнала, предпослав статье заголовок "Знал ли Гувер о Пёрл-Харборе? Историки заявляют: директор ФБР замолчал предупреждения". В статье, помимо прочего, сказано:

"В войне слов по поводу того, кого следует винить за внезапность японского нападения на Пёрл-Харбор 41 год тому назад, появляются новые факты, свидетельствующие о том, что покойный директор ФБР Эдгар Гувер несет долю ответственности за путаницу в разведывательных органах. В результате США не придали значения ни одному из предупреждений о том, что нападение неизбежно... Историки пишут, что Попов был принят Эдгаром Гувером, который отчитал его за поездку в Майами с незамужней девицей... и не доложил ни один из вопросов, которые ставили немцы о Пёрл-Харборе президенту". Игнорировало и предупреждение Попова и ФБР: "Ждите нападения на Пёрл-Харбор еще до конца года" и т. д.{232}

В ответ на эти статьи ФБР весной 1983 года рассекретило несколько документов (периода с 30 сентября по 8 ноября 1941 года) о пребывании Попова в США. Оказалось, что ФБР передало информацию Попова об интересе немцев к Пёрл-Харбору, но, "как отметил историк американских спецслужб Томас Ф. Трой, в то время США страшно опасались прежде всего саботажа (на Гавайях). В вопроснике не было и намека на то, что можно ожидать японского нападения с воздуха на Пёрл-Харбор"{233}. Все это, вероятно, так. Примечательно разве то, что в 1983 году ФБР защищало честь мундира своего покойного директора. Т. Трой в газетной статье, то есть рассчитанной на массового читателя, прошел мимо сказанного в специальных сочинениях, а именно: "Гувер лично приказал, чтобы Попову запретили выехать в Пёрл-Харбор, а тогда можно было бы точно выяснить мотивы держав "оси", и даже угрожал арестовать Попова по закону Манна, предусматривавшему уголовное преследование лиц, перевозящих женщин через границы штатов в аморальных целях"{234}.

Осенью 1941 года в ФБР были глубоко убеждены в своей правоте и шли в ногу с другими американскими спецслужбами. Как раз в ноябре вернулся в Вашингтон Э. Моурер. Донован собрал высших генералов выслушать его доклад. Моурер живо описал тревожные настроения в странах Дальнего Востока и заверил, что из нескольких дюжин влиятельных людей, с которыми он беседовал, только один нервный бизнесмен в Маниле ожидал войны Японии с США. Много спустя Моурер припоминал: "Я рассказал адмиралу Киммелю о том, что сказал мне этот человек, он рассмеялся от всей души... Большинство этих людей считали, что японцы нападут на Россию, только немногие думали, что японцы бросятся на юг - на Голландскую Ост-Индию и Сингапур. Я рассказал также о том чудаке (предсказавшем войну с США. - Н. Я.) и помню, как генералы обменялись понимающими взглядами"{235}. Надо думать, они полагали - докладчик транжирил время в поездке на слабоумного. Моурер представил в высшие вашингтонские инстанции докладную на 57 страницах. Документ, излагавший описанную речь перед генералами, был датирован 3 декабря!{236}

"Розовый код" и "код ветров"

Случилось так, что Соединенные Штаты и Япония приняли важнейшие решения в один день - 5 ноября. Им предшествовала цепь событий как в Вашингтоне, так и в Токио. Американское правительство понимало, что после прихода к власти кабинета Тодзио не за горами решительные шаги Японии. Нужно было заранее определить свою позицию, а для этого изучить соотношение военных и политических возможностей страны. 5 ноября командование вооруженных сил США представило президенту развернутые рекомендации. Высшие военные деятели вновь указали, что главная цель США - нанести поражение Германии, а в войне против Японии следует придерживаться стратегической обороны, ибо неограниченное наступление на Тихом океане поглотит ресурсы, необходимые для Европы. Схватки с Японией следует избегать до тех пор, пока США не накопят достаточных военных сил на Тихом океане.

