Холланек Адам

Фаустерон

Адам ХОЛЛАНЕК

Фаустерон

Пер. М. Пухова

Не знаю, зачем я понадобился доктору

Ежи Фаусту.

Человеку бывают нужны другие, когда ему плохо.

Сам он, кстати, появился действительно вовремя.

После трех книг, отвергнутых всеми издательствами, и ряда никуда не пошедших статей я ударился в пьянство. За счет коллег. Да - поначалу они за меня платили, потом стали все откровеннее уклоняться. Их матери и жены, не открывая двери, повторяли одно и то же: "Его нет дома, вышел неизвестно куда".

Но я их все равно находил. Знал, где они собирались, и бесцеремонно подсаживался к столику.

Я говорил; "Дай-ка посижу одну сдачу", - и это иногда проходило. Все боялись, что я начну скандалить по-крупному, а пренебрегать такими вещами, как служебное положение и общественное мнение, никто, кроме меня, не мог. Я же был в этом смысле свободен.

Не по своей вине, но свободен.

Мне всегда удавалось взять что-нибудь на покере.

Это во мне еще ценили, особенно когда имел при себе чуток случайно заработанных денег, которые, впрочем, тут же от меня уплывали. Пара рюмок, пара кругов - и я все спускал. Но в тот вечер мне везло. Как сейчас помню, подсел к нам этот молокосос, д-р Ежи Фауст. Знали о нем мало, да и то понаслышке. Учился вроде бы в Праге, там же начал карьеру. Руководил экспедициями в дебрях Амазонии. Потом приехал в наш университет проводить какие-то большие совместные исследования. Об этом вроде даже писали в газетах. Впрочем, не знаю. Возможно, я и заблуждаюсь по поводу этой его славы. Реальное причудливо перемешалось у меня в голове с прочитанным и придуманным. Кое-кто утверждал, будто вся научная карьера Фауста - это большая липа, а ребята из нашей компании говорили прямо, что он лезет всюду без толку, смысла и цели, поскольку обожаемая жена ему изменяет.

Я никогда особо не интересовался наукой. Да и он не очень-то походил на ученого. Я обратился к нему, когда он подсел к столику;

- Хватит болеть, профессор, садитесь, в карты научим. Это поинтереснее, чем всякие там E равно эм цэ квадрат и прочие пи раз в глаз.

Он, однако, играть не сел. Смотрел, капельку пил, молча слушал сплетни. Друзей у него не было. Его элегантность и изысканные манеры отталкивали. Он явно стремился выделиться. Раздражало и его по-юношески гладкое лицо. Он казался мне щенком, карьеристом. В конце концов, нынче в науке таких масса. Поднахватаются химии, математики или физики - не спорю, занятие это нудное, - и делают головокружительную карьеру. Да, этих спецов постоянно не хватает.

Ежи Фауст, хотя я и видел его раз или два в неделю, похоже, не обращал на меня ни малейшего внимания. Вернее, я неправильно выражаюсь. Я не замечал, чтобы он обращал на меня внимание. Может, это из-за алкоголя.

С этим я ничего поделать не мог: 250 с утра, 250 в полдень и по крайней мере 250 перед ужином или после. Когда пробую писать - а ведь это моя профессия, - руки мои дрожат, и все путается. Однако, судя по всему, он ко мне давно присматривался, чертов Фауст. На что рассчитывал? На мое полубессознательное одиночество. На него, да еще на мои крапленые карты.

- Дайте мне в долг, доктор, - сказал я в тот раз ему. Заискивающе, необычайно вежливо; - Одолжите, хочу повысить ставку. Вы же видите, что выиграю.

Он сделал вид, что не слышит. А я был под хмельком. Закричал. Вскочил, опрокинув стол. Ежи Фауст - я это помню - тихонько поднимал карты с пола и слишком пристально их разглядывал. На это, естественно, обратили внимание мои партнеры.

- Меченые, - бросил один из них. - Ты, грязная свинья...

В комнате клуба были только игроки и болельщики. Но в соседней могли находиться и посторонние.

- Тише, - добавил поэтому мой партнер, вполне спокойно, гораздо спокойнее, чем бросил это свое;

"Ты, грязная свинья".

Но я все еще кричал. Не помню точно, как все это получилось. Помню лишь, что меня все окружили, "Вот ты и попался", - мелькнула мысль.

- Убирайся отсюда, - сказал тот игрок. - Ну?

Я его оттолкнул. По-моему, совсем легонько. И ощутил под ладонями паркет. Вероятно, я вырывался, старался выложить все, что о них знаю и думаю. А это немало. Мне заткнули рот. Вынесли из клуба. Не жалели тумаков и даже пинков. Я был пьян, вечер был душный. Улица - абсолютно пуста.

Он помог мне встать. Да, д-р Ежи Фауст. И теперь я живу за его счет. Живу на его вилле. Хожу в его пижамах. Пью на его деньги. Иногда мне даже нравится с ним поболтать. А временами что-нибудь пописываю.

Помню первую нашу беседу.

Я тогда ни о чем не беспокоился. А ведь он мог сделать со мной все что хотел, в этой своей просторной вилле. Однако он ничего не хотел. Я постоянно размышляю, зачем я ему понадобился, зачем я ему нужен, У меня шумело в голове. Хотелось выпить.

Он провел меня по анфиладе больших комнат. "Заботятся у нас об этих ученых деятелях", - подумал я. Можно ведь было рассчитывать на современные, тесные помещения со скромной меблировкой. А тут целые залы. С потемневшими масляными холстами, с которых - так мне казалось - мне кивали какие-то лица. Со старинными креслами и комодами на гнутых, как у таксы, ножках. Ковры на полу, ковры на стенах. Достойная атмосфера профессорской резиденции, каких, впрочем, в нашем городе достаточно. Но откуда это у него?

Я, впрочем, не в первый раз, обратил внимание на его походку. Он тяжело отрывал ступни от пола, несколько волочил ноги. Мы вышли на холодную лестничную площадку, потом на другую, во флигеле. Я все больше трезвел, и все мелочи врезались мне в память. Вернее, только некоторые. Да, некоторые. Голые стены. Доспехи в углу. Отблески света на металле. Крутые ступени. Он стоял рядом со мной.

- Внимание, - сказал он. - Лестница очень крутая.

- Ты мог бы столкнуть меня вниз головой в подвал.

- Мог бы, - согласился он. - Внимание.

Внизу было темно. Он вышел вперед, повернул выключатель. Обстановка разительно изменилась. Пустой холл, в стенах - несколько белоснежных дверей. Как в приемном покое.

- Теперь самое интересное, - сказал он.

Он внимательно смотрел на меня. Он и потом смотрел так довольно часто. Почему? У меня есть несколько теорий на этот счет.

За деревянными дверями скрывались металлические. Словно дверцы громадного холодильника. Он вновь повернул что-то. Тесный тамбур ярко осветился, Было холодно. У меня зуб на зуб не попадал.

- Черт, забыл дать тебе одеться. Замерз?

- Замерз. - Зубы мои стучали.

- Мы скоро уйдем.

Возможно, я уже тогда что-то заподозрил. Он мне надоел, хотелось выпить. Чего-нибудь горячего. Обязательно горячего, например, грога. Почему нет? Я повернулся, толкнул его. Он меня придержал. Мне показалось, что он очень силен.

- Сошел с ума? Пусти!

Он открыл передо мной одну из своих морозилок.

Там было две, абсолютно одинаковые, так он отворил сначала только одну. Я посмотрел туда и попятился.

В стеклянной ванне лежала женщина. Обнаженное тело, не очень различимое в жидкости, в которой покоилось. Снаружи была лишь голова. Одетая в диадему из трубочек, блестевших в холодном свете, металлических трубочек. Наверное, у нее были и волосы, но они терялись в массе этих трубочек.

- Познакомься с моей женой, - сказал он торжественно и тут же открыл вторую морозилку. Там все было так же. Только над водой возвышалась мужская голова.

- А это ее любовник.

Он повернулся к первому холодильнику. Смотрел какое-то время на лицо женщины, белое, как его собственный всегда безупречный воротничок. Это плоское сравнение возникло скорее всего позже. Я молчал. Трудно вспомнить, испугался ли я, но хотелось поскорее рттуда уйти.

- Ну, теперь все.

Он захлопнул дверцы обоих "сезамов". Когда мы вернулись в жилые помещения, мне показалось, что его слегка покачивает. Да и я сам почувствовал усталость и головокружение, когда мы после холодильника оказались в теплой комнате.

Ни о чем не думая, я опустился в глубокое кресло рядом с письменным столом. Большим, темным столом.

За таким нельзя ни работать, ни даже просто сидеть. "Зачем и кому нужны такие столы?" - мелькнула дурацкая мысль. Голова кружилась. Старинные картины с фигурами в длинных одеждах плясали у меня в глазах.

- Ну как? - сказал он. - Выпьем?

На столе стоял хрустальный графин с водкой. Он уже наливал.

- Ты видел трех персонажей драмы. Завтра последний акт. Или послезавтра.

- Трех? - кажется, спросил я его. - Почему трех?

И, вероятно, подумал, что сам могу стать четвертым.

- Конечно, трех. Моя жена, ее любовник и я. Банальный треугольник, правда?

- Банальный, - кивнул я и опрокинул рюмку.

Часть этой гадости вылилась. Я пытался вытереть воротник. Вытирал и вытирал.

- Впрочем, не такой уж банальный. Не совсем. Видишь ли, братец, я ученый. Понимаешь? У-че-ный. Давай еще по одной. Представление начинается завтра.

- Но мы уже пьяны. Кто ты такой, скажи. Кто ты такой? - так, кажется, допытывался я.

- Дурак, - так, кажется, он отвечал. - Я Ежи Фауст. Доктор Фауст. Фауст. Фауст. Фауст, - кричал он мне прямо в ухо.

- Не придумывай, - по-моему, кричал я в ответ, и тоже в самое ухо. Не лги. Фаусту было бы тысяча лет. А ты? Ты мальчишка. Молокосос. Мальчик-на-побегушках. Щенок по сравнению со мной. На побегуууу-шках.

Так все началось.

Наутро он сам принес мне поднос с едой и рюмками. Мы пили не закусывая. Разве что чуть-чуть. Он рассказывал о своей Лизе и об этом типе. Он мне нравился. Наверное, влюбился бы в него, если бы был женщиной. Лицо волевое, интересное, умное. И молодое. Кто бы мог подумать, что ему далеко за шестьдесят. Он клялся, что это правда.

- Помнишь эту сцену с холодильниками?

- Не помню. - Я хотел, чтобы он налил мне еще. Попробовал сам, но он отвел мою руку.

- Ты одинок, один как перст, - сказал он.

- Ну и что?

- Я был тaким же. В свои пятьдесят с лишним выглядел старым и изнуренным.

- Врешь.

- Старым и немощным. Паршивый книжный червь. Без всякого опыта. Знаешь, когда я встретился с женщиной, которую можно полюбить?

- Встретился по-дурацки.

- Ты так думаешь? Она была девчонкой. Естественней было бы ухаживать за ее матерью. Собственно, с этого и началось. Я увидел их обеих в филармонии. Она ходила туда с матерью. Две женщины - одна еще вполне, другая - девчонка. Иногда рядом с ними был и пожилой господин с курносым носом. Отец. А у нее - прямой нос. Не знаю, как это получилось, откуда у нее такой взялся. Носы у них в роду у всех картошкой, как у матери и бабушки, либо курносые, как у отца и деда. Но бог с ним. Неважно, в кого она пошла.

- А ты любишь музыку? - поинтересовался я, вновь попытавшись наполнить рюмку. На этот раз он позволил.

- Нет, не понимаю этого бренчанья. Оно меня не интересует.

- Зачем же ты туда ходил?

- Чтобы знать, как это выглядит. Мне нравилось смотреть на людей, которые с благоговением бегут от собственных мыслей, глядя на типов с изогнутыми кусками металла и другими смехотворными предметами. Почему у них такая форма, а не другая? Почему они звучат именно так? Функционализм...

- А она тоже функциональна? - спросил я, вспомнив вдруг морозилку и женщину с металлическими трубочками на голове, - Скажи правду; кто у тебя там в морозилке?

- Она.

- Ты лжешь.

- Убери рюмку и слушай. - Он смотрел на меня так, будто думал: "Дурак ты, ничего не понимаешь, но должен же я перед кем-то выговориться". По сей день я не знаю, зачем он меня привел. Есть у меня некоторые теории, но о них потом. Попозже.

Он продолжал:

- На лице у меня были морщины, но внутри я был еще не так плох. Ну, не был испорчен. Настолько не развращен, что решил, будто она тоже в меня влюбилась. Хотя кто знает, может, она и любила. Вначале ревновала. Еще как ревновала. Но потом мне пришлось познакомиться и с обратной стороной этой ревности. Она таскала меня по всяким компаниям. И когда увидела, что я пользуюсь успехом у таких же, как она, девчонок, то вовсе не стала избегать развлечений. Стала избегать меня. У нее были друзья. Она встречалась с ними каждый день. Я не покушался на ее личное время. Мужчина моего возраста, который не столь уж многого достиг, не интересуется компаниями. Меня они занимали все меньше. Полное равнодушие к людям.

Ну, не то, чтобы не любил, нет. Но без увлеченности. Понимаешь? А ей было интересно. Сначала она рассказывала мне с подробностями о каждой встрече. Меня это даже развлекало. Я подшучивал над ней, иногда зло подшучивал. Но верил ей. Не допускал и в мыслях, чтобы она смогла... Давай выпьем еще.

- И ты заключил ее в холодильник?

У меня шумело в голове. Разговор вызывал во мне скорее равнодушие, чем интерес. Самочувствие было отличное. О холодильнике я вспомнил просто так. Этот холодильник с телом женщины и другой, с мужчиной, были только пьяным кошмаром.

- Завтра я их разбужу, - сказал он и поднялся.

Он был взбешен. У меня даже возникло ощущение, что он хочет меня ударить. Как на это среагировать? Только это меня интересовало: как среагировать. Покориться или дать сдачи. Но он не ударил. И то хорошо. Он встал и повторил:

- Завтра, в крайнем случае послезавтра. Тогда сам поговоришь с ней. Поговоришь. Увидишь, какая она.

- Выпьем еще, - прервал я его.

В голове у меня было только одно - мысль об алкоголе. Еще немножко. Еще чуть-чуть. Весело? Да? Все кружится, кружится, падает. Даже перестаешь ощущать, что существуешь. Великолепное чувство.

А назавтра этот мерзавец не дал мне ни капли.

И следил, чтобы я не сбежал. Хотя на такое не было у меня ни желания, ни сил. Какой клуб можно сравнить с тем, что я сейчас имею? Нет, не стоит сравнивать. Он не дает мне пить. Но еще даст.

Он во всех подробностях демонстрировал мне свое величайшее достижение. Тела тех двоих покоились в ваннах с физиологическим раствором, температура которого была значительно ниже нуля. Он заставил меня потрогать жидкость. Это был очень холодный лимонад желтоватого цвета. Обнаженное тело казалось в нем восковым, рыбьим. Ничего человеческого, клянусь. Статуя, Твердая - я проверил. Б-р-р-р.

Было в этом какое-то дикое извращение. Хотелось верить, что эта женщина, с такими стройными формами, еще жива, что можно к ней подойти и потрогать, а она когда-нибудь будет все ощущать, говорить. Но сейчас ее не было. Она была неживой, это факт.