Моргейна тяжело вздохнула.

- Родственница, я могу дать тебе в мужья Ланселета, если ты действительно этого хочешь. Не думаю, что это принесет тебе счастье, но ты достаточно мудра, ты сказала, что не ждешь счастья в браке... Поверь мне, Элейна, я всей душой желаю, чтобы Ланселет женился и уехал подальше от этого двора и от королевы. Артур - мой брат, и я сделаю все, чтобы на него не пала тень бесчестия, - а это неминуемо произойдет, раньше или позже, если Ланселет останется. Но помни, что ты сама попросила меня об этом. И не хнычь, когда тебе придется несладко.

- Клянусь, что выдержу все, что угодно, если только Ланселет станет моим мужем, - сказала Элейна. - Но зачем ты это делаешь, Моргейна? Просто затем, чтобы насолить Гвенвифар?

- Можешь думать так, если хочешь, или можешь поверить, что я слишком люблю Артура, чтобы позволить скандалу уничтожить все, чего он добился, твердо произнесла Моргейна. - Но запомни, Элейна: чары зачастую действуют совсем не так, как ты ожидаешь.

Если в ход событий вмешиваются боги, что могут поделать смертные, пусть даже при помощи чар или заклинаний? Да, Вивиана возвела Артура на трон... И все же это Богиня вершила свою волю, а не Вивиана, и она же не дала Артуру сыновей от его королевы. А когда она, Моргейна, попыталась завершить то, что оставила неоконченным Богиня, отголосок заклинания вверг Гвенвифар и Ланселета в пучину этой позорной любви.

Ну что ж, по крайней мере это она может исправить, если устроит так, чтобы Ланселет вступил в законный брак. Но и Гвенвифар находится в ловушке и, возможно, обрадуется, если кто-то найдет выход из этого тупика.

Губы Моргейны дрогнули в гримасе, слегка напоминающей улыбку.

- Но берегись, Элейна. Мудрые говорят: "Будь осторожен со своими желаниями, ибо они могут сбыться". Я могу дать тебе в мужья Ланселета, но попрошу ответный дар.

- Но что у меня есть такого, что было бы ценным для тебя, Моргейна? Украшений ты не носишь...

- Я не нуждаюсь ни в украшениях, ни в золоте, - сказала Моргейна. Мне нужно иное. У тебя будут дети от Ланселета - ведь я вижу его сына... и она умолкла, ощутив покалывание, какое всегда бывало при проявлении Зрения. Голубые глаза Элейны изумленно расширились. Моргейна почти, что слышала мысли девушки: "Так значит, это правда - я выйду замуж за Ланселета и рожу ему детей..."

"Да, это правда, хоть я этого и не знала, пока не произнесла вслух... Раз я могу использовать Зрение, значит, я не вмешиваюсь в дела, кои следует оставить на усмотрение Богини, и потому-то этот способ и открылся мне".

- Я не стану ничего говорить о твоем сыне, - ровным тоном произнесла Моргейна. - Он должен будет следовать собственной судьбе.

Она встряхнула головой, пытаясь разогнать непонятную тьму видения.

- Я прошу лишь, чтобы ты отдала мне свою старшую дочь для обучения на Авалоне.

Глаза Элейны испуганно расширились.

- Для обучения колдовству?

- Ланселет и сам - сын верховной жрицы Авалона, - сказала Моргейна. Мне не суждено родить дочь для Богини. Если моими стараниями ты подаришь Ланселету такого сына, о котором любой мужчина может лишь мечтать, то взамен ты отдашь мне на воспитание свою дочь. Поклянись в этом - поклянись своим богом.

В комнате сделалось тихо до звона в ушах. Наконец Элейна заговорила:

- Если все так и произойдет и если я рожу сына от Ланселета, то отдам свою дочь Авалону - клянусь. Клянусь именем Христовым, - сказала она и осенила себя крестным знамением.

Моргейна кивнула.

- Тогда и я клянусь, что она будет мне как дочь, которую мне не суждено родить для Богини, и что она отомстит за великое зло...

- Великое зло? - удивленно моргнула Элейна. - Моргейна, о чем ты?

Моргейна вздрогнула и пошатнулась; царившая в комнате звенящая тишина развеялась. Моргейна снова слышала шум дождя за окном и ощущала прохладу покоев. Нахмурившись, она произнесла:

- Не знаю. Я начала заговариваться. Элейна, это нужно делать не здесь. Попроси дозволения отправиться повидаться с отцом, и позаботься, чтобы меня пригласил составить тебе компанию. А я позабочусь о том, чтобы Ланселет был там.

Она глубоко вздохнула и поправила платье.

