Кстати, в эти дни умы пасхальцев занимало еще одно судно — не стальное и не бронированное, а связанное ими из золотистого пресноводного камыша и спущенное на воду в Анакене. Теперь эта лодка лежала у нас на палубе, сверкая в солнечных лучах. Ее построили в виде эксперимента, но, оказавшись на воде, она пополнила череду пасхальских тайн.

Началось с того, что Эд, ползая между каменными плитами в развалинах Оронго, обнаружил неизвестные ранее стенные росписи. Особенно нас поразили плачущие глаза, типичные для индейского искусства, и нарисованные на потолке серповидные лодки с мачтой. На одной из лодок были показаны поперечные крепления и большой прямой парус.

Давно известно, что древние пасхальцы вязали из камыша характерные одно— и двухместные лодки, такие же, какими в незапамятные времена пользовались инки и их предшественники в перуанском приморье. Но никто не слыхал, чтобы на Пасхи в прошлом делали парусные суда! Меля это особенно заинтересовало, ведь я плавал на озере Титикака на камышовых лодках, которыми управляли горные индейцы с плато Тиауапако, известного своими древними развалинами. Отличные суда, скороходные и удивительно грузоемкие. В эпоху великих географических открытий перуанцы выходили на больших камышовых судах в открытое море. Рисунки на сосудах доинкской поры показывают, что представители древних культур этой области делали из камыша настоящие корабли, подобно тому как египтяне вязали суда из папируса. Плоты из бальсовых бревен и лодки из камыша непотопляемы, и народы Перу предпочитали их для всех морских перевозок. Я знал также, что камышовые лодки могут месяцами держаться на воде. Одна такая лодка с озера Титикака, которую мои перуанские друзья доставили в приморье, скользила, как лебедь, через волны Тихого океана, причем шла вдвое быстрее бальсового плота.

И вот новая встреча с камышовыми лодками, теперь на фреске в развалинах строения на кратерном гребне самого большого пасхальского вулкана, помеченного в записях Эда номером «19». И ведь мы нашли не только изображение, но и камыш. Стоя в разрушенном городе птицечеловеков, мы видели далеко внизу с одной стороны гонимые буйным океаном соленые волны прибоя, а с другой на дне кратера — заросшее высоченным камышом тихое пресноводное озеро. Этот самый камыш и применяли в строительстве древние пасхальцы. Любой островитянин мог нам рассказать про маленькие лодки пора, которые вязали себе участники гонок к птичьим базарам за первым в году яйцом.

Наконец, я знал, что этот камыш есть своего рода ботанический курьез. Его родина — Америка, где он растет по берегам озера Титикака, так не сюрприз ли это — увидеть в кратере на острове Пасхи тот самый камыш, из которого индейцы Титикаки делали свои лодки и который жители засушливого приморья Перу выращивали на орошаемых участках для строительства своих заслуженных камышовых лодок там, где было трудно достать бальсу. Как же могло пресноводное растение попасть сюда через океан?

У патера Себастиана и у пасхальцев был готов ответ на этот вопрос. По преданию, камыш в отличие от многих других здешних растений не был диким, его заботливо посадили на озере предки. Легенда приписывает это дело Уру, одному из первых переселенцев. Мол, оп привез с собой корневища и посадил их в кратере. Как только появились ростки, Уру перенес корневища в кратер Рано Рараку, а затем и в Рано Орои. Длинный камыш стал одним из важнейших растений острова, он шел не только на лодки, но и на дома, циновки, корзины, шляпы. И в наши дни пасхальцы регулярно спускаются в кратеры резать камыш. В бинокль мы видели внизу на поблескивающем окошке посреди болота большой камышовый плот, который связали себе любители купания — ребятишки.

Мне захотелось увидеть настоящую пора. Современные люди знают эту пасхальскую лодку только по нехитрому старинному рисунку, а по нему нельзя судить, как она вела себя в открытом море.

— Братья Пакарати справятся с этим, — заверил меня патер Себастиан, который с увлечением выслушал рассказ о моем новом плане. — Эти старые чудаки знают все о лодках и рыбной ловле.

Педро, Сантьяго, Доминго и Тимотео подтвердили, что могут сделать пора. Только им для этого нужен хороший нож и время, чтобы высох срезанный камыш. Старики получили каждый по ножу и отправились в кратер Рано Рараку. Но сперва Тимотео рассказал мне, что камышовые лодки были двух родов: одноместные — для участников гонок на птичьи базары за яйцом, и двухместные — для рыбной ловли в океане. Я попросил братьев сделать по одной лодке каждого вида. Старики нарезали охапки длинного, выше человеческого роста, камыша и сложили для просушки под каменоломней, потом отправились верхом разыскивать кусты махуте и хау-хау, из луба которых можно было сплести крепкие веревки, чтобы связать камыш по старинке.

На сушку ушла уйма времени, потому что стоило братьям покинуть кратер, как являлись другие пасхальцы и увозили громадные охапки. Камыш отличное сырье для циновок и матрацев, и, конечно, проще воспользоваться уже срезанным, чем самим заготавливать его на болоте. И старикам приходилось снова браться за ножи.

Пока в кратере Рано Рараку сушился зеленый камыш, я, захватив палатку, отправился в другой кратер, тот самый, на гребне которого стоят развалины поселения птицечеловеков. Тур-младший тогда еще не перебрался на гребень, где работал Эд, поэтому он сопровождал меня, когда я лез по крутой стенке вниз, в чрево вулкана. На всем острове мы еще не встречали такого дикого места. Спустившись по единственному проходу в скале, мы увидели сплошную огромную трясину. Словно зеленый шпинат устилал дно исполинского котла, а кругом — страшные кручи…

С нами был фотограф. Он карабкался по стенкам и узким гребням что твой козел, но трясина на дне котлована его обескуражила. Мы стояли у подножия почти отвесной скалы, а сделаешь шаг вперед — и ты уже на болоте, либо проваливаешься в воду, либо тебя качает на трясине, как на батуте. Пришлось соорудить из веток и камыша помост, иначе на склоне нельзя было лечь без риска скатиться в болото. Скальные стенки чередовались с осыпями, настолько крутыми, что полезешь — сразу обвал устроишь. А где и можно бы влезть, так нас давно опередили деревья и кусты — такие заросли, что не пробиться. Это здесь, в этом кратере, пасхальцы до недавнего времени добывали древесину. Тут можно было нарубить себе дров для трескучего костра, а когда настал час ложиться спать, мы вознесли хвалу неизвестному мореплавателю по имени Уру, который даровал нам такой чудесный камышовый матрац,