Если же Япония в ближайшее время встанет на путь вооруженной агрессии, "тогда военные действия против Японии следует предпринять в одном или нескольких нижеследующих случаях: 1) открытый акт войны японских вооруженных сил против территории или подмандатных территорий Соединенных Штатов, Британского Содружества или Голландской Ост-Индии; 2) продвижение японских войск в Таиланд, к западу от 100° восточной долготы, или южнее 10° северной широты, или вторжение на Португальский Тимор, Новую Каледонию или острова Товарищества... 3) если войны с Японией нельзя избежать, тогда на время нее следует придерживаться установленных стратегических планов, то есть военные операции должны носить в основном оборонительный характер с целью удержания территории и ослабления японской экономики; 4) учитывая глобальную стратегию, японское продвижение против Куньмина, в Таиланде, за исключением указанного выше, или нападение на Россию не оправдывают вмешательства Соединенных Штатов против Японии" (разрядка моя. - Н. Я.). Исходя из всего этого, высшее командование вооруженных сил США считало, что отношения с Японией не следует вести к разрыву. Рекомендации завершала лаконичная фраза: "Никаких ультиматумов Японии не предъявлять"{237}. Ф. Рузвельт согласился с этими доводами.

Заранее решив не помогать СССР, американские стратеги с легкостью необыкновенной постановили требовать и получить от нашей страны помощь, если сами США окажутся в войне. Поводом для этого могло быть использование бомбардировщиков "Б-17" генералом Макартуром против Японии. С осени 1941 года все новые бомбардировщики этого типа отправлялись на Филиппины. В начале декабря спланировали собрать и послать на архипелаг сразу 48 "Б-17", что более чем удвоило бы их количество там. Генерал Дж. Маршалл, которого буквально распирала гордость по поводу сил, сосредоточившихся у Макартура, 15 ноября созвал семь известных американских корреспондентов на секретную пресс-конференцию.

На Филиппинах, проникновенно внушал он газетчикам, "достигнуто самое большое сосредоточение тяжелых бомбардировщиков в мире". Это-то примерно о 40 бомбардировщиках "Б-17"! Эти самолеты-де не только защитят острова, но и сожгут "бумажные" города Японии. Востроглазый журналист быстро прикинул в уме - "Б-17", вылетевшие с Филиппин бомбить Токио, не смогут вернуться назад. Горючего не хватит. Маршалл благодушно отвел тревожный вопрос: "Русские с радостью разрешат американским летчикам использовать как базу Владивосток"{238}. Непостижимо! Как будто Советскому Союзу было мало войны в критические месяцы 1941 года с европейскими державами "оси"!

В то время как в США строили подобные планы в ожидании нападения Японии на других, в Токио по уши погрязли в реальных подсчетах, в суровой военной бухгалтерии. Координационный комитет почти не прерывал заседаний. 23 октября согласились, что нет иного пути, кроме войны, однако военный потенциал США в 7-8 раз больше японского. Поэтому "нет никакой возможности полностью возобладать над США в случае войны с ними". Вывод: следует провести скоротечную кампанию с ограниченными целями.

Министр иностранных дел Того на заседании 1 ноября все же попытался вырвать у военных ответ, какими силами располагает Япония для войны с США. Это оказалось делом нелегким, пришлось прозаседать 17 часов! Наконец Тодзио ответил, что министру "следует успокоиться и довериться верховному командованию". Военно-морской министр адмирал Симада поддержал Тодзио, заверив Того, что "японский флот потопит американский". Последний пробормотал что-то в том смысле, что "абсурдно основывать расчеты на предположениях", но согласился с военными{239}.

5 ноября в Токио состоялось, наконец, решающее заседание Тайного совета у императора. Участники решили, что переговоры с США следует пока продолжить и вручить американскому правительству два варианта предложений Японии, условно названных план А и план Б. Если до 25 ноября правительство США не примет одного из этих планов, тогда война.

План А предусматривал: Япония соглашается с принципом отказа от дискриминации в международной торговле на Тихом океане и в Китае, если этот принцип будет признан и в остальном мире; что касается Тройственного пакта, то японское правительство согласно не расширять сферы "самообороны" и желает избежать распространения европейской войны на Тихий океан; после заключения мира между Японией и Китаем японские войска останутся на 25 лет в Северном Китае, на границе МНР и острове Хайнань.

Если США отвергнут план А, тогда надлежало передать план Б, носивший характер модус вивенди. Япония обязывалась воздержаться от дальнейшей экспансии в обмен на ослабление американских ограничений на торговлю с ней.

Японское правительство согласилось с намеченным военными ориентировочным днем начала войны - 8 декабря (по токийскому времени). Началось развертывание вооруженных сил в предвидении войны с США, Англией и Голландией с тем, чтобы независимо от состояния переговоров в этот день безусловно поднять оружие. Выдвижение вооруженных сил и дипломатические переговоры отныне шли параллельно.

Ключевой фигурой в японо-американских переговорах стал Номура. Адмирал к этому времени устал и был издерган бесцельным топтанием на месте. Попав в шестерни чудовищной дипломатической машины, Номура не понимал, что от него лично мало что зависело, и в неуспехе своей миссии был склонен винить только себя, проклиная слабое знание английского языка. Когда пало правительство Коноэ, Номура обратился с просьбой об отставке в МИД Японии, полагая, что ему, тугому на ухо послу, не место в жаркой дипломатической схватке. Он объяснил, что не верит в возможность достижения соглашения и не имеет ни малейшего желания продолжать "это лицемерное существование, обманывая других людей". Из Токио последовал ответ: новое правительство искренне стремится урегулировать отношения с США{240}. Номура остался на своем посту.

Токио удовлетворило настойчивые просьбы посла прислать ему помощника. Им был избран Курусу, старый друг Номура, в прошлом японский посол в Берлине, подписавший Тройственный пакт. Чрезвычайные и полномочные послы Империи восходящего солнца вели переговоры, не зная о подлинных намерениях собственного правительства. Когда уже разразилась война, фашистская дипломатия возвела это в особую доблесть. Гитлер в начале января 1942 года с восторгом рассказывал своим приближенным: "Осима объяснил мне, что для обмана американцев японцы направили Номура и Курусу, ибо было известно, что они всегда стояли за достижение взаимопонимания с Соединенными Штатами. Действительно, когда хочешь обмануть противника, симулируя слабость, не следует использовать мужественного человека, прося его симулировать слабость! Лучше выбрать такого, кто слаб духом!"{241}

В начале ноября Курусу выехал в США. С собой он вез только прекрасное знание английского языка: все инструкции, включая тексты планов А и Б, уже были переданы телеграфом Номура. Ему поручалось представить американскому правительству план А, в случае его отклонения вручение плана Б должно было состояться с участием Курусу. Рузвельт и Хэлл были своевременно осведомлены обо всем, что творилось на японской дипломатической кухне: американская разведка перехватывала и дешифровывала всю переписку между Токио и японским посольством в Вашингтоне. В Белом доме и государственном департаменте знали как содержание двух планов, так и то, что Токио установил предельный срок ведения переговоров с Соединенными Штатами - 25 ноября, сообщенный телеграммой под No 736 от 5 ноября. Было над чем поразмыслить. Надо было бы, конечно, в первую очередь поразмыслить над самой датой 25 ноября. В этот день, как мы знаем, "Кидо Бутай" уходил в набег на Гавайи. Но, видимо, ни Белый дом, ни командование вооруженных сил не задумывались, почему Токио связывал успех или неуспех переговоров с точно указанным днем.

7 ноября Номура вручил план А Хэллу. 10 ноября посла принял президент. Хотя 6 ноября Рузвельт говорил Стимсону, что он может предложить японцам модус вивенди на шесть месяцев, при встрече с Номура президент ограничился очередной бессодержательной лекцией о прелестях мира, необходимости способствовать процветанию человечества и т. д. По получении сообщения о реакции президента на план А Того был разъярен.

Он немедленно телеграфировал Номура, напомнив, что дату 25 ноября "абсолютно нельзя изменить". Телеграмма была дешифрована и доложена Рузвельту и Хэллу. 15 ноября Номура выслушал окончательный вердикт Хэлла по поводу плана А: японские предложения относительно международной торговли и Тройственного пакта неприемлемы. Если бы стороны договорились по ним, тогда "мы бы могли сесть рядом как братья и как-то разрешить вопрос о размещении японских войск в Китае"{242}. Хэлл еще ласково втолковал Номура, что толпа линчует его, государственного секретаря, если он придет к соглашению с Японией, связанной твердыми обязательствами с Германией. План А, следовательно, отвергался.

А "чудо" ежедневно зловеще нашептывало президенту и государственному секретарю, что Япония ведет не войну нервов, а действительно в ближайшие недели возьмется за оружие. 15 ноября Того телеграфирует Номура: "Срок, установленный моим No 736, абсолютно нельзя изменить. Поэтому, пожалуйста, сделайте все, чтобы США усмотрели истинный свет и стало возможным подписание соглашения к этой дате"{243}. Телеграмма была дешифрована и доложена в день отправки.

Напряжение в Японии нарастало. Когда 17 ноября открылась 77-я чрезвычайная сессия японского парламента, в нижней палате от имени Лиги содействия трону взял слово депутат, политик-ветеран Тосио Симада. Он заклинал правительство "перестать пастись у дороги", ибо "нацию сжигает пожар", Япония "объект невидимого воздушного налета". США и Англия не перестают издеваться над Японией, но, напомнил Симада, даже над Буддой нельзя смеяться больше трех раз, вообще два раза - максимум для святого. Он сказал: "Раковая опухоль на Тихом океане гнездится в умах высокомерных американских лидеров, которые стремятся к мировому господству". Симада, высказав предположение, что для борьбы с раком необходим "большой нож", спросил, "когда правительство разрешит нации взять скальпель", а также внес резолюцию, в которой между прочим говорилось: "Совершенно очевидно, что основная причина нынешнего конфликта держав "оси" с английским, американским и советским народами - ненасытное стремление Соединенных Штатов к мировому господству... Но терпение японцев не неистощимо, ему есть предел"{244}. Палата единогласно одобрила резолюцию. Такова была атмосфера в Японии, когда Курусу прибыл в Соединенные Штаты.

16 ноября посольству Японии в Вашингтоне передается подробная инструкция об уничтожении "в случае чрезвычайных обстоятельств" шифровальных машин. В тот же день Того в четвертый раз, начиная с 5 ноября, указывает Номура: "По вашему мнению, мы должны терпеливо сидеть, ожидая, какой оборот примет война (в Европе. - Н. Я.). Однако с крайним сожалением я вынужден указать, что в создавшихся условиях об этом не может быть и речи. Я установил предельный срок для окончания этих переговоров в телеграмме No 736, и он не будет изменен. Пожалуйста, постарайтесь понять это. Вы сами видите, как мало осталось времени, и поэтому не позволяйте Соединенным Штатам увести нас в сторону и еще затягивать переговоры. Требуйте, чтобы они приняли решение на основе наших предложений, и сделайте все, что в ваших силах, чтобы добиться немедленного разрешения вопроса"{245}. "Чудо" как всегда оказалось на высоте. Телеграмма была дешифрована и доложена 17 ноября, в тот самый день, когда Курусу прилетел в Вашингтон. Номура привел его к президенту и государственному секретарю.

Новый обмен мнениями в течение трех дней оказался бесплодным. Оно и понятно. "Рузвельт, - суммировал переговоры в эти дни Дж. Барнс, - снова настаивал на выводе японских войск из Китая. Как только коренные вопросы будут разрешены, говорил он, "я с удовольствием познакомлю" Японию с Китаем, а детали утрясутся. Курусу никак не прореагировал, тогда Рузвельт по обыкновению стал читать проповеди, а еще сказал - нет серьезных противоречий, препятствующих достижению соглашения. Пустые слова. Во все возраставшей степени становилось ясно, что между двумя странами почти не было непонимания, только противоречия. Несмотря на значительную путаницу, оба правительства понимали друг друга слишком хорошо. Противоречивы были их интересы. Они не могли прийти к согласию"{246}.

Чтобы как-то остановить речи словоохотливых собеседников, Курусу сухо заметил Хэллу: "Необходима немедленная помощь, и если пациенту нужна тысяча долларов на лечение, то триста долларов не помогут"{247}.

19 ноября Токио информирует некоторые японские посольства и миссии, аккредитованные за рубежом: "В случае возникновения чрезвычайных обстоятельств (опасность разрыва наших дипломатических отношений) и разрыва международной системы связи следующие предостережения будут включены в середину ежедневных бюллетеней о погоде, передающихся из Японии на коротких волнах: 1) в случае опасности в японо-американских отношениях - "восточный ветер, дождь", 2) в японо-советских отношениях - "северный ветер, облачно", 3) в японо-английских отношениях - "западный ветер, ясно"{248}.

Руководители американской разведки полностью оценили важность этой и последующей телеграммы, уточнявшей детали, дешифрованных 26-28 ноября. Несколько радиостанций перевели на круглосуточную работу - прослушивать и записывать все радиопередачи Токио. В результате если раньше в неделю поступало 3-4 фута телетайпных лент с японскими радиопередачами, то теперь в день получали 200 футов таких лент. Всем работникам, имевшим касательство к "чуду", раздали карточки, на которых было указано значение условных фраз.

Как адмиралы, так и молодые офицеры, в той или иной мере занятые в системе разведки, всегда имели при себе эти карточки, уносили их с собой домой на случай экстренного ночного вызова. Вашингтон настороженно ждал.

Официальные переговоры к этому времени вызывали у Хэлла тошнотворное чувство. Ему надоело, по собственным словам, "двигаться вокруг да вокруг по одному и тому же кругу". Посвященный в тайну "чуда" государственный секретарь прилагал нечеловеческие усилия, чтобы сдерживаться, когда его поучали, как руководить внешней политикой. Интересы сохранения государственной тайны и профессиональная этика не позволяли ему обуздать непрошеных советчиков. Он только горько жаловался своему заместителю А. Берли: "Все эти советчики ходят ко мне с ножами и дубинами"{249}.

20 ноября Номура и Курусу вручили Хэллу несколько смягченный план Б: оба правительства обязуются не продвигать своих сил в любые районы Юго-Восточной Азии и южной части Тихого океана, за исключением Индокитая, где уже находятся японские войска; японское правительство выводит свои войска из Индокитая по установлении мира между Японией и Китаем; Япония и США будут сотрудничать в целях получения необходимого сырья из Голландской Индии; Япония и США обязываются восстановить свои торговые отношения, а США будут поставлять Япониилеобходимое количество нефти; США обязываются воздерживаться от принятия таких мер, которые помешают установлению мира между Японией и Китаем{250}. В Токио уверовали, что Соединенные Штаты пойдут на предлагавшийся модус вивенди, и снабдили Номура и Курусу преамбулой к ожидавшемуся соглашению, текстами нот, которыми надлежало обменяться с английским и голландским правительствами.

Когда Хэлл принимал документ от японских послов, у Номура и Курусу сложилось впечатление, будто американское правительство согласится с ним. Номура радостно извещает Токио: 20 ноября "главный праздник Америки. Они называют его "Днем благодарения". Несмотря на это Хэлл не только согласился побеседовать с нами, но, по-видимому, был рад повидаться с нами обоими, со мной и послом Курусу, когда мы пришли к нему"{251}. Хэлл пообещал послам "благожелательно рассмотреть" японские предложения{252}. Это обнадежило Того, и он добился в Токио небольшой, последней отсрочки. 22 ноября министр телеграфирует послам:

"Нам страшно трудно изменить дату, установленную в моей телеграмме No 736. Вы должны знать это, но я знаю и то, что вы прилагаете сверхчеловеческие усилия. Придерживайтесь нашей политики и делайте все возможное. Не щадите никаких усилий, чтобы добиться желательного для нас решения. Вы не можете и догадаться о причинах, по которым мы хотим урегулировать японо-американские отношения к 25, однако если в течение ближайших трех или четырех дней вы сможете закончить ваши переговоры с американцами, если подписание соглашения может быть завершено к 29 (давайте я напишу эту дату для вас прописью - к двадцать девятому), если окажется возможным обменяться соответствующими нотами, если мы сможем добиться понимания с Англией и Голландией и, коротко говоря, если все будет завершено, мы согласны ждать до этого дня. Но эту дату абсолютно нельзя изменить. После нее события будут развиваться автоматически. Пожалуйста, помните это и приложите еще большие усилия, чем раньше. Об этом в настоящее время должны знать только вы - двое послов"{253}.

Того переоценил надежность японского кода, его инструкции немедленно стали известны значительно большему кругу лиц - телеграмма была перехвачена, дешифрована, переведена и доложена руководителям США в день передачи - 22 ноября. Президент и государственный секретарь держали в руках новое доказательство того, если еще требовалось таковое, что быть или не быть войне на Тихом океане и Дальнем Востоке зависит от американского ответа.

Американский ультиматум 26 ноября

Если правительство США стремилось к тому, чтобы оттянуть вооруженный конфликт с Японией (а имеющиеся документы подтверждают это), то Соединенные Штаты должны были пойти на модус вивенди. Государственный департамент и командование вооруженных сил, зная об этой установке правительства, считали ее разумной.

21 ноября у Хэлла состоялось совещание, на котором рассматривались предложения о модус вивенди, разработанные госдепартаментом. Они не слишком отличались от японского плана Б. Что касается японских предложений, то генерал Л. Джероу, представлявший на совещании командование армии, подчеркнул: "Документ удовлетворителен с военной точки зрения... Принятие этих предложений дает возможность достичь одной из наших главных целей избежать войны с Японией... Особо следует выделить, что модус вивенди остро необходим для успеха наших военных усилий в Европе"{254}.

22 ноября государственный департамент выработал американский проект модус вивенди сроком на 90 дней. Его отличие от японского плана Б заключалось главным образом в том, что США требовали немедленного вывода японских войск из Южного Индокитая, а в северной части страны должно было остаться не более 25 тысяч японских солдат. Остальные американские условия в общем совпадали с японскими предложениями. 22 ноября Хэлл ознакомил английского и китайского послов, посланников Австралии и Голландии с американским проектом. Все согласились. Хэлл считал возможным уже 24 ноября дать этот ответ Японии. Действия американской дипломатии до вечера этого дня представляется возможным проследить с большей или меньшей степенью точности. Объяснить мотивы американского правительства в последующие 12 дней, до начала войны, значительно труднее.

Утром 25 ноября состоялось полуторачасовое совещание Хэлла, Стимсона и Нокса. Участники согласились, что нужно передать американские предложения Японии. О том, что еще говорилось на этом совещании, данных нет. В 11 часов утра все трое прибыли в Белый дом, где с участием Маршалла и Старка состоялось новое полуторачасовое совещание у президента. О нем почти нет сведений, за исключением загадочной записи в дневнике Стимсона: "Президент, вместо того чтобы обсуждать "Виктори пэрэйд" (условное обозначение действий США в случае участия в войне в Европе. - Н. Я.), занялся только вопросом об отношениях с Японией. Он указал, что на нас, по-видимому, будет совершено нападение, быть может, не позднее следующего понедельника (30 ноября. - Н. Я.), ибо японцы, как известно, атакуют без предупреждения. Что нам делать? Проблема сводится к тому, как нам сманеврировать, чтобы Япония сделала первый выстрел, и в то же время не допустить большой опасности для нас самих.

Это трудная задача"{255}. На совещании были высказаны предположения, что Япония может двинуться в сторону Южных морей, однако американские владения не подвергнутся нападению. Тем не менее было решено передать Номура и Курусу американские предложения о модус вивенди.

Военные участники совещания, четверо из шести присутствовавших, были глубоко удовлетворены. Они получали время для военной подготовки на Тихом океане. С таким впечатлением оба министра - Стимсон и Нокс и главкомы армии и флота - Маршалл и Старк ушли из Белого дома.

Сразу же после заседания Старк пишет Киммелю: "Я не знаю, что будут делать США. Разрази меня гром, если я знаю. Я бы хотел знать. Я знаю только одно: мы можем совершить любой поступок и к этому нужно быть готовым, а, может быть, мы ничего не будем делать, но все же скорее всего я склоняюсь в сторону "любого" поступка"{256}. Едва ли эта информация помогла Киммелю. На следующий день после совещания с военными президент и государственный секретарь приняли решение, противоположное согласованному с военными руководителями.

Как и почему это случилось? Нет сомнения в том, что в Белом доме должное внимание было уделено сообщениям, поступившим из Берлина 25 ноября 1941 года, - там с большой помпой был продлен на пять лет "антикоминтерновский пакт". На это в Вашингтоне смотрели серьезно{*12}. Тут же поступили разведывательные данные, указывавшие, что Япония, по-видимому, собирается "поскользнуться", оправдав самые мрачные опасения Рузвельта. Было замечено 30-50 судов южнее Формозы (Тайваня), следовавших, по-видимому, к берегам Индокитая.

Вечером 25 ноября Стимсон отправил докладную об этом президенту, а с утра на следующий день позвонил ему и осведомился о судьбе документа. "Президент буквально взорвался, так сказать взлетел в воздух, - записал Стимсон в дневнике. - Он сказал, что пока не видел докладной, но вся обстановка изменилась. Это свидетельство вероломства японцев. Они ведут переговоры о полнейшем перемирии - полном выводе войск (из Китая. - Н. Я.) и в то же время направляют эту экспедицию в Индокитай"{257}.

Рузвельт преисполнился решимости проучить японское правительство. Он вызвал Хэлла и потребовал взять твердый тон в переговорах. Проект модус вивенди был отброшен. В большой спешке в государственном департаменте был подготовлен пространный документ - "программа десяти пунктов". Эти "пункты" первоначально предлагались для дальнейшего обсуждения в случае принятия модус вивенди. Теперь, когда от него отказались, им предпослали вступление - о приверженности США к высшим принципам мира и т. д.

Конкретно США предлагали Японии заключить многосторонний пакт о ненападении на Дальнем Востоке; подписать коллективный договор о целостности Индокитая; вывести все войска из Китая; США и Япония будут поддерживать в Китае только чунцинский режим; оба правительства вступят в переговоры о заключении торгового договора. Наконец, ни одно из соглашений, участниками которого являются соответственно США и Япония, не должно толковаться как противоречащее данному американо-японскому соглашению. Таковы были основные положения этого документа. Коротко говоря, Соединенные Штаты предлагали Японии восстановить по доброй воле положение, существовавшее на 18 сентября 1931 года, то есть до начала японских захватов. На всем протяжении американо-японских переговоров в 1941 году правительство США не выдвигало условий, хотя бы отдаленно напоминавших "программу десяти пунктов".

В пять часов вечера 26 ноября Хэлл вручил подготовленный в пожарном порядке ответ Номура и Курусу. Послы, бегло прочитав документ, не могли поверить глазам. Они осведомились о судьбе модус вивенди. Хэлл заявил, что в руках послов ответ. Государственный секретарь заметил, что "его линчуют, если выяснится, что нефть поставляется в Японию". Номура возразил: "Иногда государственные деятели, придерживающиеся твердых убеждений, не имеют симпатий у общественного мнения. Только мудрецы могут понять будущее и порой нести мученический венец, однако жизнь коротка и каждый должен выполнить свой долг". Курусу присовокупил: американский ответ "равносилен концу переговоров"{258}. Хэлл, по словам Курусу, остался "тверд как скала". На том и расстались.

Действительно, американский ответ, который написали чиновники госдепартамента под руководством Хэлла 26 ноября 1941 года, был программой-максимум, когда-либо выдвигавшейся Соединенными Штатами в отношении Дальнего Востока и Тихого океана. Крупнейший американский историк первой половины XX века Чарлз А. Бирд подчеркнул:

"Никогда в истории американских дипломатических отношений с Востоком, если можно доверять опубликованным материалам, правительство США не предлагало Японии немедленно убраться из Китая под замаскированной угрозой войны и под давлением экономических санкций, которые могли привести к войне. Даже самые отчаянные империалисты, действовавшие под эгидой республиканской партии, никогда не осмеливались официально применять этой доктрины в отношениях с Японией... соблюдать в Китае политические и экономические принципы, когда-то сформулированные в лозунге, на первый взгляд носящем справедливый характер - Открытые Двери, а на деле старую формулу республиканской партии, предусматривающую американское вмешательство в Китае, и также руководствоваться принципами международной морали, изложенными Хэллом... Президент Рузвельт пошел на то, что не осмеливались сделать империалисты-республиканцы: он поддержал решительными экономическими санкциями опасный, хотя и обветшалый жупел Открытых Дверей, а в переговорах с Японией довел дело до выдвижения максимальной программы, которая вела к войне на два фронта. Антиимпериалисты, как демократы, так и республиканцы, могли легко различить в меморандуме его смысл - старый империализм в новых одеждах"{259}.

Хотя личные нападки Бирда на Рузвельта придают особый колорит его суждениям, суть дела изложена в контексте как традиций внешней политики США, так и традиционных американских интерпретаций.

Старик Бирд, профессиональный историк, правильно указал на суть американских требований, но совершенно упустил подоплеку, которую имели в виду составители "программы десяти пунктов". Они угрожающе указывали Японии, что влечет для нее агрессия в южном направлении, но отнюдь не закрывали дверь для продолжения переговоров, если Токио бросит затеи, внезапно вызвавшие к жизни беспримерный документ. Сам Хэлл сразу после войны писал: "Документ, врученный японцам 26 ноября, был не больше чем подтверждением давних основополагающих принципов нашей страны". И еще сообщил: "В нем решительно не было ничего, что бы не приняла с радостью миролюбивая нация, проводящая миролюбивую политику"{260}.

Главный советник Хэлла по делам Дальнего Востока в госдепартаменте, как и надлежит подчиненному, поторопился поздравить начальника с ответом 26 ноября. В самых отборных выражениях Хорнбек писал Хэллу на следующий день: "Документ, врученный Вами японцам, на сто процентов соответствует принципам, которые Вы повторно декларировали и которые Вы постоянно отстаивали... Я считаю, что он не может быть раскритикован ни с какой точки зрения и ему нельзя противопоставить сколько-нибудь весомых аргументов". Надо думать, Хэлл с величайшим удовлетворением прочитал эти строки, но вот дальше Хорнбек продемонстрировал понимание дела, которое едва ли обрадовало государственного секретаря, написав с большой проницательностью: "Но по сути своей это отнюдь не честный до конца документ, ибо если на словах его целью является способствовать поддержанию мира на Тихом океане, максимум, что мы можем ожидать от него, - выигрыш времени для укрепления обороны, мы надеемся получить преимущество над японцами". Нужно ли говорить, что Хэлл в немедленном пространном ответе Хорнбеку благочестиво отрицал само предположение о подобных намерениях{261}.

Японские государственные деятели оказались людьми попроще. Они не постигли тонкости хитроумной логики американцев. Депеша Номура с текстом ответа Хэлла пришла во время заседания Координационного комитета. Тодзио жадно схватил ее, прочитал вслух и воззрился на присутствовавших. Молчание прервал чей-то возглас: "Это ультиматум!" Наверное, все же фарисейский: японское правительство допустило опубликование его текста только после начала войны, причем весь тираж газеты, напечатавшей американский ответ, был конфискован. "Ультиматум", по словам Того, ударил его прямо "в солнечное сплетение".

Ах, сокрушается современный американский историк Дж. Толанд, почему императорское правительство не проникло в суть замысла Хэлла? "Ведь что возмутило всех присутствовавших тогда в зале заседания, - пишет Толанд, это категорическое требование очистить весь Китай. Завоевание Маньчжурии потребовало немалой крови и пота. Утрата ее означала экономическую катастрофу. Ни одна держава, обладавшая достоинством, не могла пойти на это.

Предложения Хэлла были порождены негодованием и нетерпимостью, однако оскорбительный абзац был трагически неверно понят. Для Хэлла слово "Китай" не включало Маньчжурию, и он отнюдь не намеревался требовать, чтобы японцы расстались с этой территорией. Конечно, в американской ноте нужно было ясно сказать об этом. Исключение Маньчжурии не сделало бы ноту Хэлла приемлемой, но это могло бы дать возможность министру иностранных дел Того уговорить милитаристов продолжить переговоры, во всяком случае отодвинуть крайний срок, истекавший к 30 ноября.

Вот так и случилось, что две великие державы, которых объединял страх перед Азией под господством коммунизма, встали на путь, ведший к столкновению. Кого винить? Япония, конечно, почти целиком несла ответственность за то, что встала на дорогу войны... Но как могли США с их богатейшими ресурсами и землями, не опасавшиеся нападения, понять положение крошечной, перенаселенной, островной империи, почти не имевшей естественных ресурсов, находившейся под постоянной угрозой нашествия беспощадного соседа - Советского Союза?.. Япония и Америка никогда бы не оказались на грани войны, если бы не случился социальный и экономический взрыв в Европе после первой мировой войны... И война, которую не нужно было вести, стала неизбежностью"{262}.

Что же, объяснение как объяснение, не хуже других. Упускается из виду - и очень обдуманно - решающее обстоятельство - "ультиматум" Хэлла имел в виду не спровоцировать Японию на войну против Соединенных Штатов, а, напротив, отбить у нее охоту к продвижению на юг. Чтобы Англия и эмигрантское правительство Голландии не сорвали игры Вашингтона, Ф. Рузвельт 27 ноября поручил передать им: США не дают никаких гарантий, что придут на помощь в случае нападения Японии на английские и голландские владения{263}.