Музи был невероятно толст. Он задыхался и постанывал, убирая со стула кипу счетов. Затем предложил Ландеру сесть.
— Что вам предложить? Может, хотите подкрепиться?
— Нет.
Музи осушил бутылку минеральной воды и выудил еще одну из холодильника. Бросил в бутылку две таблетки аспирина и сделал большой глоток.
— По телефону вы сказали, что хотите поговорить со мной по очень важному делу и весьма конфиденциально. Поскольку вы так и не сообщили мне своего имени, вы не возражаете, если я стану называть вас Хопкинс?
— Нисколько.
— Отлично. Итак, мистер Хопкинс, когда человек говорит «весьма конфиденциально», речь обычно идет о нарушении закона. Если это тот самый случай, у нас с вами ничего не выйдет. Вы меня поняли?
Ландер вынул из кармана пачку банкнот и положил Музи на стол. Музи не только не притронулся к деньгам, он даже не удостоил их взглядом. Ландер забрал деньги и направился к двери.
— Минуточку, мистер Хопкинс.
Музи махнул греку, тот подошел к Ландеру и тщательно обыскал его. Потом посмотрел на Музи и отрицательно покачал головой.
— Садитесь, пожалуйста. Спасибо, Салоп. Подожди пока за дверью.
Огромный грек вышел, закрыв за собой дверь.
— Отвратительное имя, — сказал Ландер.
— Да, но он ведь этого не сознает, — сказал Музи, отирая платком лицо. Он сложил пальцы домиком под подбородком и выжидательно посмотрел на Ландера.
— Я так понимаю, что вы — человек с весьма обширными связями.
— На самом деле я весьма обширный человек с гораздо менее обширными связями.
— Мне хотелось бы получить совет…
— Вы заблуждаетесь, мистер Хопкинс, если полагаете, что, разговаривая с арабом, нужно обязательно быть по-арабски многословным и говорить обиняками. Тем более что в большинстве случаев вам, американцам, недостает утонченности, это делает ваше многословие совершенно неинтересным. Моя контора не прослушивается. У вас микрофона тоже явно нет. Так что давайте выкладывайте, что у вас там.
— Мне нужно, чтобы мое письмо доставили начальнику разведки «Аль-Фатаха».
— И кто же это такой?
— Мне это неизвестно. Вы можете это узнать. Мне сказали, что в Бейруте вы можете практически все. Письмо будет запечатано особым образом и должно быть доставлено нераспечатанным.
— Само собой разумеется. — Музи смотрел на Ландера, полуприкрыв глаза тяжелыми веками, словно черепаха.
— Вы думаете, это будет письмо-бомба? Ничего подобного. Вы сможете проследить — с расстояния в десять шагов — как я буду вкладывать письмо в конверт. Вы сможете даже лизнуть полоску клея на клапане конверта, а я потом запечатаю его особым образом.
— Видите ли, я имею дело с людьми, которых интересуют деньги. Те, кого интересует политика, очень часто забывают платить по счетам. А то еще и ухлопают тебя же из-за собственной несостоятельности. Не думаю, что…
— Две тысячи долларов сейчас же и две тысячи — если письмо благополучно найдет адресата. — Ландер снова положил деньги на стол. — И еще. Я бы посоветовал вам открыть номерной счет в банке в Гааге.
— Это еще зачем?
— Чтобы было куда поместить крупный куш в ливийской валюте, если вам вдруг вздумается уйти на покой.
Последовала долгая пауза. Потом Ландер сказал:
— Вы должны понять самое главное: это письмо во что бы то ни стало должно быть доставлено лично адресату, только ему. Нельзя допустить, чтобы оно ходило по рукам.
— Поскольку я не знаю, чего вы хотите, я буду работать вслепую. Конечно, я могу навести кое-какие справки, кое-кого расспросить. Но даже расспросы опасны. Вы ведь, наверное, знаете, что «Аль-Фатах» состоит из множества групп, соперничающих между собой.
— Передайте письмо в «Черный сентябрь», — сказал Ландер.
— Только не за четыре тысячи.
— Сколько вы хотите?
— Восемь тысяч, и сразу. Я сделаю все, что смогу.
— Четыре — сразу, четыре — после.
— Восемь тысяч сразу, мистер Хопкинс. А после — я вас знать не знаю и вы сюда — ни ногой.
— Идет.
— На следующей неделе я отправляюсь в Бейрут. Принесете мне письмо прямо перед отъездом. Можете доставить его сюда седьмого вечером. Запечатаете при мне. Поверьте, я вовсе не хочу знать, что там написано.
В письме сообщалось настоящее имя Ландера и его адрес. Кроме того, в нем говорилось, что он готов внести большой вклад в дело освобождения Палестины. Он просил устроить ему встречу с представителем «Черного сентября» в любой точке Западного полушария. В письмо Ландер вложил чек на 1500 долларов — на покрытие расходов.
Когда Музи брал у Майкла письмо и восемь тысяч долларов, он был так серьезен, будто совершал торжественный обряд. У этого воротилы было одно странное свойство: если ему давали цену, которую он запросил, он держал слово.
Неделю спустя Ландер получил цветную открытку из Бейрута. На ней не было ничего, кроме адреса, и он подумал, может, Музи сам вскрыл письмо и узнал его имя и адрес?
Прошло три недели. За это время он четыре раза улетал из Лейкхерста. А на четвертой неделе ему показалось — и не один раз, а дважды, — что, когда он ехал на аэродром, кто-то за ним следил. Но с уверенностью сказать, так ли это, он не мог. В четверг, 15 августа, был ночной рекламный полет над Атлантик-Сити. Управляемые компьютером бегучие буквы рекламных табло вспыхивали и гасли на необъятных боках его дирижабля.
Когда Ландер возвратился в Лейкхерст и сел в машину, он заметил под «дворником» на ветровом стекле небольшую карточку.
Обозлившись, он вылез из машины и выдернул бумажку из-под «дворника». Опять реклама, раздраженно подумал он. В машине он зажег верхний свет и внимательно рассмотрел карточку. Это оказался билет в бассейн плавательного клуба «У Макси», недалеко от Лейкхерста. На обратной стороне билета было написано: «Завтра в три часа дня сразу мигните фарами один раз, если да».
Ландер огляделся: на тускло освещенной автостоянке у аэродрома никого не было. Он мигнул один раз фарами и поехал домой.
В штате Нью-Джерси немало плавательных клубов. Они хорошо оборудованы, довольно дороги, и у каждого — свои правила и своя клиентура. В клубе «У Макси» посетители в основном евреи, но в отличие от других таких клубов сюда допускают негров и пуэрториканцев, если они хорошо известны хозяевам. Ландер явился в бассейн без четверти три, переоделся в раздевалке со стенами из шлакобетона и лужицами на полу. Солнце, резкий запах хлорки и детский визг напомнили ему о других временах, когда он и Маргарет ходили вместе с дочерьми плавать в офицерский клуб. А потом сидели у бассейна с бокалами прохладительного, и Маргарет держала ножку бокала сморщенными от воды кончиками пальцев, смеялась и встряхивала головой, отбрасывая мокрые волосы. Знала — молодые лейтенанты не могут оторвать от нее глаз.
Но сейчас Ландер был один. Он ступал босыми ногами по бетонному полу и от одиночества особенно остро ощущал неприятную белизну собственного тела и уродство искалеченной руки. Все, что у него было ценного, он сложил в проволочную корзинку и сдал служителю, а пластмассовый номерок засунул в кармашек плавок. Вода в бассейне была неестественно синей, и солнечные лучи, отражаясь от ее поверхности, слепили Майкла.
Он лениво плавал взад-вперед целых полчаса. В бассейне крутилось по меньшей мере штук пятнадцать ребятишек с надувными морскими коньками и камерами от автопокрышек. Несколько молодых пар играли, пытаясь осалить друг друга полосатым пляжным мячом, а у края бассейна какой-то юный культурист — тело его, казалось, состояло из сплошных мускулов — натирал кожу кремом для загара.
Ландер перевернулся на спину и медленно поплыл поперек глубокой части бассейна, стараясь не мешать ныряющим. В небе так же медленно плыло пушистое белое облачко, и, засмотревшись на него, он на кого-то натолкнулся. Сплетенье рук, сплетенье ног… Это была девушка в маске для подводного плаванья. По-видимому, она с увлечением разглядывала дно бассейна и шлепала ластами по воде, не замечая никого и ничего вокруг.
— Ой, извините, — сказала она, удерживаясь в воде вертикально.
Ландер фыркнул, освобождая нос от попавшей туда воды, и поплыл дальше, ничего не ответив. Пробыв в бассейне еще полчаса, он собрался уходить. Он уже взялся за поручни лесенки, когда из воды перед ним снова возникла та девушка. Она сняла маску и улыбнулась.
— Это не вы уронили? Я нашла это на дне бассейна. — И она протянула ему пластмассовый номерок.
Ландер опустил глаза и обнаружил, что кармашек плавок вывернулся наизнанку.
— Вы лучше проверьте, цел ли бумажник и все ли в нем на месте, — сказала она и снова ушла под воду.
Во внутреннем кармашке бумажника Майкл обнаружил чек, который он отправил в Бейрут. Он вернул корзинку служителю и возвратился в бассейн. Девушка тем временем ввязалась в морскую баталию, затеянную двумя малышами; они подняли рев, когда она покинула поле битвы. В воде она смотрелась прекрасно, и Ландер, чувствовавший, как под плавками у него все замерзло и сморщилось, обозлился.
— Побеседуем в бассейне, мистер Ландер, — предложила она и прошла туда, где вода доходила ей до груди.
— А чего вы от меня ждете? Чтоб у меня тут вскочил и я спустил прямо в плавки?
Она не отвела взгляда, только разноцветные искорки плясали у нее в глазах. Пристально глядя ей в лицо, он вдруг взял ее искалеченной рукой повыше локтя, думая, вот сейчас она вздрогнет от отвращения. Ее реакция была неожиданной: он увидел — она ласково ему улыбается. Однако он увидел не все: под водой левая рука женщины приподнялась, пальцы скрючились, словно когти — она готова была нанести удар, если понадобится.
— Можно мне называть вас Майкл? Я — Далия Айад. Бассейн — прекрасное место для беседы.
— А вам понравилось содержимое моего бумажника?
— Это вам должно понравиться, что я им заинтересовалась. Вряд ли вы захотели бы иметь дело с глупой бабой.
— Что вы обо мне знаете?
— Я знаю, кем вы работаете, знаю, что вы были в плену. Вы живете один, читаете допоздна, курите один из самых дешевых сортов марихуаны. Я знаю, что ваш телефон не прослушивается, во всяком случае, «жучков» нет ни на вводе в подвале, ни на столбе рядом с домом. Но я не могу сказать наверняка, чего вы хотите.
Рано или поздно ему все равно пришлось бы это сказать. И дело было не только в том, что он не доверял этой женщине. Даже выговорить это было трудно — все равно что откровенничать на сеансе у психоаналитика. Ну да ладно.
— Я хочу взорвать примерно шестьсот килограммов пластиковой взрывчатки во время матча на Суперкубок.
Она взглянула на него так, как будто он с душевной болью признался в половом извращении, доставляющем ей особое наслаждение. Спокойное, дружеское сочувствие, сдержанное волнение. Добро пожаловать — приехали.
— И у вас нет взрывчатки, правда, Майкл?
— Да. — И спросил, глядя в сторону: — Можете достать?
— Это очень много. И от многого зависит.
Он так резко повернулся к ней, что с волос полетели брызги.
— Я не желаю этого слышать! Мне вовсе не это нужно от вас услышать! Давайте начистоту.
— Если я смогу убедиться, что вы способны это сделать, если я сумею убедить своего начальника, что вы способны это сделать и действительно сделаете, вот тогда — да, я могу достать взрывчатку. Я достану взрывчатку.
— Тогда — порядок. Это по-честному.
— Но мне надо самой все увидеть. Я хочу поехать с вами к вам домой.
— Почему бы и нет?
Они не сразу поехали к Ландеру домой. По графику у него был ночной рекламный полет, и он взял с собой Далию. Пассажир в ночном рекламном рейсе — дело не совсем обычное, так как почти все кресла из гондолы убираются: нужно освободить место для бортового компьютера, управляющего восемью тысячами светоэлементов на боках дирижабля. Но если потесниться, места в гондоле хватало. Фарли, второй пилот, уговорил же всех поступиться удобствами, пригласив на два предыдущих рейса свою подружку из Флориды. Так что теперь он и пикнуть не посмеет, уступит свое место без звука. Оба они — и Фарли, и оператор компьютера — плотоядно облизнулись, когда Ландер усадил Далию в кресло, а потом развлекались, устраивая непристойную пантомиму у них за спиной, в дальнем конце гондолы.
Манхэттен сиял в ночи, словно огромный алмазный корабль, когда они летели над ним на высоте восьмисот метров. Затем они стали снижаться, подлетая к сверкающему венку огней стадиона Ши, где в этот вечер играла бейсбольная команда «Метс». Бока дирижабля превратились в огромные рекламные табло, буквы бежали сверху вниз. «Нам не должно забывать ветеранов нанимать» — это был первый текст. «Сигареты „Уинстон“ вкус имеют…» Здесь текст вдруг прервался, и оператор, чертыхаясь, принялся распутывать перфоленту.
Потом Ландер и Далия смотрели, как в Лейкхерсте ночная бригада механиков в ярком свете прожекторов швартует дирижабль на ночь. И пока рабочие в комбинезонах выносили компьютер и ставили на место сиденья, Ландер и Далия с особым вниманием осмотрели гондолу снаружи.
Ландер показал Далии прочный стальной поручень, идущий снизу по всему периметру кабины. Потом он подвел ее к хвосту гондолы, и они посмотрели, как снимают турбогенератор, питающий светоэлементы рекламного табло. Генератор — массивное, обтекаемой формы, устройство — напоминает очертаниями большеголового речного окуня. Он крепится к днищу гондолы тремя узлами. Надежные крепления могут очень пригодиться.
Тут к ним подошел Фарли с блокнотом в руке.
— Эй, ребята, вы что, тут решили ночку провести?
Далия ответила ему с безмятежной улыбкой:
— Но это все так увлекательно!
— Еще бы! — Уходя, он усмехнулся и подмигнул им обоим.
У Далии горели щеки и блестели глаза, когда они ехали домой с аэродрома.
Дома она с самого начала дала понять, что не ждет от Ландера никаких авансов. Однако она постаралась не дать ему повода заподозрить, что испытывает к нему отвращение. Всем своим поведением она как бы говорила: вот мое тело. Я привезла его сюда, потому что оно может нам пригодиться, только и всего. Но в ее отношении к нему было что-то такое, что невозможно передать ни на одном европейском языке, и это «что-то» очень тонко и ясно говорило о ее чисто физической покорности мужчине. И еще — она была с ним очень, очень нежна.
Там же, где речь шла о деле, она была совсем другой. Ландер очень быстро понял, что, несмотря на несомненное его превосходство в технических вопросах, она ничего не примет на веру. Пришлось объяснять ей план до мельчайших деталей, раскрывая по ходу дела смысл технических терминов. Если она не соглашалась с ним, ее возражения обычно касались отношений с людьми, и он обнаружил, что она прекрасно разбирается в людях и хорошо знает, как ведет себя испуганный человек в минуту опасности. Даже в тех случаях, когда настойчиво возражала ему, Далия никогда не подчеркивала свое несогласие ни жестом, ни мимикой. На лице ее в таких случаях не было ничего, кроме сосредоточенности.
Когда все технические проблемы разрешились, хотя бы в теории, Далия поняла, что главная угроза плану состояла в психической неустойчивости самого Ландера. Он был словно прекрасно отлаженная машина, которой управляет ребенок, одержимый манией убийства. И она решила стать стабилизирующим фактором в его жизни, его опорой. Здесь она уже не могла жить только умом, здесь надо было подключить и чувства.
Шли дни, и постепенно он стал рассказывать ей о себе, только что-нибудь совсем незначительное, не причинявшее ему боли. Иногда по вечерам, когда был чуточку пьян, он без конца жаловался ей на несправедливость военно-морского ведомства и до того ей надоедал, что она уходила после полуночи к себе в комнату, а он так и оставался сидеть перед телевизором, посылая проклятия в экран. Но однажды ночью, когда она сидела на краешке его кровати, он рассказал ей что-то совсем иное, и рассказывал так, словно вручал ей драгоценный дар. Он поведал Далии о том, как впервые в жизни увидел дирижабль.
Он был восьмилетним мальчишкой с вечно разбитыми коленками и стоял на вытоптанной игровой площадке у сельской школы, когда вдруг, взглянув вверх, увидел воздушный корабль. Серебряный гигант развернулся поперек ветра и поплыл над школьным двором, а за ним в воздухе разворачивался шлейф крохотных белых точек, плавно опускавшихся вниз. Это спускались парашютики с шоколадными батончиками «Бэби Рут». Бросившись бежать вслед кораблю, Майкл некоторое время мог оставаться в его тени, ползущей через школьный двор. Другие ребятишки тоже бежали вместе с ним, шумя и толкаясь, в надежде поймать батончики. Они добежали до пашни за игровой площадкой, и огромная тень, теперь уже не гладкая, а волнистая на вспаханной земле, уплыла прочь. Майкл, в своих коротких штанишках, выбежал на поле и упал, ободрав о комья засохшие было ссадины на коленках. Поднявшись на ноги, он стоял и смотрел вслед дирижаблю, пока тот не скрылся из глаз; струйки крови стекали с колен в ботинки, в кулаке был зажат батончик с парашютом.
Майкл говорил словно в забытьи, и Далия, заслушавшись, прилегла на кровать рядом с ним. И когда он погрузился в ее объятия, глаза его были полны детского удивления, а восхитительный свет того давнего дня все еще играл на его лице.
С той ночи он перестал стесняться. Ведь она узнала о его ужасающем замысле и отнеслась к нему как к своему собственному. И тело ее приняло его без иссушающей требовательности, но с бесконечной щедрой добротой. Она не видела его уродства. Теперь он чувствовал, что ей можно сказать все, и он говорил и говорил о том, о чем раньше не мог сказать никому, даже Маргарет. Особенно Маргарет.
Далия выслушивала его излияния сочувственно, с глубочайшим интересом. Она никогда не выказывала ни малейшего признака отвращения или страха, хотя давно поняла, что он может быть опасен: когда он рассказывал ей о некоторых событиях своей жизни, он вполне мог вдруг перенести на нее гнев, который испытывал к тем, кто нанес ему незаживающие раны. Далии было необходимо узнать Ландера как можно лучше, и она изучила его очень хорошо, лучше, чем кто бы то ни было, лучше даже, чем высокая комиссия, расследовавшая его последнюю чудовищную акцию. Следователям пришлось основываться только на бесчисленных документах и фотографиях, Далия же знала все из первых уст.
Разумеется, она изучала Ландера, чтобы использовать его в своих целях, но разве кто-нибудь выслушивает излияния совершенно бескорыстно? Она могла бы стать его добрым гением, если бы ее целью не было убийство. Его абсолютная откровенность и ее собственные умозаключения открыли ей не одно окно в прошлое Ландера. Через эти окна она могла следить, как выковывалось ее смертоносное оружие…
— Майкл, Майкл Ландер, иди к доске и читай свое сочинение. Бадди Ивз, слушай внимательно. И ты тоже, Аткинс-младший. Другие работают, а вы оба только и знаете, что баклуши бить. Увидите, на четвертных контрольных в вашем классе агнцы уж точно будут отделены от козлищ.
Майкла в этот день вызывали еще два раза. Он выглядит удивительно маленьким и жалким, когда идет вдоль прохода между партами. В этой школе нет программы, рассчитанной на особо одаренных детей. Майкла просто переводят из класса в класс досрочно. Ему только восемь лет, а он уже в четвертом.
Бадди Ивзу и Аткинсу-младшему по двенадцати. Они провели перемену, макая второклашку головой в унитаз. Теперь они слушают очень внимательно. Только их не интересует сочинение Майкла. Их интересует сам Майкл.
Поделиться книгой: