-Ну что ты сердишься?! - Я ощущал к ней в этот момент почти родительские чувства, а ведь был старше всего лет на восемь, не больше. - Ты же знаешь, что я спою, когда надо будет, без всяких репетиций.

- Послезавтра вечер, а ты даже костюм не примерил.

- Примерю. Сегодня обязательно примерю. И в Звенигород с удовольствием поеду. Если получится...

Возмущенно фыркнув, она все же сбросила с плеча мою руку.

- В том-то и дело - если получится... Ты не распоряжаешься собственной жизнью.

- А это уж мое личное дело. - Я продолжал улыбаться, но слова ее начали меня сердить.

-Никто в твои личные дела не вмешивается. - Она сбавила тон, и теперь в том, что говорила, ощущалась искренняя горечь. - Но мы вместе работаем, и если мы видим, что у кого-то из нас какие-то трудности, должны помогать друг другу.

- Какие трудности? - удивился я и оглянулся на инженеров, но они почему-то отвели глаза. - Что за чушь?!

Они, как и многие на фабрике, конечно, знали о существовании Нины, но я не предполагал, что наши отношения рассматриваются как некая сложность в моей жизни, которую необходимо общими усилиями преодолеть.

- Конечно, если ты считаешь, что у тебя все нормально, - Валя устало опустилась на стул, - то говорить не о чем. Но то, что мы знаем...

- А что вы, собственно, знаете?! - Тут я окончательно разозлился. - И кто тебе дал право лезть в мои дела? У меня все прекрасно! Я делаю то, что хочется. И никакая помощь мне не нужна. Я сам могу помочь кому угодно!

Тут очень кстати зазвонил телефон: добавить еще что-то к тому, что я уже сказал, было трудно, но еще трудней было уйти без предлога.

- Тебя к директору. - Валя повесила трубку и уткнулась в лежащие перед ней бумажки.

Неужели желание коллектива навести порядок в моей личной жизни достигло такого накала, что даже директора к этому подключили? По поведению секретарши что-либо определить (обычно она была в курсе всех директорских дел) не удалось. Сам шеф был человеком абсолютно непроницаемым и с одним и тем же выражением лица объявлял выговоры и благодарности: сказывалась тридцатилетняя служба в армии.

Впрочем, чуть придя в себя после Валиных наскоков, я и сам догадался, чем обязан столь высокому вниманию.

- Нy, принёс? - спросил он, жестом пригласив сесть.

- Что? - Я решил потянуть время.

- Справку...

- Какую справку?

- Из института.

- Из института?

- Да... Ты что, забыл? Или опять врешь?

Я врал, конечно, но ему никто не давал права говорить мне такие вещи, и поэтому я обиделся. Не очень, конечно, но так, чтобы он почувствовал.

- Ты странный парень... Я понять не могу - учишься ты все-таки или нет?

- Учусь!

- На каком курсе?

- Я же оказал, на третьем.

- А почему справку не несешь?

- Забыл.

- Ну это смешно, месяц справку получить не можешь. Ты мне честно скажи.

- Что?

- Вообще... все...

- Не понимаю...

- Сколько врать-то можно? За четырнадцать лет ты мне столько всего наврал,что...

- Я работаю здесь тринаднать с половииой лет.

- Ну, за тринадцать с половиной...

- А вы сами?

- Что?

- Вы всегда говорите правду?

Он был добряком, наш директор, и благоволил ко мне, поэтому прощал некоторую вольность в разговоре, а точнее, просто не замечал ее.

- Ну ты сравнил! У меня целое производство. Сколько вас у меня? Ну иногда пообещаешь лишнее... ради интересов дела. Не npoстo же так...

- А сейчас кто просто так не врет, все ради дела. У всех свои причины.

- У тебя-то какая причина? Ты мне сколько лет голову морочишь, что в МГУ учишься заочно? А зачем? Какой смысл? Столько лет потерял, пока не признался!.. И опять непонятно, учишься или нет?

- Я же сказал: учусь.

- Тебе диплом нужен. Неужели ты не понимаешь? Четырнадцать лет не шутка.

- Тринадцать с половиной.

- Ты меня не поправляй. - Он вдруг рассердился и перешел на крик: - Я горло деру за тебя в управлении... Ругаюсь за него, понимаешь... А он мне голову морочит, заврался вконец. И хоть бы причина была какая. Тебе говорят: скажи правду, а дальше не твое дело, и без института я тебе это место пробью, труднее будет, но пробью. Но я должен знать все, как есть, если тебя выдвигаю...

- Я же сказал вам...

- Тогда чтобы через два дня справка была. Два дня даю. Последний срок. Понял?

- Да...

Смешно было бы сейчас, в тридцать два года, после стольких упущенных возможностей таскаться по вечерам на лекции, чтобы в конце концов получить диплом инженера-технолога. Кого бы я этим дипломом удивил? И чтобы я вообще с ним делал? На фабрике мне и без него неплохо. Что же касается выдвижения, то при всей приятности самого факта ничего, кроме дополнительной ответственности, должность начальника производства мне не сулила. Славы бы она мне не прибавила, ибо никто, кроме работников фабрики, о моем повышении не узнал, денег тоже - мастера у нас получали по выработке, а заработки у меня на участке дай бог каждому.

Работать на фабрике приходилось много, конвейер не остановишь, но особой спешки никогда не было; ощущение цейтнота возникало после работы, причем все чаще и чаще.

Сперва я отвез в больницу Азиза. В приемном покое, пока дежурная медсестра заполняла карточку, я предупредил старика, что, возможно, на несколько дней уеду, но пусть он не беспокоится, его ежедневно будут навещать мои друзья, и недостатка ни в чем не почувствует.

-Только предупреди Испанца. - По тону старика я понял, что возможность моего отъезда его обеспокоила.

- Да не волнуйтесь вы. Во-первых, неизвестно еще, уеду я или нет. Скорее всего, не получится. А во-вторых, я же сказал: вас будут каждый день навещать.

- Спасибо...

И тут я подумал, что у Испанца могут быть свободные деньги: ремонт квартиры, который он собирался начать этим летом, отложился на год.

- Как вы думаете, я могу попросить у Испанца в долг на несколько месяцев...

- А сколько тебе нужно?

- Много. Я про Испанца спрашиваю, ваши деньги мне не нужны.

- Почему? - Старик нахмурился.

- Потомy что мне нужна большая сумма, и надолго. А у вас таких денег нет.

С этим он грустно согласился. Так его и увезли, покачивающего в знак согласия с тем, что больших денег у него нет.

У зaкрытых дверeй ресторана "Баку" опять толпилась очередь, но судки, громыхая которыми я пробился к двери, помогли убедить и швейцара: поверив, что у меня единственная цель - получить обед на дом, он на всякий случай тщательно проследил за тем, чтобы я по дороге на кухню не проник в один из залов.

С каждым разом процедура проникновения в этот ресторан все более усложнялась, но Старик почему-то настаивал на том, чтобы я брал ему обеды именно здесь. Старые связи Азиза позволяли гораздо легче договориться с "Арагви", где кухня, по моему убеждению, была не хуже. Азиз не раз говорил об этом Старику, приводя в качестве доказательств только ему известные факты, но Старик был непоколебим. Из патриотических соображений он считал, что лучше съесть плохую долму из "Баку", чем хорошее сациви из "Арагви".

Прожив последние пятьдесят лет в Москве, Старик умудрился остаться горячим патриотом родной земли. Надо сказать, что и родина отвечала ему взаимностью, одаривая всем, что было в пределах ее возможностей; кроме дачи под Москвой Старик имел еще дом в Шемахе, звание республиканского академика и уйму всяких привилегий, делающих старость приятной...

Вот кто мог одолжить мне деньги так же легко, как и Испанец. Из трех моих старичков только Азиз был стеснен в средствах, у двух других денег хватило бы на несколько кругосветных путешествий. Но меня интересовала только поездка домой. Хотя бы на два-три дня. Судя по робким намекам Алика, обиды, возникшие после моего последнего посещения родного города, оказались гораздо сильнее, чем можно было предположить. Но без денег там делать нечего, все только усложнилось бы...

Конечно, Старику ничего не стоило одолжить мне любую сумму. Но игра в предсмертные приготовления, возникшая как осложнение после двустороннего воспаления легких, увлекла его настолько, что ни на что другое он уже не в силах был отвлечься. Разговоры о смерти, которые Старик постоянно вел, были удобны тем, что обязывали каждого быть внимательным к любым самым нелепым его капризам, а ему давали возможность отмахиваться от всего, что не связано с ним и его болезнью.

Большую часть дня он проводил на поляне перед домом, раскинув свое могучее тело в кресле-качалке. Кто-нибудь разводил в нескольких шагах костер - это тоже было одним из его последних послеболезненных увлечений, - и он, закутавшись в плед, якобы часами наблюдал за причудливой игрой огня. На самом же деле он мгновенно забывал о костре и занимался чем-нибудь вполне прозаическим - решал кроссворд, или стриг ногти, или просматривал газеты. Но не дай бог вовремя не подкинуть в костер полено, - забыв о близости смерти, Старик долго и смачно ругался последними словами.

Впрочем, иногда он настолько входил в роль мудрого старца, уже сделавшего первые шаги на пути к небесам, что "промахи" окружающих принимал со смиренным видом, давая понять, что готов безропотно вынести любые испытания. В такие дни с ним было особенно трудно.

И совсем редко он становился тем, кем был на самом деле: ироничным, уверенным в себе любителем жизни во всех ее проявлениях, и обнаруживалось, что хоть это и затухающий вулкан, но клокочущая в нем лава еще может обжечь. В свои шестьдесят пять лет Старик умудрялся нравиться женщинам, да и сам, вдруг вспыхнув, увлекался ими не на шутку... Но большую часть времени он готовился к смерти...

Судки с обедом были встречены с приличествующим умирающему спокойствием. Но съедено было все - и пити, и долма, и шашлык - проворно, с умением, выдающим классного едока. Долму он полил простоквашей с чесноком, к шашлыку потребовал соус собственного изготовления (смесь ткемали, аджики и болгарского кетчупа с мелко нарезанной свежей кинзой; обновлялась эта смесь чуть ли не через день во время сеансов огнепоклонничества), а полную тарелку пити заел огромной луковицей, нарезать которую не позволил, чтобы не потеряла сочности, а раздавил собственноручно, благо кулаки еще сохранили былую мощь.

На этот раз он сидел на застекленной веранде, но костер посреди двора все же был разожжен. Горел огонь и в камине, занимающем полстены в гостиной, к которой примыкала веранда. Два костра в начале июля - в этом уже было что-то откровенно вызывающее, но Старик не любил себя ни в чем ограничивать. Поедая обед, он делился сомнениями, возникшими, по всей видимости, из-за необходимости любоваться красотой двух костров одновременно.

- У каждой из них свои плюсы и минусы, - изрек он глубокомысленно, обгладывая очередную косточку. - Нигяр была красавицей и понимала толк в любви, но ни черта не хотела делать, лентяйка была страшная. У Лины Гургеновны был отвратительный характер... хотя долму готовила замечательно... И с ней было о чем поговорить... Лиза... Лиза была прелесть. Я очень любил Лизу. И, пожалуй, более всего склоняюсь к ней... Меня пугает только её болезненность. Холецисто-панкреатит не шутка. Очень мучилась, бедняжка. Приступ за приступом. Из больницы не вылезала в последнее время. - Он задумался. - Да, тут нужно быть очень осторожным. - Речь шла о трех покойных женах Старика, он все никак не мог выбрать, с кем из них рядом лучше быть похороненным. - Хочется, чтобы и место было уютное. Это может все решить. В конце концов, я всех их любил. И каждая имеет на меня право. - Он опять задумался, не забывая при этом есть. Нигяр самая молодая, - осенила его новая мысль, - ей же всего тридцать шесть было. И азербайджанка. Все же свое родней. Ты как считаешь?

- Надо съездить посмотреть, - ответ мой был преднамеренно уклончивым, - я же предлагал...

- Ну куда мне, - вздохнул Старик, - ты же видищь, еле дышу, мне бы до осени дотянуть.

-Да вы прекрасно выглядите. И аппетит хороший.

Спохватившись, Старик стал есть медленней, вернее менее заинтересованно, напустив на себя отсутствующий вид, будто это и не он ест.

- А как твои дела? - спросил Старик чуть погодя с еле заметной усмешкой.

Надо же было ляпнуть про аппетит! Старика это явно задело и означало, что теперь он не отвяжется, пока каким-то образом не выместит досаду, - не любил старичок, когда упоминали о его недостатках, ох не любил!

- Все нормально.

- Отпраздновали юбилей? - Он усмехнулся и вытер губы.

- Да.

- Ну и как?

- Нормально.

- Рассказывай.

- Да что рассказывать? Пошли в ресторан. Посидели, поговорили...

- И ты доволен?

- Да.

- Ты считаешь, что все у тебя хорошо?

- Да. Только, прошу вас, не заводитесь.

- Не заводиться?! Да я убить тебя могу, несмотря на то, что сам при смерти, выбросить четырнадцать лет жизни коту под хвост и еще требовать от меня одобрения?!

- Мне не нужно одобрения! Я только прошу не говорить об этом!

- А я прошу не ставить мне условий... После моей смерти ты ни от кого не услышишь пpaвды.

- Почему это?

- Потому что правду может сказать только тот, кто ее знает. А ты всем врешь, и в ответ слышишь такое же вранье. Ты же погряз во лжи.

- Может, хватит?

- Но больше всего ты врешь себе.

- Это неправда.

- Четырнадцать лет изображать любовь к женщине, только чтобы сделать ей приятное, - это не самообман?