– Товарищ Маркс, товарищ Ленин, товарищ Брежнев, – укоризненно поправляет Любиёва. – И еще товарищ Григорик, наш великий освободитель, и товарищ Банко, председатель ЦК Партии. Однако, похоже, он очень хорошо знает вашу жену.

Петворт смотрит на строгие лица. Портреты хлопают на ветру.

– Насколько мне известно, они виделись только один раз. В кембриджском пабе.

– О, восхитительный Кембридж, – говорит Любиёва. – Он имеет о нем самую лучшую память. Разумеется, ему должно было там понравить. Он так любит историю, что хотел бы завладеть ей единолично. Но почему он так сказал? Он не дурак.

– Понятия не имею, – отвечает Петворт.

– Здесь наш кукольный театр, а вон там – Военная академия, – указывает Любиёва. – А ваша жена, товарищ Петвурт, вы очень хорошо ее знаете?

– Мы женаты тринадцать лет. – Петворт смотрит в окно на массивное строение с колоннадой. На ступенях сидят, зажав под мышкой портфели, бритые слушатели в военной форме и курят.

– Так долго? – удивляется Любиёва. – Однако люди друг Для друга загадки. В моей стране мужчины и женщины редко живут хорошо. Разумеется, у нас есть свобода разводить, и брак Уже не имеет того значения. А в вашей стране как?

– Примерно так же, – отвечает Петворт.

– Может быть, поэтому вы и хотели поехать в Слаку, – говорит Любиёва. – У вас есть какие-то желания, которые вы не смогли делать реальными дома, и вы отправились в другую страну в надежде, что это случится. Я часто так чувствую. Смотрите, вот площадь, где ваша гостиница. Это пляшки Вангьлики, запомните, пожалуйста, потому что вам надо будет находить ее снова. Надеюсь, вам нравится?

– Да. – Петворт выглядывает в окно. Площадь окружают старинные здания: на углу кафе под вывеской «РЕСТОРАНЫ, потом магазин «СПОРТ», дальше «ШЬВЕППИ» и «ГОСТИНИЦА СЛАКА». Посредине скверик: посыпанная гравием площадка под раскидистыми деревьями, рядом – трамвайная остановка.

– Пожалуйста, огляните вокруг себя, видите ли вы аптеку, куда ваш добрый старый друг мог пойти с рецептом? – спрашивает Любиёва из уголка такси. – По-моему, нет.

– Да, странный малый, – отвечает Петворт.

– Интересно, ваша жена тоже думает, что он странный малый? – говорит Любиёва. – Вы называете ее Лотти? Красивое имя. Какая она, ваша Лотти? Тоже милая особа? Хотела бы она такого друга?

– Она темноволосая, очень замкнутая, – отвечает Петворт.

– И еще она курит маленькие сигары, – добавляет Любиёва. – Вот она, ваша гостиница. Разве не превосходная? Теперь видите, что вы – значительный гость?

Гостиница «Слака», к портику которой подъезжает сейчас такси, и впрямь величественное старое здание с ампирным каменным фасадом и многочисленными балкончиками.

– Замечательно, – говорит Петворт.

Стеклянные двери распахиваются. К такси, прихрамывая, спешат два колченогих швейцара. Шофер переключает радио с джаза на хоровое пение и выходит. Петворт тоже собирается выйти, но тут в полутьме машины Любиёва хватает его за руку.

– Товарищ Петвурт, пока вы не вышли, я скажу вам одну штуку, для вашего добра, – говорит она. – Этот странный малый, думаю, вам надо быть немного к нему осторожным. В моей

стране всегда есть люди, которые чего-то хотят. Может быть, он втянет вас в неприятности.

– В неприятности? – переспрашивает Петворт, глядя на нее.

– Я ваш хороший гид и хочу помогать, – говорит Любиёва. – Це знаю, что он задумывает, но всегда лучше быть осторожным. Надеюсь, вы поняли?

– Думаю, да, – отвечает Петворт.

– И я так думаю. – Любиёва прикладывает указательный палец к носу. – Ну что ж, давайте выйдем, и вы увидите вашу замечательную гостиницу.

II

Отель «Слака», расположенный на пляшки Вангьлики, – и впрямь величественное старое здание. Его породили к жизни имперские времена и великие путешественники прежней Европы. Фасад – каменный, портик – широкий, вестибюль – просторный, потолки – высокие, папоротники изумляют своей пышностью. Эрцгерцоги и гусары, герцогини и декольтированные дамы проходили когда-то через эти роскошные залы, под хрустальными люстрами, мимо чувственных статуй по большой лестнице в занавешенные альковы. Однако история не щадит никого и ничего, даже гостиницы. Теперь над регистрационной стойкой висят портреты Ленина, Брежнева и Григорика. Под ними сидит девушка в синей космоплотовской форме. Нынешние постояльцы – свидетельство современной политики. В одном углу тихо беседуют несколько вьетнамок в синих брючных костюмах, с челками на глаза и одинаковыми авторучками в нагрудных кармашках, в другом и громко смеются человек пять негров в развевающихся балахонах. По пути к стойке, над которой написано «РЪГЫСТРАЫІІ», Петворт минует двух солидных мужчин с красными гвоздиками в руках. Оба молча смотрят друг на друга, покуда переводчицы заливаются соловьями. Колченогий швейцар несет багаж Петворта. Стойку обступили полные женщины (частью – крашеные блондинки), в зеленых и розовых платьях, с огромными чемоданами. Они с любопытством смотрят на Петворта.

– Ивановы, – объясняет Марыся. – Проталкивайтесь мимо них, проталкивайтесь. Они любят водить у нас отпуск, мы такие дешевые. Однако вы – значительный гость.

За стойкой сидит девушка в синем форменном жакете, ее темно-рыжие волосы веером расходятся от головы и густо залиты лаком. Она смотрит на гостей без всякого интереса.

– Хэлло, дарлинг, – говорит Любиёва. – Это профессор Петвурт, резервация от Минъстрата культури, подтверждение здесь.

– Петфурт? – переспрашивает девушка и, вынув из прически ручку, ведет ею по колонке в большом гроссбухе. – Та, Перверт, вот. Пассипоти.

– Она желает ваш паспорт, но вы не давайте, – говорит Любиёва. – Давайте мне. Я их знаю, это такие бюрократчики. Ну, дарлинг, скажи, насколько ты хочешь его взять?

– Завтра, – отвечает девушка. – Надо регистровать в милиции.

– Нет, дарлинг, слишком долго, – говорит Любиёва. – Я тебя не люблю. Ты можешь устроить, сделай мне добро. Он завтра едет в Минъстратii культури, без паспорта его не пропустят.

– Может быть, – отвечает девушка. – Попытаюсь.

– Товарищ Петвурт, не забудьте, придите через три часа и возьмите у нее паспорт, – говорит Любиёва. – Помните, здесь вы без паспорта не существуете. А вы ведь хотите существовать? Оно приятнее.

– Вот, Перверт. – Девушка с залакированными волосами протягивает ему бланк. – Мне нужно сведений.

– Это не по-английски, он не понимает, – говорит Любиёва – Мы заполним вместе. Пишите: фамилия, адрес, место рождения, сколько лет… ой, неужели, никогда бы не подумала. Теперь откуда вы приехали, Лондон, так ведь, и сколько пробудете, три ночи. Куда вы едете потом, это я скажу: Глит. Записывайте по буквам, Г-Л-И-Т. Остальное она напишет сама. Вот, дарлинг, всё гуд?

Девушка вынимает из прически карандаш и проверяет бланк.

– О'кей, хорошо. Теперь, Перверт, эту карточку я пишу для вас, это ваша гостиничная идентьяыii, ja? Только по ней получаете ключ. Если теряете, новую не даем. А без нее ни ключа, ни завтрака, запомните.

Петворт берет карточку, на которой написано «Э. Перверт» и номер комнаты, а на обороте: «Bienvenue a Hotel SLAKA, une Hotel «COSMOPLOT». Services gratuits: transports du bagages jusqu'а et depuis la chambre; brosses a habit, aiguilles, fils; information sur la tempйrature de l'air» [11].

– Спасибо, – отвечает он.

– Дарлинг, проверь, любит ли его кто-нибудь, – говорит Любиёва. – Есть ли ему письма?

