Индеец подвел Йоги к бару. За стойкой стоял бармен. Негр.
— По стаканчику «Собачьей головы»? — спросил индеец.
— Ага, — ответил Йоги.
— Два эля, Брюс, — бросил индеец бармену. Бармен хихикнул.
— Чего ты смеешься, Брюс? — спросил индеец. Негр отозвался резким неудержимым смехом.
— Я так и знал, масса Красный Пес, — утихомирился он наконец, — что вы опять закажете «Собачью голову».
— Он у нас весельчак, — сказал индеец Йоги. — Я забыл представиться. Меня зовут Красный Пес.
— Моя фамилия Джонсон, — сказал Йоги. — Йоги Джонсон.
— О, ваше имя мне знакомо, мистер Джонсон, — улыбнулся Красный Пес. — Позвольте познакомить вас с моими друзьями — мистером Сидячим Быком, мистером Отравленным Бизоном и вождем Быстроногим Скунсом-Задом-Наперед.
— Имя Сидячий Бык я слышал, — ответил Йоги, пожимая руки новым знакомым.
— Нет, я не из тех Сидячих Быков, — сказал мистер Сидячий Бык.
— Прадед вождя Быстроногого Скунса-Задом-Наперед в свое время продал весь остров Манхэттен за несколько ниток бус из ракушек, — сообщил Красный Пес.
— Как интересно, — сказал Йоги.
— Дорого же они обошлись нашей семье, — скорбно улыбнулся Быстроногий Скунс-Задом-Наперед.
— У вождя Быстроногого Скунса-Задом-Наперед до сих пор немного осталось. Взглянете? — спросил Красный Пес.
— Еще бы!
— Они, собственно, ничем не отличаются от любых других, — с вызовом заметил Быстроногий Скунс-Задом-Наперед и, вытащив из кармана нитку ракушек, подал ее Йоги.
Йоги с интересом разглядывал бусы. Подумать только, какую роль сыграли эти нанизанные на нитку ракушки в истории нашей Америки!
— Хотите взять парочку на память? — спросил Быстроногий Скунс-Задом-Наперед.
— Что вы, как можно? — заколебался Йоги.
— Ерунда, они же сами по себе ничего не стоят, — пояснил мистер Скунс, снимая с бус две ракушки.
— Для семейства Быстроногих Скунсов они дороги лишь как память, — добавил Красный Пес.
— Чертовски мило с вашей стороны, мистер Скунс-Задом-Наперед, — сказал Йоги.
— Пустое, — отвечал Быстроногий Скунс. — И вы бы сделали для меня то же самое.
— Очень мило с вашей стороны.
Бармен Брюс подался вперед и наблюдал из-за стойки за тем, как бусы переходят из рук в руки. Его черное лицо так и сияло. Вдруг ни с того ни с сего он залился неудержимым и пронзительным смехом. Черным негритянским смехом.
Красный Пес взглянул на него.
— Послушай, Брюс, — резко сказал он. — Твое веселье немного не ко времени.
Брюс перестал хихикать и отер лицо полотенцем. Потом, как бы извиняясь, закатил глаза к потолку.
— Ой, не могу, масса Красный Пес. Как увижу, что мистер Быстроногий Скунс-Задом-Наперед показывает эти ракушки, смех так и разбирает. Продать этакий городище Нью-Йорк за какие-то ракушки. За ракушки! Смотреть на них не могу!
— Брюс у нас чудила, — пояснил Красный Пес. — Однако бармен превосходный, да и сердце у него доброе.
— Тут вы правы, масса Красный Пес, — отозвался бармен. — Сердце у меня — ну прямо золото.
— И все-таки он чудак, — извинился Красный Пес. — Совет нашего клуба все время настаивает, чтобы я подыскал другого бармена, но я очень расположен к этому человеку, как это ни странно.
— Я человек надежный, босс, — сказал Брюс. — Вот только как увижу что чудное, не могу не засмеяться. Да вы же знаете, босс, что у меня на уме никогда ничего дурного.
— Конечно, Брюс, — сказал Красный Пес. — Ты человек честный.
Йоги Джонсон оглядел комнату. Индейцы, что стояли группой у бара, уже отошли от него, и Быстроногий Скунс-Задом-Наперед показывал свою реликвию нескольким облаченным в смокинги индейцам, которые только что появились в клубе.
Два лесных индейца все еще играли в бильярд. Они поснимали верхнюю одежду, и металлические шарниры на протезных руках низенького индейца поблескивали в свете ламп, висевших над бильярдным столом. Он как раз примерялся стукнуть одиннадцатый шар кряду.