До сих пор никто не брал буром проб на этом болоте, поэтому мы рассчитывали провести несколько дней в кратере. Ведь если верить преданию, здесь впервые был посажен тот камыш, из которого в Южной Америке строили лодки. Когда первые испанцы прибыли на остров Пасхи из Перу, они узнали в местном пресноводном камыше тотору инков, и современные ботаники подтвердили их догадку. Теперь мы пришли за пробами торфа с специальным восьмиметровым буром. Ведь в таких болотах герметически сохраняется цветочная пыльца. В Государственном музее в Стокгольме профессор Селлинг изучит наши пробы под микроскопом и определит, как развивалась с древних времен растительность Пасхи. И если нам посчастливится, цветочная пыльца расскажет, был ли остров покрыт лесом и когда попал в кратер южноамериканский пресноводный камыш. Вообще-то сразу видно, что это было очень давно: большое, в полтораста гектаров, кратерное озеро настолько заросло зеленым тоторой, что напоминало плантацию сахарного тростника с пятнами коричневой трясины из старых стеблей.

На первый взгляд казалось, что ходить по такому болоту опасно для жизни, однако это было делом привычки. Из поколения в поколение пасхальцы разведывали надежные проходы к окошкам. Когда деревню поражала засуха, приходилось за водой идти в кратер: сперва восхождение на вулкан, потом трудный спуск. Местные жители считали озеро бездонным. Патер Себастиан рассказывал, что промеры полуторастаметровым линем ничего не дали.

…В глубокой котловине солнце разбудило пас поздно. Пока мы дули на дымящие головешки, пытаясь извлечь из них огонь для утреннего кофе, сверху спустился десятник Эда Тепано, чтобы показать нам путь к точкам, которые я наметил для бурения. Поистине необычная прогулка! Ступив на пружинящий ковер, мы сперва должны были пробиваться сквозь дремучий лес — камыш ростом с одноэтажный дом стоял густо, как щетина в щетке. Сочные стебли коренились в мощных пластах мертвых волокон, которые то и дело предательски расступались. Чтобы не провалиться в очередную волчью яму, приходилось все время делать свежий настил, нагибая зеленый камыш. Но вот пройдена баррикада у берега, и нам открылся вид на все болото — будто пестрое одеяло из коричневых, желтых, зеленых, синих и черных лоскутов.

Дальше опора стала совсем ненадежной. Местами мы шагали вброд по шаткой основе, местами на каждом шагу погружались по колено в ил и мох, все булькало, хлюпало — скорей выдергивай ногу, не то застрянешь! Тут и там торф прорезали канавы с бурой водой, через которые надо было прыгать, а трясина под ногами качается так, что даже жутко. Попадались купы высоченного камыша, и, выбравшись из одной такой рощи, мы с Тепано и Туром вдруг провалились с головой в окошко, прикрытое сплошным слоем ряски. Тепано успокоил нас, мол, здесь нигде не засасывает, и, если умеешь плавать, бояться нечего. Облепленные илом и ряской, мы скоро стали похожи на водяных, к тому же в закрытой со всех сторон котловине солнце нещадно припекало, и соблазн искупаться в бурой болотной воде взял верх. У поверхности вода была теплая, по поглубже — как лед. Тепано заклинал нас не пырять: один пасхалец нырнул здесь и больше не вынырнул — заблудился под трясиной.

Мы никак не могли найти подходящего места для бурения. Бур пронизывал насквозь трясину и уходил в воду. Сплетение мертвых стеблей достигало в толщину и трех, и четырех метров. Пробовали делать промеры в окошках, но дна нигде не достали: каждый раз лот ложился на всплывшую дернину. Тепано рассказал, что окошки все время кочуют по болоту и меняют свои очертания. Все непрерывно перемещалось в этом адском котле.

Еще до вечера Тепано отправился обратно через гребень кратера, Фотограф ушел с ним, мы же с Туром остались еще на несколько дней, надеясь взять более удачные пробы. Теперь мы знали тайны кратерного болота, научились по цвету и виду трясины угадывать, что нас ждет впереди.

На следующий день, пройдя через все болото до противоположной стены кратера, мы вдруг увидели на краю трясины каменную кладку высотой метра в четыре, густо поросшую травой и кустарником. Мы вскарабкались наверх и очутились на старинной искусственной платформе.

На склоне выстроились террасами одна над другой еще четыре-пять таких кладок. Продолжая разведку, мы отыскали низкие квадратные входы в подземные каменные жилища, подобные которым до сих пор видели только в разрушенном селении птицечеловеков — Оронго.

Так, мы невзначай открыли старинные развалины, неизвестные даже самим пасхальцам, во всяком случае они ни разу не рассказывали про них белым. Многие камни были покрыты почти стершимися контурными и рельефными изображениями людей, птиц и мифических животных, гротескных лиц и магических глаз. Лучше всего сохранились два птицечеловека и четвероногое животное с человечьей головой. Террасы были построены для земледелия, и у подножия нижней стены мы взяли на краю болота много проб торфа.

На четвертый день, когда мы сидели, запечатывая пробирки расплавленным парафином, к нам спустился капитан Хартмарк и сообщил, что Арне сделал новое открытие в Рано Рараку. Он откопал торс огромной статуи, которая была врыта в землю почти до подбородка, и оказалось, что на груди у нее высечено изображение большого камышового судна с тремя мачтами и парусами. С палубы тянется длинный канат к черепахе на животе изваяния.

Мы собрали свои вещи и покинули чрево Рано Као. Тур-младший перебрался в развалины Оронго, а я отправился на джипе к Рано Рараку. Арне показал мне свою находку. Его окружали пасхальцы; которые с благоговением и гордостью любовались древним судном на животе моаи. Они не сомневались, что это корабль самого Хоту Матуа, ведь он прибыл на остров во главе нескольких сот человек на двух кораблях, таких вместительных, что злейший враг Хоту Матуа — Орон сумел спрятаться на борту одного из них и доехал зайцем. Теперь на острове нет хону — черепах, но во времена Хоту Матуа один из его людей был даже ранен на берегу Анакены во время охоты на большую черепаху.

Пасхальцы наперебой принялись рассказывать о подвигах предков, и я услышал обрывки известных легенд про Хоту Матуа, записанных патером Русселом и судовым казначеем Томсоном еще в конце прошлого столетия. Мы и сами видели, что это не европейский корабль, а какое-то необычное судно, только трудно было представить себе, чтобы древние пасхальские ваятели строили такие большие многомачтовые суда. Но разве кто-нибудь поверил бы, что эти самые люди создавали гигантских идолов высотой с четырехэтажный дом, не будь материал таким крепким, на века? И ведь эти неукротимые гении инженерного искусства были не только ваятелями, но и замечательными мореплавателями, они сумели проложить путь в самый уединенный уголок на свете, где затем из столетия в столетие без помех вытесывали свои статуи. Если они, располагая камышом тотора, вязали из него маленькие плотики, то так ли уж странно, что они делали из него большие мореходные плоты?

Когда на Пасхи впервые прибыли европейцы, они не увидели там судостроителей, но ведь они не застали и ваятелей. К этому времени пасхальцы делали только узкие крохотные лодчонки на два — четыре человека, рассчитанные на тихую погоду, да еще меньшие плоты из камыша. Но европейцы попали на остров в третий период, это была варварская пора, когда война и распри совершенно парализовали древнюю культуру, а кровавые усобицы исключали всякую возможность сотрудничества родовых групп. Пасхальцы предпочитали не уходить далеко от своих подземных убежищ. Естественно, в таких условиях люди не собирались вместе, чтобы построить суда. Вот почему науке известны лишь два вида неказистых пасхальских суденышек — маленький полинезийский аутриггер вака ама и небольшой южноамериканский камышовый плот пора. Оба настолько малы, что не могли доставить людей на самый уединенный островок в мире. Но легенды пасхальцев сохранили описания огромных судов, совершавших дальние плавания в пору расцвета культуры предков. В прошлом веке патер Руссел записал рассказ о громадных судах на четыреста пассажиров. Нос корабля был изогнут, как лебединая шея; ахтерштевень высотой равнялся носу и делился надвое. Точно такие же суда можно увидеть на древнеперуанских кувшинах. Но в преданиях острова Пасхи идет речь и о других древних судах. Патер Себастиан слышал о громадном судне вроде плота или баржи, которое называлось вака поепое и тоже использовалось, когда в далекий путь отправлялось много людей.

После того как Эд и Арне независимо друг от друга нашли изображения камышовых судов, мы стали более придирчиво изучать каждую фигуру, напоминающую лодку. На статуях и на скалах в каменоломне оказалось много таких изображений с четко различимыми связками камыша. Биллу попалась лодка с мачтой и прямым парусом; Карл обнаружил на животе поверженной десятиметровой статуи камышовую лодку, мачта которой пересекала круглый пуп идола; Эд открыл в Оронго фреску — трехмачтовый корабль с маленьким круглым парусом на средней мачте.

Случай позаботился о том, чтобы мы получили еще более убедительные доказательства того, что такие большие суда были на самом деле. В разных концах острова мы встречали широкие мощеные дороги, обрывающиеся в море. Эти загадочные дороги породили множество домыслов и фантастических теорий. На них опирались все те, кто считает остров Пасхи остатком затонувшего материка. Дескать, мощеные дороги продолжаются на дне моря и по ним можно дойти до развалин затонувшего царства My.

И правда, что нам мешало совершить прогулку по подводной мостовой? В экспедиции был водолаз, и теперь вместе с ним мы отправились к ближайшей дорого, что обрывалась у моря. Надо было видеть, как он в зеленом гидрокостюме и маске с хоботом зашлепал широкими ластами по магистрали, ведущей в страну My. Держа в одной руке камеру в оранжевом боксе, смахивающем на корабельный фонарь, он сделал другой рукой элегантный прощальный жест и ступил в воду: будьте спокойны, он доберется до My! Вот уже видно лишь баллон на спине да шлепающие по воде ласты, потом он совсем скрылся, и только лопающиеся на поверхности пузырьки воздуха говорили нам, куда он держит путь.

Похоже, напрямик в My не пройдешь… Пузыри повернули сперва влево, затем направо и пошли описывать круги и спирали. Вот шлем с хоботом высунулся из воды — водолаз проверил, где кончается дорога на берегу, и опять поплыл зигзагами под водой, Наконец он сдался, вышел из воды и попал под град вопросов, — Что, поленились поставить указатели? — Неужто не нашлось русалочки показать тебе дорогу? Водолаз доложил, что никакой дороги не видел. Мостовая доходит только до воды, дальше идут карнизы, камни, грибовидные кораллы и глубокие трещины. Подводный склон обрывается в синюю пучину, там ему встретились какие-то здоровенные рыбины.

Мы не очень удивились. Океанографы уже давно по пробам грунта в Тихом океане определили, что в полинезийской области, сколько существует человек, суша не поднималась и не опускалась.

Я снова обратился к пасхальцам. Никто из них не помнил, для чего употреблялись спускающиеся к морю мощеные дороги, и я узнал только, что их называли апапа. Но апапа означает «разгружать». Это подтверждало нашу догадку: дорога вела к месту, где разгружали и вытаскивали на берег большие морские суда. Одна апапа кончается в мелководной бухте на южном берегу острова, у подножия высокой ритуальной платформы. Бухта настолько загромождена камнями, что древним мореплавателям пришлось расчистить широкий проход к причалу. Прямо посреди фарватера лежат три огромных красных «парика», причем два из них так близко друг от друга, что они явно находились на одном судне или на самой корме и на самом носу двух шедших друг за другом судов. Но это должны были быть внушительные суда!

Таково было первое обнаруженное нами указание на то, что ваятели доставляли часть своих тяжелых грузов морем, идя вдоль побережья острова. Выходит, у них в самом деле были суда, способные поднять полтора десятка тонн груза или двести человек. Потом мы нашли свидетельства того, что и некоторые статуи были перевезены по морю в места, куда с таким грузом можно было добраться только на широком плоту из камыша или бревен.

Пока мы по кусочкам восстанавливали картину удивительных морских достижений древних пасхальцев, четыре старика неутомимо заготавливали тотору в Рано Рараку. Наконец, просушив камыш, они быстро связали из него каждый свою пора. Особый способ вязки придал лодкам изогнутую, заостренную с одного конца форму, так что они напоминали огромный клык. Удивительное это было зрелище, когда старики понесли их к воде, тем более удивительное, что у них получилась точная копия своеобразной одноместной лодки, которая много столетий отличала приморские культуры Перу. Даже материал тот же — южноамериканский пресноводный камыш.

Когда старики принялись вязать лодку побольше, на двоих, руководство взял на себя Тимотео. Остальные трое без его указаний просто не знали, что делать. Я спросил, чем это объясняется. Мне ответили, что Тимотео — старший, поэтому он один знает, как должна выглядеть такая лодка. Ответ меня слегка озадачил, но лишь потом мне начал открываться смысл такой монополии.

Двухместная лодка, когда ее спустили на воду в Анакене, оказалась поразительно похожей на камышовые лодки озера Титикака, отличаясь от них лишь тем, что нос и ахтерштевень, заостряясь, поднимались косо вверх, как на самых древних лодках перуанского побережья. Двое старших братьев прыгнули в лодку, каждый со своим веслом, и через бурлящий прибой легко вышли в открытое море. Камышовая лодка извивалась, переваливая через волны, будто надувной матрац, и гребцы чувствовали себя очень надежно. Тут и два других брата прыгнули в прибой с одноместными пора и смело вступили в поединок с морем. Лежа на животе на широком конце огромного «клыка», они загребали руками и работали ногами.

Двухместная лодка так уверенно и лихо справлялась с волнами, что после первого испытания братья уселись на ней вчетвером и в четыре весла вывели ее в океан.

Вместе со мной на берегу стояли патер Себастиан и бургомистр, и все трое мы были одинаково поражены и восхищены. Позади нас поднялась выше палаток спина исполинской статуи длинноухих, но сейчас бургомистр видел только золотистое суденышко и четырех гребцов. У него даже слезы выступили на глазах.

— Наши деды рассказывали про такие лодки, именно такие, — сказал он, — но мы сами видим их в первый раз… Смотришь, и предки сразу как-то ближе. Вот здесь чувствую! — добавил он, взволнованно ударяя себя в грудь.

Когда двухместная лодка Тимотео вернулась, один из самых рослых среди наших ребят вскочил на корму — и хоть бы что, осадка осталась прежней. Но если наскоро связанная лодчонка выдерживала пять человек, то что могло помешать древним строителям нарезать в трех кратерах достаточно камыша для больших судов?

Патер Себастиан страшно заинтересовался этим опытом. Старики описывали ему такие лодки, но только теперь он по-настоящему понял, о чем шла речь. И патер вспомнил, что ему показывали изображение лодки в пещере на Пойке.

— Это вот рыбацкая лодка, — объяснил бургомистр, показывая на изделие братьев Пакарати. — А представляете себе, какие суда были у древних королей, когда они выходили в дальние плавания!

Может быть, он знает, позволяли ли размеры этих судов употреблять паруса? С удивлением я услышал в ответ, что предки пасхальцев использовали паруса из циновок. И этот поразительный человек начертил на песке парус с вертикальными полосками, изображающими камыш. Дескать, сделать такой парус проще простого — связывай стебли вместе, как это делал Доминго на днях, изготовляя для меня циновку.

Я хорошо знал, что на озере Титикака по сей день ходят лодки из тоторы с камышовыми парусами, с той лишь разницей, что стебли располагаются в парусе поперек.

— Откуда ты знаешь, что у них были камышовые паруса? — недоуменно спросил я.

— Ха, дон Педро много чего знает, — гордо ответил он с хитроватой улыбкой.

Это было как раз в те дни, когда Эстеван еще приносил мне родовые сокровища. А в ночь после испытания лодок и Лазарь впервые вручил мне каменную голову из тайника, потом, увлеченный последними событиями, не выдержал и рассказал, что в его пещере кроме других изделий лежат каменные модели судов, причем некоторые напоминают лодки, сделанные братьями Пакарати.

Я решил рискнуть — ведь жена Эстевана просила его узнать у меня, что именно мне хотелось бы получить из подземного тайника. Узнав от Лазаря, что в его пещере есть модели судов, я надумал, так сказать, произвести выстрел вслепую: улучив минуту, отвел Эстевана в сторонку и попросил его передать жене: не отдаст ли она мне лодки? Эстеван заметно удивился, однако после работы поскакал верхом в деревню. А ночью он явился ко мне с мешком, в котором лежало пять чудесных каменных скульптур. Первой он извлек обернутую в сухие банановые листья великолепную серповидную модель кораблика. И сказал, что, по словам жены, в пещере есть еще более искусно выполненная модель. На ней тоже показана вязка, нос и корма заострены, подняты кверху и к тому же украшены головами богов.

Я слушал его, сидя как на иголках, ведь как раз в эту ночь я пригласил Лазаря и бургомистра, чтобы вместе с ними обойти по кругу место с заветным китом. И когда Эстеван шмыгнул из палатки наружу и пропал во тьме, я, естественно, не мог предвидеть, что его жена, опасаясь своего аку-аку, надолго откажется давать что-нибудь для меня.

Лазарь в ту ночь не смог сходить в свой тайник за другим корабликом, ибо после того, как они с бургомистром, совершив под моим водительством магический ритуал, вернулись к своим спящим товарищам в пещеру Хоту Матуа, дон Педро до утра не смыкал глаз, наблюдая загадочные огоньки и прочие знамения. Зато на следующий день, когда были найдены все киты, Лазарь сумел ночью выбраться из пещеры. Один из его друзей проснулся и живо подобрал ноги, потому что у пасхальцев считается дурной приметой, если через них перешагивают. Он спросил Лазаря, куда тот собрался, и Лазарь ответил, что ему прихватило живот. А за скалой по соседству стоял оседланный конь, который быстро домчал хозяина до пещеры в Ханга-о-Тео.

Рано утром в дверь моей палатки просунули мешок, а затем появился и Лазарь. Сев на корточках на полу, он с гордостью достал из мешка каменную модель одноместной пора в виде клыка. За лодкой последовало чудище, смахивающее на аллигатора, и красная чаша с тремя человеческими головами по краю. Лазарь сообщил, что в пещере осталось еще три лодки, но они не так похожи на лодку Тимотео. Я щедро его одарил и попросил в следующий раз все-таки захватить остальные лодки. Он пришел с ними спустя три ночи. Одна модель изображала настоящий корабль с широкой палубой и загнутыми вверх носом и кормой, причем палуба и борта набраны из толстых связок камыша. Вторая модель, плоская и широкая, представляла вака поепое — то ли плот, то ли баржа с высеченными в камне мачтой и парусом и двумя непонятными выступами на палубе впереди. Третья походила скорее на длинное блюдо, чем на судно, но подразумевался камыш, и посередине было отверстие для мачты. Лицом к этому отверстию во впадинах на носу и на корме лежали причудливые головы. У одной головы огромные надутые щеки и губы сложены трубочкой — этакий херувим, раздувающий парус; волосы сливались с камышом на бортах. Скульптура явно была старинная, мотив и стиль — совсем чуждые для острова Пасхи. На мои попытки что-нибудь выяснить Лазарь ничего не мог ответить, только разводил руками. Дескать, так сделано, и все тут. Но в пещере осталась еще куча удивительных вещей, и так как Лазарь уже убедился, что ничего страшного не происходит, он обещал как-нибудь взять меня с собой, когда уйдет военный корабль. Только чтобы никто в деревне об этом не знал.

Бургомистр мне пока ничего не приносил, если не считать повторяющие друг друга фигурки из дерева. Накануне прихода «Пинто» я пригласил его вечером к себе в палатку. Надо было использовать последний шанс — ведь когда судно уйдет, оно увезет с собой бургомистра, а вход в его тайники не знает больше никто на острове, даже его жена. У меня был приготовлен для дона Педро приятный сюрприз. Отчасти мною руководили чисто эгоистические побуждения — может быть, он решит ответить щедростью на щедрость, отчасти же мне хотелось выразить свое искреннее расположение к человеку, от которого мы столько узнали.

Я плотно закрыл палатку, прикрутил лампу и в полумраке повернулся к своему гостю. Мои приготовления явно возымели действие, дон Педро даже оробел от всей этой таинственности. Шепотом я сообщил ему, что мой аку-аку предупредил меня: надо как следует снарядить бургомистра в его первое путешествие за пределы острова. Дескать, аку-аку объяснил мне, в чем именно нуждается дон Педро, и я решил последовать его совету.

После такого вступления я вытащил и вручил бургомистру мой лучший чемодан, в который у него на глазах положил дорожный плед, простыни, полотенца, шерстяной свитер, две пары брюк защитного цвета, две рубахи, галстуки, носки, носовые платки, ботинки и различные предметы туалета — от расчески и мыла до зубной щетки и бритвенного прибора. Кроме того, бургомистр получил сумку с котелками и походным снаряжением, чтобы он в случае чего мог сам готовить себе еду, несколько картонов своих любимых сигарет и бумажник с чилийскими песо на то время, что ему предстояло провести в далеком неведомом краю. Одно из лучших платьев Ивон и детскую одежду я ему дал, чтобы он мог сделать прощальный подарок жене. И наконец, я достал чучело южноамериканского кайманчика с локоть длиной, случайно купленное у одного негра в Панаме. Нечто похожее, только из камня мне приносили из своих пещер Эстеван и Лазарь; кроме того, на Пасхи вырезают этого зверя из дерева, называя его моко. И он присутствует в мифах по всей Полинезии, хотя единственное животное на островах, которое похоже на него, — малюсенькая ящерица. Поэтому многие считают, что пасхальские моко отражают воспоминание о каймане, с которым древние мореплаватели встречались в тропическом приморье Южной Америки.

Я дал чучело бургомистру — мол, положи его в свою пещеру, и пусть сторожит ее, пока ты сам будешь на материке.

Обилие подарков поразило бургомистра, он даже рот раскрыл, а когда появилось чучело, дон Педро совсем разволновался и возбужденным шепотом сообщил мне, что в его пещере есть точно такой зверь из камня и он его принесет мне! После чего дон Педро окончательно смешался и только тряс мне руку и твердил, что мой аку-аку «муи буэно, муи, муи, муи буэно».

Была уже ночь, когда осчастливленный бургомистр выбрался из палатки и кликнул своего верного друга Лазаря, чтобы тот помог ему донести вещи до стоявших неподалеку коней. И друзья поскакали вдогонку за остальными «длинноухими», которые уже отправились в деревню.

Таким образом, мудреная загадка подземных тайников оставалась нерешенной, и плечистый великан еще стоял набекрень, униженно уткнувшись носом в груду камней возле наших палаток, когда Анакенская долина снова опустела. «Длинноухие» уехали домой, где их завтра ожидала другая работа и ежегодное торжество, а мы, оставив палатки, перебрались на сверкающее белой краской экспедиционное судно, чтобы выйти в море навстречу «Пинто».

Глава седьмая. Встреча с немыми сторожами родовых пещер

Солнце едва успело подняться над морем, расписав прибрежные скалы утренним золотом и волшебными тенями, когда большой чилийский военный транспорт показался на горизонте. Плоский, широкий, однообразно серый, с металлической вавилонской башней посередине, он надвигался все ближе и ближе — первый привет внешнего мира, первое свидетельство того, что вдали, за всеми горизонтами по-прежнему лежит суша. Ров Ико занесло песком, человек сменил одно оружие на другое.

Мы встретили «Пинто» сразу за птичьими островками. Палубы и все надстройки великана были облеплены людьми. Как только мы поравнялись, капитан Хартмарк посигналил сиреной, и мы приспустили кормовой флаг, приветствуя наших хозяев. В ответ последовал салют из одного орудия, и на грот-мачте военного корабля взвился норвежский флаг. Замечательное радушие! Мы описали полукруг, и маленький траулер, выжимая всю мощность из своей машины, проводил миролюбивого серого великана до якорной стоянки у деревни Хангароа. А там у мола уже собралось все население. Над островом гулко раскатился салют «Пинто» — двадцать один выстрел, затем от берега отчалил катер с губернатором, который явился на борт приветствовать капитана «Пинто» в протекторате военно-морского флота.

Через двадцать минут после губернатора я, как было условлено, тоже отправился на «Пинто» вместе с капитаном Хартмарком и врачом экспедиции. Нас приняли необычайно сердечно. Когда наш катер пришвартовался, трубач сыграл фанфару; у трапа, встречая гостей, стояли капитан «Пинто» и губернатор. А в салоне капитана нас представили адмиралу чилийской санитарной службы и американскому военно-морскому атташе с супругой. Американец прибыл, чтобы выяснить, нельзя ли построить на острове Пасхи большой аэродром для воздушной трассы между Южной Америкой и Австралией. За коктейлем я в короткой речи поблагодарил за замечательное гостеприимство, оказанное нам губернатором и его людьми, а капитан «Пинто» тепло пожелал нам на будущее таких же успехов, как уже достигнутые. Он предложил поделиться с нами припасами, если мы в чем-нибудь нуждаемся, и велел принести два мешка почты, на которые набросились с жадностью наш шкипер и врач.

На этом вся немудреная официальная часть кончилась, и можно было начинать приятную беседу. Но вот опять открылась дверь, и в салон следом за щеголявшим отглаженной рубахой с галстуком бургомистром вошло полдюжины представителей островитян, в том числе Лазарь. Дон Педро решительно прошагал прямо к сверкающему золотыми галунами суровому капитану и крепко пожал ему руку. Горячо жестикулируя, он звонким голосом объявил нам, что вот это настоящий капитан, вот это да: он первый изо всех салютовал, подойдя к острову! Затем бургомистр вытянулся в струнку, остальные пасхальцы тоже стали руки по швам, и дон Педро лихо исполнил чилийский гимн, дыша в лицо капитану. А кончился гимн, и строй поломался, свита бургомистра превратилась в джаз-банд. Вращая коленями и плечами, они грянули песню о своем короле Хоту Матуа, как он высадился на берег Анакены. Не успела отзвучать последняя строфа, как глаза бургомистра остановились на мне, он замер, словно кот на бегу, и с жаром воскликнул, показывая на меня:

— Ми амиго, сеньор Кон-Тики!

И будто по сигналу вся компания сунула руки в карманы, вытащила пачки американских сигарет разных марок и дружно предъявила их капитану «Пинто»: вот, мол, какой товар нам привезли, учитесь!

Капитан все это выслушал терпеливо, со стоическим спокойствием, а когда снова внесли коктейли и пасхальцам предложили угощаться, глаза бургомистра радостно засияли: нет, все-таки молодец этот капитан, ничего, что его сигареты похуже сигарет Кон-Тики. С легким испугом я смотрел, как бургомистр одним глотком опустошил рюмку, а он гордо глянул на меня и успокоительно кивнул, дескать, я могу быть уверен, дон Педро понимает толк в хорошем вине. После чего вся его компания, премного довольная, покинула салон и пошла осматривать корабль.

Затем я увидел бургомистра уже в офицерской кают-компании, где он стоял возле бара, окруженный восхищенными слушателями. Среди пассажиров было много видных лиц, в том число профессора Вильгельм и Пенья, которые вместе с группой сту-дентов-археологов хотели осмотреть наши раскопки. Мы были знакомы еще по Чили, и они заключили меня в свои по-южному горячие объятия. Оба профессора и студенты с увлечением выслушали мой рассказ об открытии различных периодов в развитии пасхальской культуры и о раскопанных нами необычных статуях. В этой беседе я не решился говорить об удивительных скульптурах из подземных тайников. Одно неосторожное слово могло сокрушить все мои надежды когда-либо раскрыть секрет родовых пещер. Мой замысел проникнуть в такой тайник буквально висел на волоске. Если сейчас пасхальцы что-то проведают, они испугаются, и тогда их уста, а с ними и пещеры будут закрыты семью печатями.

Кончив рассказ, я собрался уходить, и вдруг меня словно громом поразило. От бара до меня донесся голос бургомистра, звучащий как-то необычно звонко, а когда я увидел, как дон Педро ставит пустой бокал, то понял, что стойка явно двоится у него в глазах. Громко, отчетливо бургомистр объявил во всеуслышание: — Друзья мои, я богатый человек. У меня есть пещера. Я замер, ожидая, что последует дальше. Ничего не последовало. Остальные продолжали разговаривать о совершенно других вещах, а бургомистр ничего больше не сказал. Наверно, не впервые он проговаривался за рюмкой вина. Но его слов то ли не слышали, то ли принимали их за пьяную болтовню. Да и всякому ли понятно: что удивительного, если у человека «есть пещера». Так или иначе, было похоже, что бургомистр, опомнившись, сам испугался того, что наговорил: не успел я вернуться с «Пинто» на наше судно, как он тотчас сел в лодку и отправился на берег.

В этом году резные деревянные изделия, предложенные команде и пассажирам «Пинто», не блистали качеством. Все лучшее давно уже выменяли члены экспедиции. Поэтому профессор Пенья направился прямо в домик бургомистра, где и увидел богатый выбор законченных и полузаконченных скульптур превосходной работы. Однако дон Педро отказался их продать, дескать, они вырезаны для Кон-Тики, и вообще у него столько заказов от людей Кон-Тики, что дай бог управиться. И Пенья остался ни с чем. А дон Педро принялся рассказывать, какое счастье сопутствует Кон-Тики: стоит его людям перевернуть камень или копнуть землю, и непременно обнаружится что-нибудь замечательное. Пенья терпеливо выслушал и это, но хмель еще не совсем оставил бургомистра, и он все больше расходился, расписывая находки людей Кон-Тики. Под конец профессор призадумался. Слушая бургомистра, можно было подумать, что на Пасхи трава растет на сплошном слое редких изделий. Дон Педро забыл сказать, что в земле мы из действительно ценных памятников нашли только развалины и изваяния, причем ничего не тронули. Поэтому Пенья вправе был заключить, что трюмы экспедиционного судна набиты редчайшими образцами и экспонатами, добычей археологов, которые первыми надумали вести раскопки на безлесном острове.

Вечером профессор Пенья второй раз сошел на берег, причем с какой-то телеграммой в руках. Несколько человек из тех, кому он показал эту телеграмму, поспешили ко мне и испуганно рассказали, что она подписана министром просвещения Чили, который уполномочил Пенью конфисковать весь археологический материал экспедиции и привезти с собой на «Пинто».

Губернатор был потрясен, капитан «Пинто» бессильно развел руками, патер Себастиан не мог ничего понять. Если Пенья в самом деле наделен полномочиями от министра, никто на острове не сможет ему помешать. Придется экспедиции отдать все добытое археологами из земли за эти месяцы вплоть до последнего кусочка кости и образца древесного угля. Наши чилийские друзья готовы были сделать все возможное, чтобы выяснить, в чем дело, и было решено пригласить профессора Пенью на конференцию круглого стола в маленьком кабинете патера Себастиана. Все от души надеялись, что будет найден выход и материалы экспедиции не конфискуют.

Тем временем о телеграмме прослышали и пасхальцы. Возмущенные, они пришли ко мне и заверили, что никто не имеет права отнимать у меня вещи, купленные у них, они сами распоряжаются своим имуществом. Эстеван и Лазарь особенно волновались за скульптуры, которые я от них получил. Правда, Лазарь считал, что мне достаточно призвать на помощь своего аку-аку, и тогда никто ничего не тронет на моем корабле. Бургомистр страшно расстроился, сознавая, что это он во всем виноват. Но ничего, он пойдет к самому Пенье и скажет, что у меня на борту есть только такие вещи, которые я купил у владельцев, то есть у жителей деревни, что я ни одной находки не присвоил!

— Мы имеем право отдавать и продавать свои вещи, кому захотим, — повторил дон Педро и отправился разыскивать Пенью. Одновременно мы решили, что командир «Пинто» объедет остров со свитой и познакомится с работой экспедиции, а уже потом соберем конференцию. Ведь корабль все равно простоит в бухте больше недели. Пенья со своими студентами совершит верховую экскурсию с Гонсало в качестве гида, а потом они под наблюдением Билла приступят к самостоятельным раскопкам на поляне Тепеу, где в прошлом стояли камышовые хижины.

На следующий день море разбушевалось, накат с ревом разбивался о скалы. Волнение не давало высадиться на берег тем, кто оставался на «Пинто», и не пускало обратно на корабль тех, кто накануне переправился на остров. Последние нашли приют у патера Себастиана, который был для них сказочной фигурой, некоронованным королем острова Пасхи. И они до того замучили старого священника вопросами и фотографированием, что он в конце концов не выдержал и сбежал из дому. Придя ко мне, патер спросил, нельзя ли отправиться на экспедиционное судно — там хоть посидим спокойно, отдохнем от толкучки. Прибой не страшен, найдем кого-нибудь знающего фарватер, и он проведет нас между рифами.

На молу, где кончала свой бег череда высоких бурлящих волн, мы увидели расстроенного бургомистра. Он попросил нас захватить и его, дескать, ему нужно переговорить со мной.

— Присоединяйтесь к нам, дон Педро, — приветливо сказал патер Себастиан, подобрал подол сутаны и, опираясь на руку капитана, шагнул в пляшущий на волнах катер.

Наши уже позавтракали, и стюард пригласил нас к столу, предложив бутерброды. Патер Себастиан любил поесть, а бутерброды с пивом ему особенно нравились. Я тоже на аппетит не жалуюсь и в ряду материальных благ очень высоко ставлю добрую трапезу. Гости составили мне достойную компанию, ели за милую душу, явно наслаждаясь жизнью, хотя корабль медленно покачивался на волнах.

Пиво у нас было в жестяных банках, и патер Себастиан кивком дал понять, что можно дать банку бургомистру, — ведь покупает же он вино на «Пинто». Бургомистр страшно обрадовался и продолжал налегать на бутерброды, подливая себе из банки пива в стакан. Но патер Себастиан понемногу сбавил темп, потом, смущенно улыбаясь, попросил извинения: он не ожидал, что качка окажется такой сильной. Наш капитан проводил его на палубу, подышать свежим воздухом у борта, а дон Педро спокойно положил себе на тарелку новую порцию отличной закуски. Как только мы остались одни, он подвинулся ко мне и, не переставая жевать, повел речь об аку-аку. Мол, уж мне-то нечего бояться, что у меня что-нибудь отберут: разве наши объединенные аку-аку не задержали на целый день большой военный корабль?!

В свою очередь я похвастался шепотом, что узнал от своего аку-аку, какие вещи кроме уже обещанного мне моко хранятся в пещере бургомистра. Полагая, что сходные для некоторых пещерных скульптур Эстевана и Лазаря черты могут быть присущи и каким-то изделиям в пещере бургомистра, я очень приблизительно их описал. Дон Педро опешил и на миг даже забыл про еду. Неужели мой аку-аку побывал в его тайнике? Признав, что я не ошибся, бургомистр стал допытываться: что еще я узнал от своего аку-аку? Больше ничего, ответил я, ведь дон Педро сам собирался до отъезда посвятить меня во все тайны своей пещеры. Он успокоился и примолк. Вошел стюард, принес еще бутербродов. Бургомистр опять наложил себе тарелку, предаваясь дотоле неизведанным радостям холодных закусок. Взялся за банку с пивом и печально посмотрел на меня: пусто. Я как раз хотел выйти на палубу, спросить патера Себастиана, как он себя чувствует, и тут мне на глаза попалась банка с пивом, оставленная стюардом на бочке возле двери. Выходя, я поставил эту банку перед доном Педро, который расправлялся с бутербродами, а пустую выбросил за борт.

Патер Себастиан совершенно оправился на свежем воздухе, и мы разговорились с ним; вдруг из кают-компании донесся вопль ужаса.

В три прыжка я очутился у двери и увидел прижавшегося к переборке бургомистра, который с искаженным лицом и вытаращенными глазами показывал рукой на банку с пивом.

— Кто поставил ее здесь, кто ее поставил! — кричал он диким голосом.

Неужели стюард принес плохое пиво? Нам уже попадались банки с забродившим пивом, может быть, бургомистр решил, что мы задумали его отравить? Я понюхал пиво.

— Кто ее поставил, все банки были пустые, когда ты уходил! — надрывался бургомистр, словно его осаждали духи.

И тут меня осенило: да он, похоже, не заметил, как я заменил пустую банку полной!

— А что, после меня сюда никто не заходил? — спросил я осторожно. — Нет, никто!

— Ну, тогда это мой аку-аку сделал.

Бургомистр и не подумал сомневаться. Вот это аку-аку, он такого еще никогда не видел! Дон Педро поглядел на меня с завистью: невидимый слуга подносит мне пиво, стоит только пожелать! Понемногу он отошел и снова принялся за еду, но все время глядел в оба — не случится ли еще что-нибудь таинственное. Остаток масла он завернул в бумажную салфетку и сунул в карман, после чего, сытый и довольный, вышел к нам на палубу. Тем временем капитан снялся с якоря и осторожно подвел судно ближе к берегу под прикрытие маленького мыса.

Случай с пивом поразил бургомистра куда больше, чем каменные киты и все прочее. И когда мы под вечер, оседлав прибой, съехали на берег, он отвел меня в сторонку и шепотом сообщил, что аку-аку упорно уговаривает его сходить в пещеру и взять что-нибудь для сеньора Кон-Тики. Он и сам не прочь, но сперва надо получить согласие своей бабушки. А я и не знал, что у него есть бабушка! Где же она находится?

— Да там, за Ханга Пико, под цементной плитой у самой дороги, — ответил бургомистр.

Я оторопел, представив себе старую женщину, придавленную упавшей плитой, но тут же сообразил, что покойная бабушка попросту похоронена около Ханга Пико. Бургомистр доверительно объяснил, что днем или при луне ее спрашивать никак нельзя, только в полной темноте. Но он при первом же подходящем случае сходит туда и, если она разрешит, сделает, как велит аку-аку, — наведается в пещеру.

На следующий день мы подняли якорь и вернулись к лагерю в Анакене, а команда «Пинто» приступила к разгрузке. Гонсало повел на экскурсию профессора Пенью и чилийских студентов; им давали объяснения наши археологи, временно оставшиеся без рабочих. Мы вели светскую жизнь: то обед на «Пинто» для всех нас, то прием в честь командира корабля со свитой у губернатора, а затем и в Анакене. Когда в лагерь прибыл Пенья со своей кавалькадой, снова состоялся пир, и гости остались у нас ночевать. Один из студентов-археологов, боливиец, пришел в восторг при виде красной колонновидной скульптуры в Винапу и коленопреклоненного великана у подножия Рано Рараку: он вел раскопки в Тиауанако и тотчас узнал в наших находках типы изваяний, которые видел у себя на родине.

У Пеньи было превосходное настроение, все ему страшно понравилось, однако он потихоньку сообщил мне, что, к сожалению, прибыл с «неприятной миссией» и разыскивал меня, чтобы назначить встречу и обсудить одну весьма досадную телеграмму. Мы назначили встречу и расстались добрыми друзьями.

Дня через два мне передали, что бургомистр просит прислать в деревню джип за «тяжелым мешком с очень важными вещами». Капитан Хартмарк поехал за мешком; он должен был также захватить трех монахинь, которые собирались уезжать на «Пинто» и хотели сперва посмотреть на почти воздвигнутую статую.

И вот вернулся джип, битком набитый монашками и священником с «Пинто», а поверх втиснутого в багажник огромного мешка сидели с непроницаемым видом дон Педро и Лазарь. Гости пошли смотреть идола, а пасхальцы, волоча мешок, явились в мою палатку.

Бургомистр наконец-то поддался! Он побывал вместе с бабушкой в пещере и до сих пор не остыл, чувствовалось сильное возбуждение. Лазарь, напротив, явно чувствовал облегчение и дышал как-то свободнее, убедившись, что не он один посягнул на сокровища родовых пещер.

Сколько страху оба натерпелись, когда погрузили в машину мешок и вдруг услышали, что капитан еще должен забрать монахинь! Но все обошлось хорошо, им сопутствовало счастье.

В мешке отдельно были завернуты пять резных камней, которые Лазарь взял уже из своей второй пещеры, расположенной в Винапу. А еще тринадцать скульптур — лучшие изо всех, что я пока видел на острове, — были из пещеры бургомистра. Одна изображала голову собаки с оскаленной пастью и скошенными дикими глазами, не столько даже собачьими, сколько волчьими или лисьими. Великолепная вещь, я не мог на нее наглядеться. Собак или собакоподобных тварей оказалось несколько, из них одна с такой длинной мордой и вытянутым телом и хвостом, что ее можно бы принять за крокодила, если бы не прямые ноги. Был тут, впрочем, и ползущий моко с широкой головой, огромной пастью и зубчатым гребнем вдоль спины — вылитый кайман; были птицы, птицечеловеки и причудливая каменная голова. Некоторые из скульптур Лазаря тоже поражали своеобразием — например, камень с рельефным изображением двух свившихся вместе змей.

Пасхальцы считали меня всеведущим, поэтому мне надо было строго следить за собой, чтобы глупым вопросом не выдать своего невежества. Но тут я увлекся настолько, что позабыл про осторожность и спросил, а на что, собственно, нужны эти камни. К счастью, все обошлось.

— Они дают силу тем, кого изображают, — взволнованным шепотом ответил бургомистр.

Он взял в руки очень реалистичное изображение омара, вернее, тихоокеанского лангуста — клешни изогнуты под животом, над спинным щитком свисают длинные усы.