- Кстати, о Ланселете. Пожалуй, мы достаточно подождали, чтобы он успел покинуть покои королевы. Пойдем, Гвенвифар будет ждать нас.

И действительно, когда Элейна и Моргейна явились к королеве, в ее опочивальне не было никаких следов присутсвия Ланселета, равно как любого другого мужчины. Но когда Элейна на миг оказалась вне пределов слышимости, Гвенвифар взглянула в глаза Моргейне, и та подумала, что никогда прежде не встречала такой безграничной горечи.

- Ты презираешь меня, Моргейна?

"Ну, наконец-то она вслух спросила о том, что мучило ее все эти дни, подумала Моргейна и едва удержалась, чтоб не швырнуть в ответ: - А если да, то не потому ли, что сперва ты презирала меня?"

Вместо этого она сказала, стараясь, чтоб слова ее звучали как можно мягче:

- Я не исповедник тебе, Гвенвифар. И это ты, а не я, веруешь в бога, способного проклясть тебя за то, что ты делишь ложе с мужчиной, который не муж тебе. Моя Богиня более снисходительна к женщинам.

- А должен был бы стать мужем! - вспыхнула Гвенвифар, но тут же осеклась. - Конечно, Артур - брат тебе, и на твой взгляд, он непогрешим...

- Я этого не говорила. - Лицо королевы сделалось столь жалким, что Моргейна не выдержала. - Гвенвифар, сестра моя, тебя никто не обвиняет...

Но королева отвернулась от нее и произнесла сквозь стиснутые зубы:

- Нет. И в жалости твоей я не нуждаюсь, Моргейна.

"Нуждаешься или не нуждаешься, но мне тебя жаль", - подумала Моргейна, но не стала облекать свою мысль в слова. Она не настолько жестока, чтобы бередить старые раны и заставлять их кровоточить.

- Готова ли ты приступить к трапезе, Гвенвифар? Что ты желаешь на завтрак?

"С тех пор, как закончилась война, дела все больше поворачиваются так, будто она благороднее меня, и я - ее служанка", - бесстрастно подумала Моргейна. Это было игрой, и все они играли в эту игру, но у Моргейны она не вызывала негодования. Но многие благородные дамы королевства вполне могли вознегодовать; Моргейне же более всего не нравилось, что Артур принимает это как должное и что теперь, когда войны завершились, Артур решил, что соратники должны войти в его свиту, вместо того чтоб занять свои законные места и снова стать королями и лордами. На Авалоне Моргейна охотно прислуживала Вивиане - ведь эта умудренная годами женщина была живым воплощением Богини, а мудрость и магическая сила возносили ее над всеми прочими людьми. Но она знала, что и сама может овладеть этими силами, если будет достаточно усердна; и возможно, настанет день, когда и к ней будут относиться с таким же почтением.

Но военному вождю страны, - равно как и его супруге, - такая власть не подобала, и Моргейну бесило, что Артур поддерживает при своем дворе подобные порядки, присвоив власть, какая могла принадлежать лишь величайшим из друидов и жриц. "Артур по-прежнему носит меч Авалона. Но раз он не сдержал клятву, данную Авалону, следует отнять у него меч".

Внезапно Моргейне почудилось, будто комната вокруг нее застыла и словно бы расширилась. Моргейна по-прежнему смотрела на Гвенвифар, приоткрывшую рот в попытке что-то сказать, - но в то же время она смотрела сквозь королеву, словно оказалась вдруг в волшебной стране. Все вокруг виделось далеким, маленьким и расплывчатым, и разум Моргейны объяла глубокая тишина. И в этой тишине она увидела незнакомую комнатку и Артура, который спал, сжимая в руке обнаженный Эскалибур. И она склонилась над Артуром - забрать меч она не могла, но зато перерезала серповидным ножом Вивианы шнур, на котором висели ножны. Ножны были старыми: бархат истерся, а драгоценная золотая вышивка потускнела. Моргейна взяла ножны и оказалась на берегу огромного озера, и вокруг не было ничего, кроме шороха тростника...

- Я же сказала, - нет, вина я не хочу, мне надоело вино к завтраку, заявила Гвенвифар. - Может, Элейна найдет на кухне свежего молока? Моргейна! Ты что, собралась падать в обморок?

Моргейна моргнула и перевела взгляд на Гвенвифар. Она постепенно приходила в себя, пытаясь вернуть ясность зрения. Ничего этого не было, она не металась, как сумасшедшая, по берегу озера, сжимая в руке ножны... и все же это место походило на волшебную страну - будто она смотрела на него сквозь воду, подернутую рябью, и все казалось сном, который она однажды уже видела, и нужно было лишь вспомнить его... и все то время, пока Моргейна заверяла королеву и Элейну, что с ней все в порядке, и обещала сама сходить за молоком, если на кухне его не окажется, разум ее блуждал в лабиринтах этого сна... вспомнить бы только, что же ей приснилось, и тогда все будет хорошо...

Но стоило Моргейне выйти на свежий воздух, - невзирая на лето, утро было прохладным, - как ей перестало казаться, будто этот мир готов в любой миг слиться с миром фэйри. Голова раскалывалась от боли, и весь день она находилась под впечатлением своего сна наяву. Если бы только вспомнить... она бросила Эскалибур в озеро, верно, чтобы королева фэйри не смогла им завладеть... Нет, не то, не то... И разум Моргейны снова и снова блуждал по хитросплетениям неотвязного сна.

Но после полудня, когда солнце уже начало клониться к закату, Моргейна услышала пение труб, возвещающих о прибытии Артура, - и весь Камелот засуетился. Моргейна вместе с другими женщинами бросилась на земляной вал, окружающий холм, чтоб посмотреть оттуда, как королевский отряд под реющими знаменами скачет к замку. Рядом с Моргейной стояла Гвенвифар; королеву била дрожь. Гвенвифар превосходила Моргейну ростом, но в это мгновение она показалась Моргейне ребенком - долговязой девчонкой с тонкими белокожими руками и узкими, хрупкими плечами, которая боится наказания за мнимое прегрешение. Она коснулась рукава Моргейны дрожащей рукой.

- Сестра... следует ли моему господину знать об этом? Все уже свершилось, и Мелеагрант мертв. У Артура нет причин начинать войну. Может, лучше, если он будет думать, что лорд мой Ланселет подоспел вовремя, чтобы... чтобы предотвратить... - голос ее сделался тонким, как у ребенка, и Гвенвифар так и не смогла договорить.

- Сестра, тебе решать, говорить ему об этом или нет, - ответила Моргейна.

- Но... вдруг он потом услышит...

Моргейна вздохнула. Почему бы Гвенвифар хоть раз не высказать прямо, что она имеет в виду?

- Если Артуру предстоит услышать нечто такое, что причинит ему боль, он услышит это не от меня; а более никто здесь не имеет права говорить об этом. Но он не может винить тебя за то, что тебя заманили в ловушку и побоями принудили подчиниться.

Но сразу вслед за этим Моргейна поняла, что заставляет Гвенвифар дрожать - поняла так же отчетливо, как если бы собственными ушами услышала голос священника, обращающегося к трепещущей Гвенвифар - к нынешней или к Гвенвифар-девочке? - и вещающего, что женщину могут изнасиловать лишь в том случае, если она сама введет мужчину в искушение, как Ева ввела в грех праотца нашего Адама; что святые великомученицы в Риме предпочитали скорее умереть, чем расстаться с невинностью... Как бы она ни старалась найти забвение в объятиях Ланселета, в глубине души королева верила, что виновна в произошедшем и достойна смерти за то, что была изнасилована, но осталась жить. А раз она не умерла сама, Артур имеет право убить ее... И никакие увещевания не в силах будут заглушить этот голос, звучащий в душе Гвенвифар.

"Она чувствует себя настолько виноватой из-за истории с Мелеагрантом, что уже даже не стыдится своей связи с Ланселетом..."

Гвенвифар дрожала, несмотря на пригревающее солнце.

- Скорей бы он подъехал, чтобы мы могли уйти в дом. Смотри, ястребы кружат. Я боюсь ястребов - мне все время кажется, что они могут на меня наброситься...

- Боюсь, сестра, ты для них крупновата и жестковата, - любезно заметила Моргейна.

Слуги поспешно отворили перед королевским отрядом главные ворота. Сэр Экторий до сих пор сильно хромал после ночи, проведенной в холодном подвале, но это не помешало ему выйти вперед вместе с Кэем. Кэй, исполнявший все это время роль хранителя замка, склонился перед Артуром.

- Добро пожаловать домой, мой лорд и король. Артур спрыгнул с коня и обнял Кэя.

- Что за церемонное приветствие, Кэй, негодник ты этакий? Все ли у нас в порядке?

- Сейчас все в порядке, - произнес Экторий, особенно подчеркнув слово "сейчас", - но у тебя снова есть повод поблагодарить твоего конюшего.

- Это правда, - сказала Гвенвифар, выступая вперед. Ланселет осторожно поддержал ее под руку. - Мой лорд и король, Ланселет спас меня из западни, устроенной изменником, спас от участи, какой не должна подвергаться ни одна христианка.

Артур взял королеву и Ланселета за руки.

- Я, как всегда, благодарен тебе, дорогой мой друг, равно как и моя супруга. Пойдем. Нам следует поговорить об этом наедине.

И, так и не выпуская рук Гвенвифар и Ланселета, он направился вверх, к входу в замок.

- Интересно, что за басню поспешать состряпать для короля эта непорочная королева и прекраснейший из ее рыцарей? - негромко, но весьма отчетливо произнес кто-то из придворных. Моргейна расслышала эти слова, но так и не смогла понять, откуда же они донеслись.

"Возможно, мир - не такое уж безоговорочное благо, - подумала Моргейна. - Теперь, когда они лишились своих обычных занятий, им больше нечего делать, кроме как сплетничать и злословить".

Но если Ланселет покинет двор, злословие утихнет. И Моргейна решила, не мешкая, приложить все усилия, дабы довести дело до конца.

В тот вечер за ужином Артур попросил Моргейну принести арфу и спеть.

- Я целую вечность не слышал, как ты поешь, сестра, - сказал Артур, привлек Моргейну к себе и поцеловал - впервые за очень долгое время.

- Я с радостью спою, - отозвалась Моргейна. - Но когда же Кевин вернется ко двору?

Моргейна с горечью думала об их ссоре; никогда, никогда она не простит Кевину измены Авалону! И все же она, сама того не желая, скучала о Кевине и с сожалением думала о тех временах, когда они были любовниками.

"Просто я устала ложиться спать в одиночестве, только и всего..."

Мысли Моргейны свернули к Артуру и к ее сыну, что находился сейчас на Авалоне... Если Гвенвифар придется удалиться от двора, Артур наверняка женится снова; но пока что не похоже, чтобы к тому шло. И хотя у Гвенвифар никогда не будет детей, возможно ли такое, чтобы их сына, ее и Артура, признали наследником отца? Он унаследовал королевскую кровь по обеим линиям, кровь Пендрагона и кровь Авалона... Игрейна мертва, и огласка не причинит ей боли.

Она уселась на резной раззолоченный табурет, стоявший рядом с троном, и поставила арфу на пол; Артур и Гвенвифар придвинулись поближе и уселись рука об руку. Ланселет растянулся на полу рядом с Моргейной, глядя на арфу. Но время от времени Моргейна ловила его взгляд, устремленный на Гвенвифар, - и читала в глазах Ланселета безудержное желание. Как он может на глазах у всех обнажать свое сердце? Но затем Моргейна поняла, что заглянуть в глубину его сердца может лишь она - для прочих Ланселет был всего лишь придворным, с почтением взирающим на свою королеву и обменивающимся с ней шутками - на правах близкого друга ее супруга.

Когда Моргейна коснулась струн арфы, мир внезапно снова сделался маленьким и далеким, но в то же время огромным и странным; все вокруг утратило форму и очертания. Арфа казалась не больше детской игрушки, но одновременно с этим была чудовищно тяжелой и грозила раздавить Моргейну. Моргейна сидела на каком-то высоком троне и сквозь блуждающие тени вглядывалась в незнакомого молодого мужчину с узким венцом на темных волосах; и при взгляде на него все ее тело пронзило острейшее желание. Их взоры встретились, и словно чья-то рука коснулась самого тайного уголка ее тела, пробуждая жажду обладания... Пальцы Моргейны соскользнули со струн. Ей что-то виделось... Лицо дрогнуло. Мужчина улыбнулся ей. Нет, это не Ланселет, это кто-то другой... Нет, все заволокло тенями...

Сквозь видение пробился звонкий голос Гвенвифар.

- Взгляните! Леди Моргейна! Моей сестре плохо!..

Моргейна почувствовала, как Ланселет подхватил ее и заглянул в глаза и снова, как в видении, тело ее обмякло, затопленное волной желания... нет, это было всего лишь видением. Этого не было. Моргейна растерянно провела рукой по лицу.

- Это дым, дым от камина...

- Вот, глотни-ка.

Ланселет поднес к ее губам кубок. Что же это за безумие? Он едва прикоснулся к ней, и она уже не владеет собой; она думала, что давно забыла его, что все похоронено под тяжестью лет... но стоило Ланселету лишь дотронуться до нее, осторожно и бесстрастно, и вот она снова отчаянно желает его. Так значит, видение было о нем?

"Он не хочет меня. Он не хочет ни единой женщины, кроме королевы", подумала Моргейна, глядя мимо Ланселета на камин. Поскольку было лето, огонь не разводили, и в камине, чтобы он не выглядел слишком мрачным и уродливым, лежал зеленый лавровый венок. Моргейна глотнула вина.

- Извините... мне весь день было как-то нехорошо, - сказала она, припомнив утро. - Пусть арфу возьмет кто-нибудь. Другой, я не могу...

- Если позволите, благородные лорды, - сказал Ланселет, - я спою!

Взяв арфу, он произнес:

- Это авалонская повесть; я слыхал ее в детстве. Думаю, ее сочинил сам Талиесин, - хотя, возможно, он просто переделал более древнюю песню.

И он запел старинную балладу о королеве Арианрод, которая вошла в реку и вышла из нее с ребенком. Она прокляла своего сына и сказала, что у него никогда не будет имени, если только она сама не наречет его, и он хитростью вынудил мать дать ему имя. Она снова прокляла его и сказала, что никогда ему не найти жену - ни среди смертных, ни среди волшебного народа, и тогда он создал себе женщину из цветов...

Моргейна, все еще объятая видением, слушала, и ей казалось, что смуглое лицо Ланселета исполнено невыносимого страдания; а когда он запел о цветочной женщине Бладведд, взгляд его на миг прикипел к королеве. Но затем Ланселет повернулся к Элейне и любезно запел о волосах цветочной женщины, что были сделаны из прекрасных золотистых лилий, и о щеках из лепестков яблони, и об ее наряде, в котором смешались цветы летних лугов - синие, и темно-красные, и желтые...

Моргейна тихо слушала, подперев ноющую голову рукой. Потом Гавейн откуда-то добыл свирель - на таких играли в его краях, на севере, - и заиграл неистовую жалобную песню; печаль звучала в ней, и крики птиц над морем. Ланселет сел рядом с Моргейной и мягко коснулся ее руки.

- Тебе уже лучше, родственница?

- О, да - такое уже случалось прежде, - отозвалась Моргейна. - Я словно проваливаюсь в видение и вижу все вокруг через завесу теней.

- Мать говорила о чем-то подобном, - сказал Ланселет, и по короткой этой фразе Моргейна поняла, как измучили его скорбь и усталость; никогда прежде он не говорил с Моргейной, - да и вообще ни с кем, насколько она знала, - ни о своей матери, ни о годах, проведенных на Авалоне. - Кажется, она считала, что это как-то связано со Зрением. Однажды она сказала, что это похоже на то, будто тебя затянуло в волшебную страну, и теперь ты смотришь оттуда, будто ее пленник; но я не знаю, действительно ли ей случалось побывать в волшебной стране, или это просто такое выражение...

"Но я бывала там, - подумала Моргейна, - и это что-то совсем другое... скорее, так чувствуешь себя, когда пытаешься вспомнить ускользающий сон..."

- Я сам сталкивался с чем-то в этом роде, - сказал Ланселет. Случается иногда, что все вокруг словно расплывается и становится далеким и каким-то ненастоящим... и я не могу просто прикоснуться к окружающим вещам - сперва нужно преодолеть большое расстояние... возможно, это дает о себе знать та частичка крови волшебного народа, что течет в наших жилах... Он вздохнул и потер глаза.

- Помнишь, я дразнил тебя этим, когда ты была еще маленькой? Я звал тебя Моргейной Волшебницей, а ты злилась... Моргейна кивнула.

- Помню, родич, - сказала она. Даже сейчас, когда лицо Ланселета было исполнено усталости, когда на нем появились первые морщины, а кудри тронуло сединой, он все равно оставался для нее прекраснее и дороже всех прочих мужчин. Моргейна в сердцах отвела взгляд; так было и так должно быть - он любит ее как родственницу, и никак иначе.

И снова ей показалось, будто мир затянуло завесой теней; что бы она ни делала, это ничего не изменит. Окружающий мир был не более реален, чем королевство фэйри. Даже музыка доносилась словно бы откуда-то издалека это Гавейн взялся за арфу и запел балладу, которую слышал от саксов, о чудовище, обитавшем в озере, и о герое, который спустился на дно озера и оторвал чудовищу лапу, а затем схватился с матерью чудовища в ее мерзком логове...

- Какая мрачная и страшная повесть, - едва слышно сказала Моргейна Ланселету. Тот улыбнулся и ответил:

- Таково большинство повествований саксов. Война, кровопролитие и герои, искусные в сражении, но безмозглые...

- Но теперь мы, кажется, заключили с ними мир, - заметила Моргейна.

- О, да на здоровье. Я готов уживаться с саксами, - но не с тем, что они называют музыкой... хотя, пожалуй, их истории довольно занимательны, особенно если слушать их долгим зимним вечером, у очага.

Он вздохнул и произнес почти неслышно: