-- Теперь второй стих, приятель! -- и снова взялся за трубку.

Певец сперва основательно промочил себе горло, а затем опять затянул песню:

Инструмент мой очень прост,

Эй, простые пастухи, -

Инструмент нехитрый у меня.

Столб высокий да веревка, вот и все, и очень ловко

Управляюсь с ними я!

Пастух Феннел тревожно оглянулся. Теперь уже не оставалось сомнения в том, что незнакомец песней отвечает на его вопрос. Гости вздрогнули, некоторые даже вскочили со своих мест. Юная невеста пятидесятилетнего жениха начала было падать в обморок и, пожалуй, довела бы до конца свое намерение, но, видя, что жених не проявляет довольно расторопности и не спешит ее подхватить, она, дрожа, опустилась на стул.

-- Так вот он кто! -- шептались сидевшие поодаль: название ужасной должности, исправляемой незнакомцем, шепотком пробегало в их ряду. -- За тем и приехал! Это ведь на завтра назначено, в кэстербриджской тюрьме, за кражу овцы... Часовщик, что в Шотсфорде жил... Ну да, мы все про него слыхали. Тимоти Сэммерс его звать... Не было у бедняги работы, видит, дети-то с голоду пропадают, ну, он пошел на ферму, что у большой дороги, да и унес овцу... Да, да, среди бела дня, и сам фермер тут был, и жена, и работник, да не посмели его тронуть... А этот (с кивком на незнакомца, только что объявившего о своем смертоубийственном ремесле) приехал теперь к нам, потому что там, где он раньше служил, работы не хватает, а наш, прежний-то, как раз помер... Наверно, он в том же самом домике будет жить, под тюремной стеной...

Незнакомец в сером не обратил никакого внимания на все эти высказанные шепотом догадки, он только подвинул к себе кружку и еще раз промочил горло. Видя, что никто, кроме соседа у камина, не откликается на его веселость, он протянул свой стакан этому единственному ценителю, а тот в ответ поднял свой. Они чокнулись, меж тем как глаза всех находившихся в комнате неотступно следили за каждым движением певца. Он уже открыл рот, собираясь запеть, как вдруг опять послышался стук в дверь. Но на этот раз стук был слабый и нерешительный.

Всех, казалось, охватил испуг; Феннел в смятении посмотрел на дверь, и ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы, наперекор предостерегающим взглядам встревоженной хозяйки, в третий раз произнести:

Дверь тихонько растворилась, и на коврик шагнул третий пришелец. Он тоже, как и его предшественники, не был никому знаком. Это был небольшой белобрысый человек в добротном костюме из темного сукна.

-- Не скажете ли мне, как пройти в... -- начал он, обводя взглядом комнату и, видимо, стараясь понять, в какого рода компанию он попал; взгляд его остановился на незнакомце в сером, но тут речь его вдруг прервалась, и так же внезапно смолкло и перешептывание гостей, потому что певец, столь поглощенный своим намерением, что едва ли он даже заметил появление нового лица, в этот самый миг во весь голос затянул следующий стих:

Завтра мой рабочий день,

Эй, простые пастухи, -

Хлопотливый день такой.

Парень утащил овцу и за это взят в тюрьму,

Боже, дай душе его покой!

Незнакомец у камина, размахивая кружкой с таким азартом, что мед выплескивался в огонь, как и раньше подхватил глубоким басом:

Боже, дай душе его покой!..

Все это время третий незнакомец стоял у порога. Заметив наконец, что он почему-то молчит и не подходит ближе, гости вгляделись в него с особенным вниманием. И тут они, к изумлению своему, увидели, что он перепуган насмерть: коленки у него дрожали, руки так тряслись, что щеколда, за которую он держался, громко дребезжала; его побелевшие губы раскрылись, глаза были прикованы к развеселившемуся блюстителю правосудия, сидевшему посреди комнаты. Еще миг -- и он повернулся и, хлопнув дверью, обратился в бегство.

-- Кто бы это мог быть? -- спросил пастух.

Но гости, взволнованные своим недавним страшным открытием и сбитые с толку странным поведением третьего посетителя, только молчали в ответ. Каждый невольно старался отодвинуться как можно дальше от грозного гостя, восседавшего посередине, на которого многие готовы были смотреть как на самого Князя Тьмы в человеческом образе, и мало-помалу он оказался в широком кругу, и между ним и другими гостями пролегло пустое пространство:

В комнате воцарилась немая тишина, даром что в ней было не меньше двадцати человек; только и слышно было, как дождь барабанит по ставням, да шипят капли, изредка скатывающиеся из дымохода в огонь, да попыхивает трубка в зубах у незнакомца, приютившегося в уголку у камина.

Внезапно тишина нарушилась. Откуда-то издалека, как будто с той стороны, где был город, донесся глухой пушечный выстрел.

-- Вот так штука! -- воскликнул, вскакивая, незнакомец в сером.

-- Что это значит?.. -- спросило несколько голосов.

-- Арестант бежал из тюрьмы, вот что это значит!

Все прислушались. Звук повторился, и снова все испуганно промолчали, только сидевший у камина спокойно сказал:

-- Говорили и мне, что в здешних местах такой обычай: стрелять из пушки, когда кто-нибудь бежит из тюрьмы, но самому слышать не доводилось.

-- Уж не мой ли это сбежал? -- пробормотал незнакомец в сером.

-- А кто ж, как не он! -- невольно воскликнул пастух. -- И кого ж мы сейчас видели, как не его! Коротышка этот, что только что заглянул в дверь и задрожал как осиновый лист, когда вас увидел и услыхал вашу песню!

-- Зубы у него застучали и дух захватило от страха, -- сказал тесть хозяина.

-- И сердце у него ушло в пятки, -- сказал Оливер Джайлс.

-- И бежать припустился, словно в него выстрелили, -- сказал плотник.

-- Верно, -- медленно проговорил незнакомец, сидевший в углу, как бы подводя итог, -- и зубы у него застучали, и сердце ушло в пятки, и бежать припустился, словно в него выстрелили.

-- Я не заметил, -- сказал палач.

-- Мы-то все удивлялись, чего он вдруг улепетнул, -- дрожащим голосом воскликнула одна из женщин, -- а теперь понятно!..

Выстрелы, глухие и далекие, следовали один за другим через небольшие промежутки, и подозрения собравшихся перешли в уверенность. Зловещий незнакомец в сером встал и приосанился.

-- Кто тут у вас констебль? -- сказал он, не без труда ворочая языком. -- Ежели он тут, выходи.

Пятидесятилетний жених, дрожа, отделился от стены, а невеста его зарыдала, припав к спинке стула.

-- Ты констебль? Присягу принимал?

-- Да, сэр.

-- Приказываю тебе взять себе в подмогу людей и изловить преступника. Он где-нибудь тут поблизости, далеко не успел уйти.

-- Слушаю, сэр, сейчас... сию минуту... только вот жезл возьму. Сбегаю домой и принесу, а тогда и двинемся.

-- Еще чего, жезл! Пока ты его принесешь, преступника и след простынет.

-- А без жезла нельзя, ведь нельзя, а, Уильям? Ну скажите, Джон... и Чарлз Джэйк... ведь нельзя же?.. Нет, нет, на нем королевская корона нарисована, желтая с золотом, и лев, и единорог; ежели я жезл подниму и ударю преступника, значит, это все по закону сделано, значит, мне право на то дано. А без жезла как человека арестуешь? Да без жезла у меня и смелости недостанет; пожалуй, не я его, а он меня сцапает.

-- Я сам слуга короля и даю тебе право, -- возразил грозный блюститель правосудия. -- Ну-ка, вы все, пошевеливайтесь! Фонари есть?

-- Да, да! Есть у вас фонари? Отвечайте! -- повторил констебль.

-- А мужчины, которые посильней, сюда!

-- Да, да! Мужчины, которые посильней, идите сюда, -- повторил констебль.

-- Дубинки какие-нибудь есть? Колья? Вилы? Тащите все сюда.

-- Да, да! Дубинки и вилы -- во имя закона! И возьмите их в руки, и отправляйтесь в погоню, и делайте, как мы велим, потому что мы власть, поставленная законом!

Повинуясь этим указаниям, мужчины зашевелились и вскоре приготовились к погоне. Улики, хотя и косвенные, были достаточно убедительны, и не понадобилось долго объяснять гостям, что их самих можно будет обвинить в соучастии, если они не отправятся тотчас ловить злополучного третьего незнакомца, который, конечно, не мог далеко уйти в темноте и по такой неровной местности.

У всякого пастуха в доме найдется фонарь, да и не один; все фонари поспешно зажгли, и, вооружившись кольями, гости выбежали из дому и гурьбой двинулись по гребню холма в сторону, противоположную той, в которой находился город; дождь в это время, к счастью, несколько стих.

В светелке наверху вдруг жалобно заплакал младенец, быть может, разбуженный шумом, а может быть, потревоженный во сне неприятными воспоминаниями о недавно перенесенном крещении. Эти горестные звуки проникли сквозь щели в потолке, и женщины, сидевшие у стены, обрадовавшись предлогу, стали вставать одна за другой и удаляться наверх, чтобы успокоить ребенка, ибо все совершившееся за последние полчаса привело их в угнетенное состояние духа. Таким образом, через две-три минуты комната опустела.

Но ненадолго. Не успел еще замереть звук их шагов, как из-за угла дома, с той стороны, куда удалились преследователи, показался человек. Он заглянул в дверь и, видя, что в комнате никого нет, тихонько вошел. Это был незнакомец, сидевший у камина и затем выбежавший из дому вместе с остальными. Причина его возвращения вскоре разъяснилась: он протянул руку к ломтю молочной лепешки, лежавшему на полке неподалеку от того места, где он раньше сидел; он, видно, с самого начала хотел захватить ее с собой, да забыл. Он также налил себе с полстакана меду из большой кружки и стоя принялся жадно есть и пить. Он не успел еще кончить, как в комнату столь же бесшумно проник другой человек -- его приятель в пепельно-сером костюме.

-- А, и вы тут? -- сказал вошедший, усмехаясь. -- А я думал, вы пошли ловить преступника.

Цель его посещения тоже немедленно обнаружилась, так как, войдя, он тотчас же стал озираться в поисках соблазнительной кружки с медом.

-- А я думал, вы пошли, -- ответил другой, с некоторым усилием проглатывая пережеванную лепешку.

-- Ну, видите ли, поразмыслив, я решил, что там и без меня народу много, -- доверительно продолжал первый, -- да и погодка не располагает. А потом, что ж, стеречь преступников -- это дело правительства, а не мое.

-- И то правда. Я вот тоже решил, что там и без меня народу много.

-- Да и неохота мне тут по косогорам бегать да по оврагам ноги себе ломать!

-- И мне неохота, сказать по правде.

-- Пастухи-то эти привыкли. Простачки, знаете ли, -- им только скажи, они и рады стараться. Они его и сами поймают и представят мне завтра утром, а мне чего ж беспокоиться.

-- Ну конечно, сами поймают, а нам беспокоиться нечего.

-- Что верно, то верно. Мне-то ведь еще до Кэстербриджа пешком идти, хватит ногам работы. Вам тоже туда?

-- Нет, к сожалению. Мне в ту сторону (он мотнул головой куда-то вправо), и тоже путь неблизкий, хватит ногам работы, пока доберусь до ночлега.

Они допили мед, оставшийся в кружке, сердечно пожали друг другу руки и разошлись в разные стороны.

Преследователи меж тем достигли конца длинного гребня, похожего на кабаний хребет и господствовавшего над этой частью нагорья. Они не составили заранее никакого плана действий, а теперь, обнаружив, что зловещего представителя правосудия больше нет среди них, почувствовали, что без него и не способны составить такой план. Они начали спускаться с холма в разных направлениях, и тотчас несколько человек попало в ловушку, которые природа расставляет для тех, кто решается ночью блуждать по таким гористым местам, где преобладает известковая порода. Склон холма то и дело через каждые несколько ярдов обрывался крутыми осыпями, и, попав ногой в щебень, усеивавший эти спуски, легко было потерять точку опоры, а уж тогда человек стремглав съезжал под гору, роняя фонарь, и фонарь тоже неудержимо катился вниз, до самого подножия, и лежал там на боку, тускло светясь, пока не прогорала его роговая стенка.

Когда все наконец сошлись вместе, пастух, знавший окрестность лучше других, стал во главе отряда и повел его в обход этих предательских спусков. Фонари только слепили глаза тем, кто их нес, и скорей могли послужить предостережением беглецу, чем помочь преследователям в их поисках; поэтому их потушили и, соблюдая молчание и более разумный порядок, углубились в лощину. Это был сырой овраг, густо заросший травой и дроком, -- как раз подходящее место для того, чтобы в нем укрыться от людских глаз; но преследователи тщетно обшарили его весь и наконец поднялись на противоположный склон. Здесь они опять разделились, а немного погодя опять сошлись, чтобы рассказать друг другу о своих успехах. Они встретились возле высокого ясеня, единственного дерева, росшего в этой части нагорья; должно быть, лет пятьдесят тому назад какая-нибудь птица, пролетая, обронила здесь семечко. И тут нежданно-негаданно их взорам предстал тот, кого они искали; сбоку от ствола и сам неподвижный, как ствол, стоял человек, и фигура его ясно вычерчивалась на фоне неба. Преследователи застыли на месте, глядя на него во все глаза.

-- Кошелек или жизнь! -- грозно скомандовал констебль, обращаясь к неподвижной фигуре.

-- Что ты, что ты, -- зашептал Джон Питчер. -- Это не мы должны говорить. Это разбойникам полагается, таким, как он, а мы ведь на стороне закона.

-- Ах ты господи! -- нетерпеливо воскликнул констебль. -- Должен же я что-нибудь сказать! Кабы тебе приходилось за все отвечать, как мне, так, может, и ты бы сказал не то, что полагается! Подсудимый, сдавайся во имя отца и сына... тьфу! -- во имя короля!

Человек, стоявший под деревом, казалось, только сейчас их заметил и, не давая им повода проявить свою отвагу, неторопливо направился к ним. Это и вправду был тот, кого они искали, -- коротышка, третий незнакомец, но теперь в нем не замечалось прежнего волнения.

-- Это вы меня? -- спросил он. -- Мне послышалось, что вы меня зовете.

-- Тебя, тебя, -- отвечал констебль. -- Иди-ка сюда и немедленно садись под арест. Арестую тебя по обвинению в том, что ты самовольно ушел из кэстербриджской тюрьмы, вместо того чтобы сидеть тихо и благородно и дожидаться, пока тебя повесят. Соседи, исполняйте свой долг, задержите преступника!

Услышав, в чем его обвиняют, беглец даже как будто обрадовался и, не говоря больше ни слова, с необыкновенной готовностью отдал себя во власть своих преследователей, а те, сжимая в руках колья, окружили его со всех сторон и повели к дому пастуха.

Было уже одиннадцать часов, когда они добрались до места. Из распахнутой двери падал свет, в доме слышались голоса: видимо, за время их отсутствия произошли еще какие-то события. Войдя, они увидели, что в комнате находятся два тюремщика из кэстербриджской тюрьмы и местный судья, живший в ближнем городе графства; стало быть, весть о побеге успела разнестись по всей округе.

-- Джентльмены, -- сказал констебль, -- я привел преступника. Мы задержали его, рискуя жизнью, но каждый должен исполнять свой долг! Вот он, под конвоем этих дюжих парней, которые оказали мне посильную помощь, хотя и мало чего смыслят в делах правосудия. Эй, вы, введите арестованного! -- И третьего незнакомца подвели к свету.

-- Это кто такой? -- спросил один из тюремщиков.

-- Бежавший преступник, -- сказал констебль.

-- И совсем не он, -- сказал другой тюремщик, и первый подтвердил его слова.

-- Да как же не он? -- изумился констебль. -- А почему ж он так перепугался, когда увидел это самое поющее орудие закона, что тут сидело? -И он рассказал о странном поведении незнакомца в ту минуту, когда он вошел в дом и застал палача за исполнением песни.

-- Не понимаю, -- хладнокровно ответил тюремщик. -- Одно только могу сказать: это не тот, который был приговорен к казни. Он даже и не похож ни капли; тот худой, с темными глазами и волосами и недурен собой, а голос у него такой низкий и звучный, что если хоть раз его услыхал, так на всю жизнь запомнишь.

-- Ах, батюшки, да ведь это тот, что сидел в углу, у камина!

-- Что там такое? -- спросил судья, подходя к ним; до этого он разговаривал с пастухом в другом конце комнаты, расспрашивая его о подробностях. -- Значит, вы его все-таки не поймали?

-- Видите ли, сэр, -- сказал констебль, -- это и есть тот самый, кого мы искали, а все ж таки он не тот, кого мы искали; потому что этот вот, кого мы искали, это не тот, кто нам нужен, -- уж не знаю, понятно ли вам, сэр, я ведь говорю попросту, -- а нужен нам тот, что сидел в углу у камина.

-- Ну, напутали! -- сказал судья. -- Концов не найдешь! Ступайте-ка скорей, ловите того, другого.

Теперь впервые заговорил арестованный. Упоминание о незнакомце, сидевшем у камина, по-видимому, взволновало его больше, чем все, что происходило до сих пор.

-- Сэр, -- сказал он, выступая вперед и обращаясь к судье, -- не ломайте-ка голову над тем, кто я такой. Теперь уж я могу все рассказать. Сам я ни в чем не провинился; все мое преступление в том, что осужденный -- мой родной брат. Сегодня после обеда я вышел из Шотсфорда, где я живу, с тем чтобы пешком дойти до кэстербриджской тюрьмы и попрощаться с братом. Ночь застала меня в пути, и я зашел в этот дом передохнуть и расспросить о дороге. Только я отворил дверь -- - и вдруг вижу: прямо напротив сидит мой брат, про которого я думал, что он сейчас в тюрьме, в камере осужденных. Он сидел вот тут, возле камина, а рядышком, загораживая ему дорогу, так что он и выбежать бы не смог, если б понадобилось, сидел палач, тот самый, что должен его казнить, и еще песню пел про казнь, даже и не догадываясь, кто сидит с ним рядом, а брат ему подтягивал, чтобы не вызывать подозрений. Брат посмотрел на меня с таким отчаянием, словно хотел сказать: . А я так растерялся, что едва на ногах устоял, а потом, уж совсем ничего не соображая, повернулся и бросился бежать.

По тону и по манере говорившего видно было, что он не лжет, и рассказ его произвел большое впечатление на присутствующих.

-- А где теперь ваш брат, вы знаете? -- спросил судья.

-- Нет, не знаю. Я его и в глаза не видал после того, как захлопнул за собой дверь.

-- Это и я могу засвидетельствовать, -- сказал констебль. -- Потому что тут уж мы стали им поперек дороги.

-- А где ваш брат мог бы скрыться? Чем он занимается?

-- Он часовщик, сэр.

-- А сказал, что колесник. Ишь мошенник! -- вставил констебль.

-- В часах-то ведь тоже есть колесики, -- заметил Феннел, -- он, видно, про них думал. Мне и то показалось, что руки у него больно белы для колесника.

-- Во всяком случае, я не вижу оснований задерживать этого беднягу, -- сказал судья. -- Совершенно ясно, что нам нужен не он.