Девушка с залакированной прической обозревает ячейки для почты.

– Одно письмо.

– Ой, из Слаки? – удивляется Любиёва. – У вас есть здесь еще добрые старые друзья?

– Нет. – Петворт убирает письмо в карман. – Ума не приложу, кто знал о моем приезде.

– Наверное, какая-то красивая девушка, которая про вас памятует, – говорит Любиёва. – Теперь всё хорошо? Вам что-нибудь надо? Может быть, вы хотите позвонить жене, вашей темноволосой леди? Если так, скажите мне. Тут есть определенные правила, они такие бюрократчики. Надо заказывать заранее.

– Да, я хотел бы ей позвонить, – говорит Петворт.

– Ну да, вы должен передать ей страстный привет Плитплова. Я договорюсь, пока вы будете наверху. Пожалуйста, запишите номер.

Девушка с залакированной прической грохает на стойку тяжелый ключ.

– Сисси фунвси форси! – кричит она рослому лысому портье. Тот подходит, берет ключ и обвешивается багажом Петворта.

– Гидам нельзя подниматься наверх, – говорит Любиёва. – Так что вы не торопите, помойтесь, чего хотите, ая посижу здесь в креслах и еще почитаю писателя Хемингуэя. Потом вы спускаетесь, и мы занимаем дела.

– Делом? – переспрашивает Петворт.

– О, разве вы не хотите получить деньги? – кричит Любиёва. – И программу? Сказать замечания и возражения? Ой, идите быстрее, не то снова останетесь без вещей. Смотрите, он уже в лифте, скорее!

Петворт протискивается через толпу у регистрационной стойки. Полные, сильно надушенные «Ивановы» пялятся на него, хоть и непонятно, что их пленило: внешность или обвислый европейский костюм. У лифта большие бронзовые двери, украшенные барельефами, на которых изображен счастливый труд колхозников и рабочих. Портье держит дверь, чтобы лифт не закрылся. Петворт входит: из больших зеркал на него смотрят три Петворта в мешковатых костюмах «сафари» и практичных ботинках на толстой подошве. Двери медленно, судорожно закрываются, скрывая от взора мир туристов, гидов и делегаций. Лифт, скрежеща и дергаясь, ползет вверх – пышность убранства явно несоразмерна уровню технологии. Двери открываются, являя взорам мир верхнего этажа: безмолвный коридор с ковровой дорожкой посредине, вдоль стен – мраморные пьедесталы, на которых расположились вазы с искусственными цветами. За старым деревянным столом сидит на старом деревянном стуле пожилая горничная в белом переднике и наколке, в черных носках и белых туфлях без каблука. Она поднимает глаза от книжки, чтобы взглянуть на новоприбывших.

Портье ведет Петворта к двери красного дерева с табличкой «654» и трижды поворачивает ключ. Внутри большая затхлая прихожая, больше чем целый гостиничный номер в Бейсу-отере, однако из всей меблировки здесь – вешалка для шляп, на которой болтаются несколько «плечиков», зеркало и коврик для вытирания ног. Еще одна дверь красного дерева ведет в роскошную спальню с высоким потолком и двумя окнами на балкон. За окнами видны трамваи и неоновые вывески: «СПОРТ» и «РЕСТОРАНЬ». У одной стены поместился ампирный диван, у другой – стол, в стиле раннего классицизма увенчанный розами в хрустальной вазе. Напротив кровати, скорее трех-, чем двуспальной, расположилось трюмо. Потолок расписан аляповатыми нимфами – они резвятся вкруг бронзовой люстры, похожей на перевернутый куст. На стене слабый, несколько эротический перьевой рисунок с изображением женской ноги и подписью: «Salon Damenschuh um 1890» [12]. Всё остальное убранство составляют зеркала: примерно двадцать Петвортов и лысых портье лихорадочно мечутся во всех направлениях. «Камарадьяку», – говорит портье, открывает еще одну дверь красного дерева и щелкает выключателем. Свет озаряет просторное святилище, где расположились троновидный унитаз, биде и огромная ванна, к которой ведут выложенные плиткой ступени. Петворт растерян: очень странно при новой уравнительной идеологии получить больше пространства, чем когда-либо в гостинице, и даже больше, чем способно заполнить его «я»; непонятно, как в пролетарском мире вознаградить портье и горничную, которая заглядывает в дверь. Хорошо, что у него нет денег: Петворт лезет в пакет, достает блок сигарет, открывает и вручает по пачке горничной и портье. Портье кладет большой ключ на столик в стиле раннего классицизма и мрачно смотрит на пачку; горничная без энтузиазма убирает свою в карман передника. Потом они уходят, предоставляя Петворту, уж как сумеет, занимать обширное пространство.

Он оглядывается. Комната уже не такая, как в первый миг, словно поспешила подстроиться под его внутреннюю пустоту. При ближайшем рассмотрении великолепие оказывается несколько ущербным. Определенно пахнет пылью. В бархатных гардинах живет моль. В розах на столе уже начался процесс растительного разложения. По стене, напротив кровати, бежит большая трещина, вторая пролегла на потолке между двумя резвыми нимфами. Ночник завалился за диван. Карниз висит на одном гвозде. Зеркала тусклые, в трещинках и зеленых разводах. Рамы плохо пригнаны, из-за окон доносится дребезжание трамваев. Мигающий неоновый свет от вывесок «СПОРТ» и «РЕСТОРАНЫ бьет прямо в комнату. Петворт крутит ручку огромного, с шарманку, радиоприемника, однако работает только один канал, на всех остальных слышится треск. Выключатель в ванной послушался портье, но почему-то не слушается Петворта, и приходится оставить дверь открытой. Большой европейский унитаз с широким уступом, позволяющим человеку научно обозреть одно из главных достижений трудового дня, снабжен американским дополнением – полоской с надписью «САНИТЬЯЫІІ», избавившей кого-то от необходимости его мыть. Когда Петворт спускает брюки и садится, на голову ему с высокого потолка начинает капать вода. Когда же он тянется к держателю за туалетной бумагой, то обнаруживает, что она (в отличие от информации о температуре воздуха) в список услуг не входит. Треснутое зеркало над раковиной смотрит на Петворта, словно смеясь над его незадачей; тем же, вероятно, занят наблюдающий за ним через экран сотрудник ХОГПо.

Да, думает Петворт, сидя на толчке, есть люди, которые любят путешествия, и те платят им взаимностью: выключатели всегда работают, ключи не застревают в замках, телефон оказывается исправным. А есть люди, которые тоже путешествуют, но путешествия к ним не благоволят: из кровати выскакивают пружины, дверцы платяного шкафа либо не закрываются, либо, чаще, не открываются после того, как ты повесил в них одежду, лампочки перегорают, туалетная бумага кончается. Восседая напротив невидимого сотрудника ХОГПо, Петворт думает, что относится ко второй категории. Он лезет в карман за листком бумаги, который разрешил бы его затруднения. Там слепо отпечатанное пригласительное письмо и валютная декларация. Еще там его гостиничная идентьяыіі, на обороте которой написано: «Добро пожаловать в Слаку, город искусства и деревьев, цветов и цыганской музыки. Без сомнений, все будут довольны своим местопребыванием в этом замечательном городе. В гостинице «CJIAKA» не преминьте также посетить: ***РЕСТОРАН «СЛАКА», где предлагаются такие деликатности наших кухмистеров, как кырбп чурба (баранина, протушенная в горшочке), cоtelette du porc (свинская отбивная), саркп банату (паштет из овчины) и знаменитое мясо по-боярски, оживленное фольклоровыми песельницами и типичным оркестром; ***НОЧНОЙ КЛУБ «ЗИП-ЗИП»: персоналы, наряженные крестьянами с гор, и всенародно славимые актерки исполняют зажигательные песни, пляски и художественный стрып-тиз; ***БАРРЪІІ «РОМЭН»: персоналы в цыганских костумах и особливые напои, как пьяные, так и безалкоголические». Еще есть письмо, которое он только что забрал внизу: конверт с официальным гербом. Похоже, его распечатали и снова заклеили, хотя, возможно, это обман зрения. Внутри тисненая карточка от мистера и миссис Стедименов с приглашением мистеру Э. Петворту отобедать у них завтра вечером, дабы познакомиться с мистером Э. Петвортом. Карточка слишком твердая, конверт слишком жесткий. По счастью, есть еще вчерашний счет из отеля в Бейсуотере, который подходит по всем параметрам.

Он моется без мыла (это одна из тех европейских стран, где считают, что давать людям мыло – опасно) и возвращается в спальню, где на темном потолке по-прежнему вспыхивают неоновые отсветы. Гостиничные номера всегда наводят тоску и беспокойство; у Петворта тревожно на сердце. Он уже не потерян, а нашелся. У него два чичероне, но каждый советует опасаться другого. Вынимая из синего чемодана пижаму и раскладывая ее на трехспальной кровати, Петворт пытается вспомнить Кембридж, какой-нибудь случай, когда Плитплов, этот обладатель птичьего профиля, действительно общался бы накоротке с его темноволосой женой. Однако в памяти всплывают только прочитанные и прослушанные лекции, ленчи в колледже, вечеринки в преподавательских номерах, короткая прогулка на лодке, более долгий визит в паб. Надевая чистую рубашку, он думает о Любиёвой, строгой, но веселой, настороженной, но смеющейся, ждущей его сейчас внизу в своей мохеровой шапочке, заботливой, но пытливой, взявшей под контроль его багаж и знакомства; они доносят своему начальству, мы – своему. Убирая портфель, нагруженный Хомским и Чаттаном, Лайонсом и Фоулером в шкаф (который, ясное дело, не закрывается), он силится придумать, ради чего сюда могли пригласить его или даже другого Петворта, из другого университета, полнолицего и в очках, специалиста в совершенно другой области; однако в голову решительно ничего не приходит. Зеркала поблескивают; зеркала, которые в этой стране могут быть очень опасны. Плитплов вылезает из такси, Любиёва проверяет его почту. Огни утомленно вспыхивают на потолке. Петворт обводит взглядом комнату и узнает в ней, за всем великолепием и простором, истинный гостиничный номер, подходящий пейзаж для одиночества и тоски, внешнюю архитектуру под стать заключенному в ней внутреннему миру.

Петворт подходит к окну и смотрит на город, которому себя обрек. Между стеклами бьется пленная пчела. Внизу мощеная площадь, всё тихо, только дребезжат трамваи. На остановке входят и выходят немногочисленные пассажиры в пальто и плащах. На улице под вывеской «РЕСТОРАНЬ» скучают несколько столиков. Два мальчика покупают воздушные шары у продавца на углу. Рядом другой торговец предлагает газеты и журналы с импровизированного лотка, установленного на велосипедных колесах, но покупателей не видать. Бритые военные из Академии, сжимая под мышкой портфели, беседуют с группой девушек в темных жакетах поверх ситцевых платьев – Петворт уже не припомнит, когда так одевались в Англии. По другую сторону площади – высокие дома с причудливыми островерхими фронтонами, внизу у них безликие магазинные фасады, маленькие неоновые вывески гласят: «ЛИТТІ» и «ФИЛИАТАЫІІ». Дальше, на фоне гаснущего неба чернеют восточного вида купола, возможно, крыши правительственных зданий. Пыльный ветер метет по улице, шевеля гравий. Дальше по улице полощутся на ветру строгие Маркс и Ленин, Брежнев, Григорик и Ванко, исполненные глубоко исторического прозрения. Продавец воздушных шаров уходит, забрав товар, торговец прессой складывает лоток, так что тот превращается в велосипед, и уезжает. Петворт поворачивается, берет ключ и выходит через прихожую в коридор.

Там тоже уже сумерки. Из ламп по стенам сочится тусклый желтый свет, искусственные цветы мрачно торчат из каменных ваз. Петворт не без труда запирает номер; пожилая горничная стоит в нескольких шагах от двери, словно ждала, когда он выйдет. Она смотрит, как он вызывает лифт и входит в зеркальную кабину. Кнопки загадочны; Петворт нажимает нижнюю, лифт едет вниз, останавливается, двери приоткрываются, так что на мгновение видно огромный зал. Играет музыка, пары танцуют, мужчины в военной форме, девушки в платьях с люрексом. Кабина снова едет вниз, и вот перед Петвортом знакомый вестибюль: лысый портье курит, мигает вывеска «ЛИТТІ», у регистрационной стойки толпятся арабы в бурнусах. В кадках растут огромные папоротники, в красных пластиковых креслах сидят люди и читают «Пъртьш Популятш». На одном из кресел лежит серая сумка и «Мужчины без женщин» Хемингуэя, однако Марыси Любиёвой нигде, совершенно нигде не видно. Петворт садится в соседнее кресло; мужчина справа опускает газету.

– Вы – англичанин, вижу по вашей обуви, – говорит он. – Я имею научную степень и безупречный вкус. Если вас интересует антиквариум, я знаю очень хороший за доллары и за фунты.

Рядом садится человек в плаще и большой шляпе.

– Нет, спасибо, – отвечает Петворт.

– Мой трамвай, – говорит обладатель безупречного вкуса и вскакивает. Позади регистрационной стойки открывается дверь с надписью «ДИРИГЪЯЫП», и выходит девушка в мохеровой шапочке.

– Ой, товарищ Петвурт! – весело кричит Марыся Любиёва, направляясь к нему. – Только минута, как вы вышли, и вот вы снова здесь. Нравится ли вам комната, там есть комфорт?

– Комната прекрасная, даже слишком большая, – отвечает Петворт.

– Я говорила, вы очень значительный гость. Это наша лучшая гостиница, поблизости от правительственных зданий. Все официальные фигуры приезжают сюда делать дела и развлечения. Петвурт, Петвурт, я попыталась устроить ваш телефонный звонок. Тут такие бюрократчики! Мне пришлось указать час, вы можете звонить только в это время. Я сказала, сегодня в одиннадцать ночи, вам это хорошо?

– Очень хорошо, – отвечает Петворт.

– Ну, будем как официальные партийные фигуры, занимать дела? – Любиёва снимает с кресла Хемингуэя и садится. Мужчина в плаще и большой шляпе пересаживается на кресло ближе.

– Может быть, выпьем? – предлагает Петворт. – Я вижу, в гостинице есть бар.

– Ой, вы уже знаете? – восклицает Любиёва. – Думаю, вы ревизовали всё важное. Значит, вы любите делать дело и выпивать одновременно?

– Если вы не торопитесь, – добавляет Петворт.

– Петвурт, в моей стране мы всегда ставим работу выше личного, – говорит Любиёва. – Вот почему у нас такой быстрый экономический рост. Вы – моя работа. Если вам надо в бар, значит, я должна идти с вами.

– Это совершенно не обязательно… – начинает Петворт.

– Товарищ Петвурт, вы не подумали, что я немножко дразню? – Любиёва встает и хватает его за руку. – Хотите бар с цыганами? Это здесь, вниз по лестнице. А с кем вы говорили, пока я была в диригъяыіі? Нашли друга?

IІІ

Итак, Петворт и его гид спускаются по ступеням в темное, сырое, сводчатое помещение – вероятно, бывший погреб. Теперь, как многие погреба в современном мире, он превращен в место увеселений. Узкий каменный коридорчик озарен приглушенным красным светом и ведет к низкому дверному проему, тяжелой портьере, гардеробщице и витой чугунной вывеске «Баръп Ромэн». За портьерой сам бар, оформленный в цыганском стиле. Стены расписаны сценками из привольной кочевой жизни: цыган играет на скрипке, пастушок – на дудочке. В нишах стоят красные столики под красными клетчатыми скатерками, на них маленькие красные лампы под маленьким красными (тоже клетчатыми) абажурами. На официантках, которые обслуживают посетителей, маленькие красные клетчатые платья. Сами посетители – по большей части серьезные мужчины в темных костюмах – пьют в одиночку или большими, делового вида компаниями. Видимо, здесь румынская нефть пьет с русским зерном, албанские маслины – с вьетнамским рисом. В одну стену вмонтирована половина цыганской кибитки, превращенная в стойку бара; неулыбчивый бармен в пестром цыганском наряде медленно смешивает напитки. На высоких табуретах у стойки – единственный оазис веселья: здесь расположились рядком девицы в ярких платьях, с серебристыми тенями на веках. Они пьют, хихикают, болтают ногами.

– Ну вот, очень типично, – говорит Любиёва, когда они садятся в одну из ниш. – Разумеется, такие места рассчитаны натуристов, поэтому напитки дороги. Но, может быть, вам это будет очень интересно, потому что вы – иностранец. И здесь есть возможность получить ваши любимые западные напитки. Чего вы хотите? Может быть, джинитоники или коктейль?

– Нет, я предпочел бы что-нибудь здешнее, – отвечает Петворт, закуривая. – Люблю пробовать местные напитки.

– А еще, я вижу, вы любите курить. – Любиёва расстегивает длинное серое пальто. Под ним длинное серое платье. – Интересно, что еще вы залюбите, прежде чем покинуть мою страну? Сперва вы ко мне обнимаетесь, потом хотите выпить, теперь курите. Хотела бы я знать, не будет ли мне от вас нервотряпка?

– Не думаю, – отвечает Петворт.

– Ну, хорошо, что вы желаете слакский напиток, – говорит Любиёва. – Может быть, это значит, что вам у нас уже нравится. Ну, скажите, чего бы вы хотели? Персиковый коньяк, мы зовем егоротьвитіі, или водька?

– Ротьвитіі я уже пробовал, – отвечает Петворт. – Так что пусть будет водка.

– О, конечно! – восклицает Любиёва. – Вы пробыли здесь целых четыре часа и, разумеется, попробовали ротьвитіі. Ладно, водька, скажите мне, какую вы хотите? Простую или ароматичную? Ароматичная из бутылки, в которой лежит длинное растение, никогда не пробовали? Тогда я вам закажу. Очень жалко, что нет музыки, здесь часто бывает цыганская музыка, но даже наши цыгане любят немного отдыхать в воскресенье. Вы не скучаете?

– Ничуть, – отвечает Петворт, окидывая взглядом посетителей в костюмах, сумрачного бармена, девиц на высоких табуретах.

Девицы довольно интересные. Две из них блондинки со взбитыми волосами, на них белые блузки с глубоким вырезом, узкие черные юбки и сапоги с украшенными голенищами, три другие – жгучие блондинки; на этих облегающие бархатные платья, чулки в сетку и туфли на высоких каблуках. Все пятеро заразительно смеются, оглядывают посетителей и болтают длинными ногами.

– Вам тоже водку? – спрашивает Петворт.

– Нет, мне только шъвеппіі, – говорит Любиёва. – Иногда я люблю сильные напитки, но сегодня мы должны делать наше дело, и мне нужна крепкая голова. К тому же другие гиды могут заметить, что я пью сильные напитки с официальным иностранным гостем.

– А что вот эти девушки, они тоже гиды? – спрашивает Петворт, указывая на девиц возле барной стойки.

Любиёва со смехом шлепает его по руке.

– Ах, Петвурт, Петвурт, неужели вы думаете, что я – одна из них? Разве вы не видите, кто это? Они – разлюбезные дамы.

– А, понятно, – говорит Петворт.

– Тоже в своем роде гиды, – продолжает Любиёва. – Разумеется, на самом деле их не должны пускать. Но это хорошая гостиница, здесь живет много иностранных гостей, которые приехали без жен, и мы не хотим, чтобы им было скучно. А вот и наша официантка. Может быть, вы хотите сами сделать заказ? Мне кажется, вы очень хорошо говорите нашим языком.

– Нет, нет, отнюдь, – отвечает Петворт.

– Хоть вы и лингвист? – смеется Любиёва. – Ладно, сейчас я закажу, а вы следующий раз, запоминайте. Видьки франьтишка, та, ей шьвеппии, фролики, слибоб.

– А, та, – отвечает клетчатая официантка.

– Вот видите, совсем просто, – говорит Любиёва. – Главное запомнить, что существительные кончаются на «и», иногда на два или на три, хотя есть много исключений. У нас один язык разговорный и один книжный. Падежей вообще-то всего три, но иногда семь. Слова изменяются по падежам, но иногда нет. В городе и в деревне говорят по-разному, и по районам тоже, потому что у нас была такая сложная история. Корни немножко романские, немножко германские, немножко финно-угорские. Так что все совсем просто. Думаю, скоро вы будете говорить очень-очень хорошо.

– Сомневаюсь, – отвечает Петворт.