— Из этого малого вышел бы исключительный игрок, кабы не война, — заметил Красный Пес. — Хотите осмотреть наш клуб?
Он взял у Брюса чек, подписал его, и Йоги пошел за ним в соседнюю комнату.
— Тут заседает наш совет, — сказал Красный Пес. На стенах висели обрамленные фотографии с автографами вождя Бендера, Фрэнсиса Паркмана, Д. Г. Лоуренса, вождя Мейерса, Стюарта Эдварда Уайта, Мэри Остин, Джима Торпа, генерала Кастера, Гленна Уорнера, Мейбл Додж, и большой, в полный рост, портрет Генри Водсворта Лонгфелло, писанный масляными красками.
За комнатой совета была раздевалка с ванной, или, скорее, купальным бассейном.
— Все это, конечно, смехотворно мало, если говорить о клубе, — сказал Красный Пес. — Но в общем, уголок уютный, сюда можно заглянуть вечерком, когда станет скучно. — Он улыбнулся. — Знаете, мы называем его вигвам. Это моя выдумка.
— Чертовски милый клуб, — с энтузиазмом сказал Йоги.
— Записывайтесь, если хотите, — предложил Красный Пес. — Вы какого племени?
— Что вы имеете в виду?
— Ваш род. Кто вы — из сауков или фоксов? Или оджибвей? Или, может, из племени кри?
— А-а, — понял Йоги. — Мои родители приехали из Швеции.
Красный Пес внимательно посмотрел на него. Его глаза сузились.
— Вы не смеетесь надо мной?
— Нет. Они откуда-то оттуда — не то из Швеции, не то из Норвегии, — ответил Йоги.
— Мне еще показалось, будто в вас что-то есть от белого, — сказал Красный Пес. — Хорошо, что все своевременно выяснилось. А то было бы шуму! — он схватился рукой за голову и крепко сжал губы. — А ну, ты! — он вдруг повернулся и сгреб Йоги за грудки. Йоги почувствовал, что в живот ему уперся ствол пистолета. — Пройдешь тихонько через клуб, возьмешь пальто и шляпу и удалишься, будто ничего и не случилось. Вежливо попрощаешься с каждым, кто заговорит с тобой. И никогда больше сюда не суйся. Понял ты, швед?
— Да, — сказал Йоги. — Уберите свой пистолет. Я его не боюсь.
— Делай, как тебе говорят, — приказал Красный Пес. — Что же касается этих двух бильярдистов, что привели тебя сюда, они у меня отсюда живо вылетят.
Йоги вернулся в ярко освещенную комнату, глянул на бар, откуда на него смотрел Брюс, взял пальто и шляпу, пожелал покойной ночи Скунсу-Задом-Наперед, который поинтересовался, почему это он так рано уходит, и Брюс поднял дверцу. Когда Йоги уже спускался по лестнице, негр опять залился смехом.
— Я так и знал, — не унимался он. — С самого начала знал. Старого Брюса ни один швед не проведет.
Йоги обернулся и увидел в освещенном прямоугольнике раскрытого люка ощерившееся черное лицо негра. Оказавшись внизу, Йоги огляделся. Он был один. Старая солома на полу конюшни смерзлась и скрипела под ногами. Где же он был? Ужель и вправду в индейском клубе? Что все это значит? Может, это конец?
В потолке над ним сверкнула полоска света. Но ее тут же загородили две темные тени: послышался звук пинка, удара, потом целой серии тумаков — то глухих, то громких, и по лестнице с грохотом скатились две человеческие фигуры. Сверху доносились неудержимые переливы черного негритянского смеха.
Оба лесовика встали с соломы и заковыляли к двери. Один из них, тот, что поменьше, плакал. Йоги вышел следом за ними в холодную ночь. Было холодно. Ночь стояла ясная. Светили звезды.
— Черт бы его побрал, этот клуб! — сказал высокий индеец. — И что в нем только хорошего!
Низенький плакал. При свете звезд Йоги увидел, что тот лишился одной из своих протезных рук.
— Не играть мне больше в бильярд! — всхлипывал низенький индеец. Он погрозил оставшейся рукой в направлении окна, обозначившегося во тьме тоненькой полоской света. — Проклятый клуб!
— Не горюйте, — сказал Йоги. — Я помогу вам поступить на помповую фабрику.
— Пошла она к дьяволу! — отозвался высокий индеец. — Мы все вступим в Армию спасения.
— Ну, не плачьте же, — сказал Йоги низенькому. — Я куплю вам новую руку.
Но тот был безутешен. Он сел прямо на занесенную снегом дорогу.
— Раз мне уже не играть в бильярд, плевать я хотел на все.
А сверху, из окна клуба, долетал неотвязный звук негритянского смеха.
На тот случай, если это будет иметь какую-нибудь историческую ценность, охотно сообщаю, что предыдущую главу я написал за два часа, отстукал прямо на пишущей машинке, а потом отправился на ленч с Джоном Дос Пассосом, которого считаю очень сильным писателем и к тому же исключительно приятным человеком. (Как говорят в провинции, «хвали меня, как я тебя».) Мы съели Rollmops[10], sole meuniere, civet de lievre a la cocotte, marmelade de pommes и смочили все это, как мы, бывало, говорили (а, читатель?), бутылочкой «Монтраше» урожая 1919 г. — под язык, и по бутылке на брата «Оспис де Бон» урожая 1919 г. под тушеного зайца. Потом, помнится, мы с мистером Дос Пассосом располовинили бутылочку «Шамбертона» под marmelade de pommes [11]. Потом выпили еще две старого марочного и, решив уже не ходить в кафе «Купол», где столько болтают об искусстве, мы отправились по домам, и я написал следующую часть. Мне бы хотелось, чтобы читатель особо отметил то, как сведены внезапно сложные жизненные пути разных персонажей этой книжки и как это подано в той достопамятной сцене закусочной. Именно тогда, когда я прочитал написанное мистеру Дос Пассосу, он воскликнул: «Хемингуэй, вы сотворили шедевр!»
И вот тут-то, читатель, я собираюсь придать книге тот размах и движение, которые покажут, что это действительно великая книга. Я знаю, читатель: ты ведь не меньше меня надеешься, что я-таки придам рассказу этот размах и движение — подумать только, как много это будет значить для нас обоих. Мистер Г. Дж. Уэллс, который навестил нас в нашем доме (имеем успех на литературной ниве, а, читатель?), спросил нас на днях, не покажется ли читателю — то есть тебе, читатель… ты только представь себе: сам Г. Дж. Уэллс толкует о тебе прямо в нашем доме… Так вот, Г. Дж. Уэллс спросил, а не подумает ли наш читатель, что в этой повести слишком много автобиографического? Пожалуйста, читатель, выкинь из головы эту мысль. Мы жили в Петоски, штат Мичиган, это правда, и, естественно, многие образы взяты из жизни, какой мы тогда жили. Но ведь то были совсем другие люди, которые не имеют никакого отношения к автору. Автор появляется лишь в этих небольших отступлениях. Правда, прежде чем приступить к этому повествованию, мы на протяжении двенадцати лет изучали различные индейские говоры Севера: в музее в Кросс-вилледже и посейчас хранится наш перевод Нового завета на язык племени оджибвеев. Но на нашем месте, читатель, ты поступил бы точно так же, и, думаю, что поразмыслив над этим хорошенько, ты согласишься с нами на этот счет. А теперь вернемся к нашему повествованию. И когда я заявляю, читатель, что ты даже не представляешь, как трудно будет писать эту — новую — главу, я делаю это в самом что ни на есть дружеском духе. Собственно говоря — постараюсь быть в этом откровенным, — до завтра мы за нее и браться не будем.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
«ГИБЕЛЬ ВЕЛИКОЙ НАЦИИ И ВОЗВЫШЕНИЕ И ПАДЕНИЕ АМЕРИКАНЦЕВ»[12]
Но может статься, мне возразят, что я — вопреки собственным принципам — показал в этом произведении немало пороков, причем весьма постыдных. На это я отвечу так: во-первых, слишком трудно, прослеживая вереницу человеческих поступков, остаться к ним безучастным. Во-вторых, пороки, которые можно здесь встретить, скорее всего, лишь случайные следствия тех или иных человеческих слабостей или недостатков, нежели начала, постоянно присутствующие в человеческой душе. В-третьих, выведены они не для чистого осмеяния, а должны вызывать отвращение. В-четвертых, на сцене они никогда не подавались первым планом; и наконец, они вовсе не влекут за собой намеренного зла.
Йоги Джонсон идет по тихой улице, обняв за плечи низенького индейца. Высокий индеец шагает рядом. Холодная ночь. Закрытые ставнями окна домов. Низенький индеец, который потерял свою протезную руку. Большой индеец, который тоже был на войне. Йоги Джонсон, который также был на войне. Все трое идут, идут, идут. Куда они идут? Куда они могут идти? Что им осталось?
Вдруг под уличным фонарем, который висит на голом проводе на углу и отбрасывает свет на снег, большой индеец останавливается.
— Так мы никуда не придем, — проворчал он. — Какой толк от этой ходьбы? Пусть белый вождь скажет слово. Куда мы идем, белый вождь?
Йоги Джонсон не знает. Очевидно, ходьбой их проблем не решишь. Хорошо идти, когда есть куда. Армия Кокси. Орда людей, ищущих работы, давит на Вашингтон. «Марширующие люди»[13], — подумал Йоги. Маршируют и маршируют, а куда попадают? Никуда. Это Йоги знал слишком хорошо. Никуда. Совершенно никуда.
— Пусть белый вождь говорит, — сказал большой индеец.
— Я не знаю, — сказал Йоги. — Ничего я не знаю. Разве ради этого сражались на войне? Неужели именно так все и должно было кончиться? Похоже, что так. Йоги стоит под уличным фонарем. Йоги думает и диву дается. Рядом с ним два индейца в своих куртках макино. У одного индейца свисает пустой рукав. Все думают.
— Белый вождь ничего не скажет? — спросил высокий индеец.
— Нет. — А что он мог сказать? Что вообще можно было сказать?
— Можно красному брату? — спросил индеец.
— Говорите, — сказал Йоги. Он посмотрел на снег. — Каждый из нас такой же человек, как и другие.
— Белый вождь когда-нибудь бывает в закусочной Брауна? — спросил высокий индеец, вглядываясь в лицо Йоги при свете дуговой лампы.
— Нет. — у Йоги даже дух перехватило.
Неужели это конец? Закусочная. Что ж, закусочная не хуже любого другого места. И все-таки — закусочная, Ну и что? Эти индейцы знают город. Они бывшие солдаты. У обоих замечательный послужной список. Он и сам это знал. Но закусочная…
— Пусть белый вождь идет с красными братьями. — Высокий индеец взял Йоги под руку. Низенький зашагал с ними в ногу.
— Вперед, к закусочной, — спокойно сказал Йоги. Он хоть и белый, но знает, когда остановиться. В конце конце, может, белой расе и не вечно главенствовать. Взять это восстание мусульман. Беспорядки на Востоке. Брожение на Западе. На Юге — тоже — худо. Да и на Севере теперь не лучше. Куда все это ведет? К чему все это клонится? Поможет ли это ему возжелать женщину? Придет ли когда-нибудь весна? Стоит ли в конце концов пытаться? Кто знает.
Все трое вышагивают по морозным улицам Петоски. Теперь уже хоть к какой-то цели. En route[14]. Так писал Гюисманс. Интересно бы почитать что-нибудь на французском. Надо как-нибудь попробовать. В Париже есть улица Гюисманса. Сразу же за углом от дома, где живет Гертруда Стайн. Вот это женщина! К чему ее приведут ее эксперименты со словами? Есть ли в них какой-нибудь смысл? Но все это в Париже. Ах, Париж! Как он теперь далек, Париж. Париж утром. Париж вечером. Париж ночью. И опять Париж утром. Может, и Париж в полдень. А почему бы и нет? Йоги Джонсон, широко ступая, шагает вперед. На душе у него неспокойно.
Все трое маршируют вместе. Руки тех, у кого они есть, сплетены. Красная и белая раса в едином строю. Что-то свело их воедино? Война? Судьба? Несчастный случай? Или чистая случайность? Все эти вопросы теснились в сознании Йоги Джонсона. Рассудок его устал. Слишком много он рассуждает в последнее время. Они все шагают и шагают. И вдруг останавливаются.
Низенький индеец поднимает глаза. Среди ночи над замерзшими окнами закусочной светится вывеска:
«КУС НА ЛЮБОЙ ВКУС»
— Посмотрим-ка, что это за вкус, — буркнул маленький индеец.
— В закусочной белого человека страсть какие вкусные бифштексы, — проговорил высокий. — Поверьте красному брату.
Индейцы неуверенно переминаются с ноги на ногу перед дверью. Высокий оборачивается к Йоги.
— У белого вождя есть доллары?
— Да, деньги у меня есть, — отвечает Йоги. Он уже готов к следующему испытанию. Не время идти на попятную. — Я угощаю, ребята.
— Белый вождь — благородный человек, — пробормотал высокий индеец.
Поделиться книгой: